Дуэтом

***

Фотостудия. Холодный яркий свет из прожекторов. Идеально белые стены. Три, установленные с каждого ракурса на штативе на одну высоту, камеры. В центре кадра - лакированное, черное, слегка потрёпанное временем и уже исчерченное трещинами фортепиано. Немного выцветшие, пожелтевшие клавиши, педали с медленно слезающей позолотой. Небрежно распахнутые ноты и пошарпанный табурет на одной ножке. На клавишах обессилено лежат две худые ладони с длинными, тонкими пальцами. Чуть выше, на запястьях, кольцом обвиваются рукава белой рубашки и пиджака. Сильные руки, широкая спина. Резко расслабившийся после долгого напряжения силуэт. Наклонённая набок голова. Спадающая через центр лба набок одинокая чёрная прядь. Расстегнутые верхние пуговицы рубашки, открывающие белоснежную кожу. Идеальная тишина. Вспышка. Щелчок. Ещё вспышка. И еще щелчок. –Наклоните малый свет ближе к лицу– Властный женский голос из затемнённого угла. Шань подкручивает рычажок мощности и наклоняет свет. Идеально отогнутый локоть, точное определение градусной меры. За два года работы с камерой и светом он знает, как сделать любую фотографию достойной обложки журнала. –Всё равно что-то не то. Вскинь голову ещё раз- Высокая женщина в водолазке тихо стучит пальцами по собственному локтю. До сих пор обездвиженный, будто бы застывший во времени Тянь резко дергает головой вверх, затем вновь опуская. Чёрные, блестящие в ярком свете, волосы перекрывают левый глаз. Вновь щелчок камеры. Рыжий знает, насколько долог и кропотлив процесс создания качественных фото. Лия –требовательный редактор, и не дай бог что-то будет не так на снимке, которому предстоит красоваться в альбоме с новой коллекцией. Пускай Шань сейчас и не фотограф, он уже провёл на площадке три часа. И за это время удачных снимков Хэ в разных локациях было на вскидку штук двадцать. Только несчастное фортепиано никак не удавалось запечатлеть в идеале. –Нет, ты совершенно не подходишь в эту локацию– Женщина тяжело вздыхает. Мо прикрывает глаза. Полтора часа они пытаются отснять кадры возле инструмента. Меняли уже несколько костюмов, меняли свет, меняли позы, наверное, уже всё что можно было, меняли. –Слишком много напыщенности и фальши. Я не вижу в тебе музыканта, только что сыгравшего шедевр, Хэ Тянь– –Наверное потому, что я не умею играть на пианино– Цедит чуть ли не сквозь зубы брюнет, возвращая голову в естественное положение. Чёлка падает привычными лохмотьями на весь лоб. Взгляд серых глаз по прежнему уставший и раздражённый. –Меня это не волнует. Где ты прикажешь мне искать модель за три дня до анонса коллекции? Мы пробовали снять каждого в этой идиотской студии!– Женщина резко вздергивает голову. Словно две испуганные птицы замываются вверх ее руки. Шань выключает свет, складывая длинную рукоятку того. –У нас и без этого достаточно снимков– Огрызается Тянь, поднимаясь с стула и разминая руки. Шань доведёнными до механизма движениями складывает и убирает в коробку свет. Идёт к следующему, помочь другому ассистенту. Лия с Хэ обмениваются ещё парочкой колких фразочек, после чего Тянь удаляется в гримерку: снимать костюм и смывать макияж. Женщина качает головой, бурча себе под нос что-то вроде «и зачем я с ним работаю» и выходит из студии. Второй ассистент уносит оборудование в подсобку. Пианино. Рыжий. Рыжий. Пианино. Вечный и неделимый на протяжении последних двух лет дуэт. Сначала слушал его тихую мелодию из музыкального класса, с каждым разом подходя к двери все ближе и ближе. Однажды зашёл, увидев женщину, игравшую на нем в тон музыке из тихой колонке, и больше не смог уйти. Стирал в кровь пальцы, громко ударял по клавишам, когда с долгим и упорным трудом не мог сыграть ноты, пинал стену, только бы не пинать рояль. И чуть ли не искренне смеялся, когда из за ловких движений рождалась мелодия. Рыжий и пианино. Рыжий и его скромный, личный наркотик. Рыжий и чёртова зависимость, приправленная запахом дорогого дерева и продавленной дыркой в ботинке от педали. Зависимость, выраженная в мозолях и синяках на пальцах, израненных, несколько раз сломанных. Зависимость, звучащая в каждой сыгранной ноте, скользящая по ушной раковине, бьющая в барабанную перепонку. Просто чертова черно-белая игла звонких клавиш. Рыжему стоило бы прекратить пялиться на инструмент. Рыжему стоило бы пересилить себя, развернутся, забыть наконец о том трепетном ощущении рождения мелодии из под собственных пальцев. Стоило бы выйти, убежать из комнаты, избавиться от досадных мыслей и невыносимого желания. Чёртов синдром "отмены". Он не играл всего лишь пару суток, во время работы над новой коллекцией времени заниматься в студии чем-то, кроме нее, не было совершенно. Рыжий никогда не делал того, что ему стоило бы сделать. Такая вот она, непокорная душа музыканта. Точно птица, не дано ей сидеть в клетке, из какого бы удивительного золота не была бы та создана. Он подходит к инструменту. Прикрывая глаза, кончиками пальцев проводит по крышке. Холодное благородное дерево почему-то лишь обжигает подушечки тех. С новым вдохом в легкие врывается заполонившая комнату мертвая, затаившаяся тишина. На задний план отходит бормотание из коридора, скрипы подсобки, гудение машин на улице, легкое амбре сигарет. Остаётся лишь пианино. Пианино и Рыжий. Он резким движением открывает крышку. В голове мелькает мысль. Одна такая мелочная, маленькая, ничтожная мыслишка. Что если кто-то услышит шум его игры. Что если кто-то придет взглянуть на несчастные потуги к исполнению музыки таким уличным, таким неприспособленным к этому Рыжим. И тут же растворяется она в благоговении ожидания скорого ощущения удовольствия от игры. Табурет поставлен будто точно под него. Шаню не приходится поправлять его, поднимая или опуская. Он бы и не стал этого делать. Мелочи. Они меркнут в омуте слепого обожания музыки. Меркнут в блеске потрепанных клавиш, на которых даже так его избитые, израненные ладони смотрятся чертовски правильно. Чертовски верно. Вновь абсолютная темнота. Вновь вдох-выдох. И ничего кроме пыли, оседающей в горле липким слоем. Мо сглатывает и, лишь на долю секунды вновь открыв глаза, начинает играть. Пальцы ловко перебегают с клавиши на клавишу, ударяя по ним с отточенной силой. Назвать это ударом сложно, скорее нажатие, мягкое, мимолетное, полное уважение. Легкое и невесомое. Рыжий пока еще сам не понял, какую конкретно из множества мелодий он так трепетно старается воплотить в жизнь. Они все без исключения, абсолютно во всех случаях струятся откуда-то из сердца, словно от того к пальцам Шаня привязано десять красных, кровью окрашенных нитей, и это при помощи них у него выходит играть. Будто бы вся эта живительная жидкость разом в нем поднимается, трепещет, взывает к чему-то далекому, чему-то, что находится там, за гранью чьего-либо понимания. Там, где есть только музыка и звезды. Мо свою музыку сам понимает с трудом. Она путается, смешивается с тонким, эфемерным ощущением тепла, струящимся по пальцам, по красным ниточкам-артериям к его сердцу. Смешивается с его волнующейся, рокочущей душой, гремит, клокочет, вырывается из него безобразными потоками музыки. Музыки и мечты. Мо в своей музыке понимает лишь одно: кому она посвящена и из-за кого он вновь терзает инструмент и собственное сердце, заставляя то выдавать новые и новые арии. Тому, чьи пальцы буквально несколько мгновений назад так же плавно, невесомо опускались на клавиши и скользили по тем, словно невесомые перья, кружащиеся в порывах ветра. И Рыжему всё чудится, будто бы на поблескивающих в тусклом свете клавишах, все еще теплится отпечаток чужих ладоней. И мелодия его вновь вырывается из легких, словно сон, оков неволи, и рвется куда-то, рвется всему миру поведать, как Мо где-то в глубине души этим человеком восхищен. Как его сердце трепещет от каждого, даже мимолетного взгляда на него. Даже такого, который лишь край чужого силуэта успевает зацепить. Правда, зачастую, у Рыжего имеется возможность часами наблюдать за ним. За его статной спиной, ровной линией плеч, небрежно спадающей челкой, иступленным взглядом. И каждая его эмоция, каждое касание, каждое слово и мимолетный жест внимания остается отпечатком на сердце. Мо их постоянно пытается спрятать, пытается забыть. Но ведь сердце то не обманешь. Сердце слишком прочно связано с самыми кончиками его пальцев красными нитками крови. Сердце слишком устало от своими же руками погашенного огня. На сердце слишком много отпечатков и нецензурно много воспоминаний. Оно помнит, как он дышит ночью, прерывисто, глубоко. Как его руки обвивают Мо в объятьях, выбивая последние крупицы воздуха. Как его губы мягко, плавяще давят на свои, и ничего более в мире, кроме них не существует. Как его взгляд, откровенный, немного похотливый, с лисьей хитринкой, мимолетными движениями зрачков расстегивает на рабочей рубашке Рыжего по очереди каждую пуговицу. Музыка у Мо идет от сердца. Он – слишком собственник, а она – слишком интимна, чтобы делится подобным хоть с кем-то из людей. Ведь нотами с клавиш вырывается в мир самое ценное, самое тайное, что у Рыжего вообще есть. По нервам-проводкам, заставляющим ладони исступленно скользит по клавишам, струится искренняя, совершенно неподдельная любовь к этому человеку. Любовь, о который Мо стесняется даже и подумать, и потому непреднамеренно во время игры совершенно отключает голову, концентрируясь на одних только чувствах и музыке. Он не позволил бы услышать свои мелодии даже Тяню. Разумом он до сих пор не верит в то, что сиплое дыхание по ночам, удушающие объятия, слегка влажные губы и полный нежности взгляд – лишь его, лишь для него. Что они действительно реальны, а не выдумка воспаленного сознания. А сердцем понимает это до того хорошо, что даже мысль о том, что кто-то хотя бы краем уха услышит его музыку, приводит в состояние паники. Особенно если этим кем-то будет он – Хэ Тянь. И в то же время думать о последствиях во время игры не может. Сначала ноты и чувства играют с ним, заигрывают, издеваясь. А затем и вовсе с головой утягивают в свой непробиваемый тихий омут, в котором до безобразного прекрасны даже черти. Он полностью выпадает из реальности, стоит лишь коснуться пальцами клавиш. И не замечает ничего вокруг. Ни того, как слегка отъезжает в бок табуретка, отчего ему приходится тянутся к клавишам. Не тихого скрипа двери. Не шума из открытого окна. Им полностью завладевает одна лишь музыка. И она же так неумолимо ведет по его по намеченной дистанции, с каждым новым шагом лишь разрастаясь, становясь сильнее. Она набирает новые и новые обороты, начинает своей массой давить на двери и окна, казалось бы выбивая те наружу и позволяя себе распространяться и дальше. Она заставляет пальцы мелькать по клавишам быстрее и быстрее, от чего ладони начинают потеть, а мышцы кистей отдавать болезненными спазмами. Последние пару мгновений Рыжий уже не замечает. Для него экстаз наступает раньше, чем кончается мелодия и останавливаются собственные пальцы. На последних секундах он уже не разделяет четко музыку и чувства, музыку и мысли, музыку и жизнь. Все это сливается в единое непонятное ощущение, тлеющее на кончиках пальцев и обволакивающее его, словно густой, молочный туман. Оно похоже на пелену сна, на те его последние прекрасные мгновения, когда ты уже понимаешь, что почти простился с нежной негой, но все еще цепляешься за сон, как за последние воспоминания о сладостном Рае. А потом болезненно распахиваешь глаза, смакуя на языке медовую нежность, и до последнего не понимаешь, мечта то было, или обман. Наконец Мо завершает свою дикую и безумную мелодию истинного чувства последним ударом по клавишам. И почти сразу же всё его нутро, напряженное и сжатое во время песни, расслабляется, позволяя ладоням обессиленно упасть на пианино, отчего то издает хриплый стон. Он роняет голову на затылок, отчего проступившие капли пота на лбу скатываются к рыжим волосам. Только что застывшая в порыве громоздкого вдоха грудная клетка, рвущаяся к музыке, расслабляется, сдувается, позволяя воздуху наконец спокойно заскользить по его организму, доставляя кислород к каждой клеточке тела. Чтобы выйти из этого своеобразного транса, вернуться, так сказать, в реальность, Рыжему нужно по меньшей мере минут пять. Сначала к нему по крупицам возвращается сознание. Затем чувствительность к звукам, тактильные ощущения, способность воспринимать запахи и даже чувствительность к свету. Он приходит в себя осторожно, медленно, словно не желая нарушить какой-то свой определенный порядок, лишь после совершения которого он потом может нормально функционировать. Но в этот раз всё происходит быстрее. Мо еще не успевает осознать, где он находится и чем смог увлечься до такой степени, что его чуть ли не выбросило в Астрал, когда его уши с аккуратными сережками-кольцами и еще одной серьгой в правом хряще не улавливают единственный звук. Такой, казалось бы, естественный и характерный для места, где он находится. И в то же время пришедший словно откуда-то из чужого мира. Щелчок камеры. Из пелены прекрасного забвения Рыжего вытаскивает на поверхность будто бы сквозь толщу воды просто щелчок камеры. Включенная вспышка, всего-то. Свет в студии говеный, даже если выставлять специальные лампы, ее приходится использовать. И Мо первые пару мгновений не обращает на него внимания, слишком уж естественный он. И лишь спустя несколько секунд до него доходит, что конкретно могли фотографировать в комнате в настоящий момент. –Чёрт!– Распахивая глаза, Мо теряет точку опоры и падает с едва устойчивой табуретки. Свет бьет по глазам, по переносице от точки удара об пол струится горячим неприятным потоком боль. Похожая по ощущениям, только более ноющая, она начинает расползаться и в локтях Рыжего. –Рыжик!– Собиравшийся было поднять лицо навстречу нарушителю своего спокойствия, Шань сразу же отказывается от данной затеи, услышав этот чертовски знакомый голос. Голос, будивший его по утрам теплым и нежным "малыш", голос, убаюкивающий его бессонными ночами, голос, который так ласково просил его приоткрыть глаза. Голос, чьему обладателю он однозначно не собирался признаваться в своей скромной страсти. –Сильно болит?– Спокойно полежать, размышляя от тленности бытия, на полу ему не дают. Две руки поднимают его, усаживают на пол в более-менее устойчивое положение. Скользят по собственным, осматривая локти, пару раз хлопают по груди, оттряхивая от пыли. Рыжий до последнего не желает открывать глаза, но всё равно сдается. И тут же сталкивается с обеспокоенными и в то же время восхищенными серыми глазами. Глазами, в бесконечности которых само небо теряется и растворяется. Именно им Мо свою музыку и посвящает. –Сколько ты слышал?– Собственным состоянием Рыжий сейчас вовсе не озабочен, как и совершенно не замечает сползающей по горлу, жгущей то струйке крови. Он хватает Тяня за запястья, прижимая те почти вплотную к себе. На них вполне могут остаться синяками отпечатки от силы касаний. Мо сейчас чертовски важно узнать, насколько далеко зашел в его мысли Хэ? Сколь многое понял из этого откровенного, будто бы с содранной кожей, признания в форме мелодии? –Всё. От первых нот и до конца– Лицо у Тяня по-прежнему обеспокоенное. В местах оно светлое-светлое, будто бы обескровленное. И ярко-пунцовое у скул. Свойства краснеть Хэ не имеет даже во время их бурных актов близости. Лишь в редкие, самые откровенные и интимные моменты нежная кожа на тех окрашивается в розовый. Прямо как сейчас. –Блядь...– Словарный запас Мо резкое сокращается до одного слова. О, судя по реакции, Хэ понял абсолютно все, что Рыжий вкачивал в эту мелодию. Иначе не сидел бы подле него на полу в смущении. –Это было просто прекрасно. Я не знаю, чем поклясться, но я никогда не слышал музыки красивее. Почему ты никогда не говорил, что умеешь играть?– Тянь осторожно выпутывает запястья. Переплетает свои пальцы с чужими, стараясь прижать Рыжего к себе, прислоняя к плечам. Мо чувствует плечом холодный объектив фотоаппарата, висящего у того на шее. Если Хэ не участвует в съемках, как модель, то обязательно шатается где-ни-попадя с личным люмиксом. Как выяснилось, фотография была одной из немногих вещей, которыми Хэ был увлечен всем сердцем. Тому, что чужое светлое лицо с таким воодушевленным взглядом больше не стоит перед глазами в ожидании то ли объяснений, то ли продолжения концерта, Шань точно рад. –Если бы ты встретил свою музу...– Шань вновь прикрывает глаза. Смысла скрывать это теперь нет. Он осторожно поглаживает чужие ладони большими пальцами, натыкаясь на неровность шрама, чье положение за годы совместной жизни было выучено наизусть. –...Стал бы ты бесконтрольно ее фотографировать в открытую?– –А как иначе объяснить папку "Перчик" с двумя тысячами снимков на моем ноуте?– Тянь осторожно прижимается носом к его рыжему виску, выдыхает, задевая губами кончики волос. Ну конечно, смысла спрашивать о таком у мистера Не-Знаю-Ни-Стыда-Ни-Совести не было вовсе. Рыжего Хэ близко к этому хранилищу снимков не подпускал, видимо боялся праведного гнева за особые секретные материалы. Но Мо все равно имел возможность заглянуть пару раз и убедиться, что ни вышеупомянутой совести, ни стыда у Тяня точно не наблюдается. –Знаю я, какие у тебя там снимки. Извращенец конченный...– Рыжий легонько хлопает его по затылку. Сила в ноги еще не вернулась, поэтому он предпочитает остаться на полу. Пока что остаться на полу. Солнце за окном уже начинает гаснуть, словно бычок от сигареты, когда та дотлевает. Шань понятия не имел, что там было в планах на вечер у Хэ. Но ему самому, поделившись столь сильным для себя чувством, захотелось спрятаться от всех в их квартире на кухне с двумя неизмеримо огромными кружками чая. Спрятаться и слушать старые пластинки до утра. –Погоди...получается, ты меня сейчас назвал своей музой?– –Опять ты себе какую-то херню додумываешь!– –Малыш Мо, это мило– –... Не было такого– –А может я у тебя и в ви-чате так записан? Дай-ка телефон–

***

Кому: Лия От кого: Надоедливый Хэ (мелкий) 20:03: Сестренка, я нашел нам несколько фото на обложку Кому: Лия От кого: Надоедливый Хэ (мелкий) 20:03: Вложение Кому: Лия От кого: Надоедливый Хэ (мелкий) 20:03: Мой перчик такой лапочка. Кому: Лия От кого: Надоедливый Хэ (мелкий) 20:04: Я ведь прав?)