Старые боги и новые боги

Иногда он думает, что лучше бы его заперли в башне десницы, оставили при себе, как ценного заложника. Лучше пленение, лучше тихая бесславная смерть, чем отрубленная голова его отца, прикатившаяся к ногам осенним перезрелым плодом. Он бы смирился с заточением, смирился бы, верно? — Эй, мальчишка, долго там сидеть собираешься? Я лорд, застывает на губах. Мой отец был лордом Севера, моя мать была леди Севера, но отца казнили на городской площади, матери перерезали горло, дом сгорел, а волчий Север теперь в лапах шакалов. Ровный шелест волн — так катит свои мягкие воды последняя южная река. Темная, отравленная кровью река. В деревне орудовали налетчики, оставившие после себя знатную жатву — разрушенные дома, детей с разорванными животами, выжженную землю. Неподалеку дотлевал купол септы, тонкая полоска дыма тянулась к небу, как рука покойника. Принял ли Неведомый всех безвинных жертв в свой закатный чертог, благословила ли мудрая Матерь в последние путь, осветила ли Старица дорогу, покарал ли Воин виновных? Трудно сказать — Сонхун ничего не смыслит в Семерых, этих чужих южных богах. Надрывно гаркает воронье над трупами, и Сонхуну слышится море. В Королевской Гавани оно было изумрудным, блестело на золотом солнце оттенками лазури и аквамарина, жаркими низкими волнами плескалось о стертую гальку и носки сапог, лениво выбрасывало на берег перламутровые завитки раковин, сладкие песни и горькую пыль далеких городов. В полуденный зной, когда учитель давал перерыв в уроках фехтования, море зазывало Сонхуна к ребяческим играм, знакомым по горячим источникам Винтерфелла. Тогда еще можно было разуться у гребня ласковых волн и отдать сердце искрящемуся удовольствию, быть мальчишкой, маленьким и безрассудным. Быть счастливым. Но в Королевской Гавани он счастливым не стал. И южное солнце не согрело теплом, и море не осталось приветливой синевой под веками. Потому что у моря глаза прекрасного принца-мальчишки, любившего жестокие шутки, у солнца — золото волос его матери, прекрасной королевы с винными губами, у юга — латные перчатки безжалостной стражи и острые пики на частоколе замка в насмешку украшенные головой его отца. Нет, с заточением бы он не смирился — попросту не дожил бы. Не успел бы вгрызться едва прорезавшимися волчьими клыками в потные жирные глотки — поскользнулся бы на мокром от крови полу Красного замка, добили бы доблестные королевские гвардейцы, оставив алое пятно на мраморе стен. Пятно бы ловко стерли тряпками, смыли в канаву и забыли на следующий день, не успели септоны возжечь поминальные свечи за дикое северное дитя под семиконечной звездой. Но он сбежал и выжил и однажды вернется, чтобы отомстить. Имена тех, кого он приговорил к смерти, Сонхун повторяет про себя, как молитву. Эй, мальчишка. Отзвук далекий, как разбитое детство, — и только гулкое речное эхо вокруг. Я лорд, думает Сонхун, только кому теперь какое дело? — Уже иду, — бросает в сторону и поднимается на ноги. Вороний грай, тихий перебор волн — так прощается с ним приветливый солнечный юг, застывший под кожей, как опухоль, как болезнь. Джейк седлает коней, Сонхун торопливо приближается и начинает укладывать нехитрые пожитки в дорожную сумку. — Если хотим протянуть до Белой Гавани, нужно успеть попасть к соседней деревне раньше орудующих в этих землях банд, — предупреждает его Джейк. Это означает, что сейчас придется очень быстро гнать. Они голодные, давно нормально не спали, но возражать он не пытается, потому что Джейк прав. Сонхун запрыгивает в седло ловко, сразу же чувствуя крепкую хватку по бокам. Их двое, а лошадь одна — но на это Сонхун тоже не жалуется и не возражает — такой нехитрой компании он даже рад. Беззнаменный рыцарь и безымянный мальчишка, причудливая встреча на переплетении дорог. Джейк нашел его недалеко от Королевской Гавани — вытащил из драки, помог перекрыть краской выдающуюся старковскую масть — и серые волосы стали пламенеть на тусклом солнце каштаном с пламенно-рыжим отливом; привел с собой коня, раздобыл немного денег, помогая протянуть так какое-то время в начале пути, а теперь сколько они уже делят вместе дорогу? Зачем-Джейк-следует-за-ним. Почему-защищает. Какие-интересы-преследует-в-разразившейся-войне. Можно-ли-ему-доверять. Сонхун думает об этом слишком часто, едва ли не чаще, чем твердит свою молитву — смертный приговор, и все больше не хочет, что этот список однажды пополнился и именем Джейка. Доверие — нож с обоюдоострым концом, непозволительная роскошь в наступивших временах. Сонхун боится разбазаривать его просто так. Новый населенный пункт показывается на закате разгорающимися огнями. Слава богам, тут еще остались живые люди. Джейк справляется у трактирщика о ночлеге, в пальцах его прыгает, мерцая при свечах, золотая монета — с одной стороны трехглавый дракон, с другой — голова давно умершего короля. Комната на втором этаже и горячий ужин находятся удивительно быстро. За порогом стоит густой запах многократно переваренного алкоголя, прокуренных надежд, пропитых жизней и жареного цыпленка, которого им сразу же подает трактирщик. Цыпленок исходит жиром в пальцах, рядом дымится в медных чашах подогретое вино. За соседним столом тихо переговариваются братья Ночного Дозора, везущие на Стену новую партию бывших заключенных. Ночной Дозор — отрезанные ломти, воры, насильники и убийцы. Сонхун испытывает к ним своего рода нежность. Он ведь сам теперь такой же отрезанный ломоть без семьи и дома, пожалуй, в черном братстве он и смог бы обрести покой, но рев толпы стоит у него в ушах и мешает думать об иной судьбе, кроме той, что прочертила месть. Сонхун знает, что не проиграет ни за что, только для этого сначала нужно сбежать за море, стать сильнее, научиться убивать… За Стеной и в Ночном Дозоре тоже нет безопасности, для него теперь безопасности нет нигде, но он и не ищет ее больше, только почему-то непозволительно оттаивает и расслабляется, когда чувствует плечом плечо Джейка. Тепло, забытое и родное, перегоняет кровь сквозь сердце, мечтающее стать сталью, камнем, льдом. Сонхун хочет уснуть в своей холодной жесткой постели под страшную сказку, но больше не желает просыпаться один. — Видел комету на востоке? Мейстеры в Цитадели говорят, что она предвещает перемены, возвращение магии в мир. Грядет время ужасов и чудес, век богов и героев. Долгое лето закончилось, — и за это надо выпить. Чаши разбавленного борского они поднимают вслед за подслушанным тостом, а затем, доев и наслушавшись вдоволь чужих разговоров, выходят на улицу, в бархатную ночь, еще хранящую искры уходящего тепла, и бредут подальше от засаленных окон, к подсвеченной луной поляне. Порой, разнеженные мирной тишиной селенья вокруг, сытным завтраком или горячим ужином, совсем как сегодня, они позволяют себе сделать небольшой перерыв и уделяют время тренировке. Сонхун не знает, на каком отрезке пути их спарринги перестают походить на драку, на тренировочный бой, а становятся танцем. Об этом говорил ему многоликий учитель, оставшийся красным пятном на замковом полу, глубокой зарубкой в памяти: быть тихим, как вода, быстрым, как стрела, гибким, как змея, не бить — танцевать. Учили ли тому же Джейка там, откуда он пришел? В перерыве между ударами Сонхун пытается слиться с этим вечером, почувствовать запах догорающего заката, запомнить, как дышит в лицо северный ветер и спокойствие. Он пропускает удар, но это ничего. В конечном счете Сонхун всегда проигрывает, но ни за что не признается, как будоражит его процесс. Они топчут пропитанную росой траву под ногами, они раз за разом преломляют клинки, а затем бросают их и сходятся в рукопашном бою близко-близко, так, что их носы практически касаются. Слишком долго они уживались вместе на этом пути, слишком хорошо выучили движения друг друга, ход мысли. — Куда ты идешь? — кто-тебя-учил, из-какого-ты-дома, друг-ты-мне-или-враг. — Пока сопровождаю тебя, мальчишка, а там посмотрим. В захвате Джейка больше объятия, чем желания задушить, в его укусах больше горячих губ, чем крепких зубов. Они не могут говорить, рыцарь без знамен и мальчишка без имени, они могут только драться и смотреть друг другу в глаза. — Тогда поплывешь со мной в Браавос? Вопрос, как и всегда, остается без ответа. Вновь подхваченный с земли клинок останавливается у края кожи и Джейк насмешливо шепчет: «Ну вот ты и мертв, мальчишка», Сонхун успевает испугаться и задушенный вздох застревает в глотке, но почти сразу холодную сталь заменяют сухие горячие губы, медленно, они прокладывают по коже путь от шеи, в которой громко бьется нить вен, и поднимаются выше, встречаясь с губами. Последние всполохи алого зарева на горизонте безвозвратно меркнут и в набитом до отказа зале трактира певец проводит пальцами по струнам, заводя старую, хорошо знакомую песню: призраки с Дженни танцуют, кружась, в чертогах былых королей. Брат любил эту песню, вспоминает Сонхун, его светлый добрый брат вообще питал странную тягу к страшным сказкам и мрачным песням. Он уже не слушает певца, потому что хорошо помнит текст и так. Танцы с призраками любимых людей — все, что осталось для Дженни, никакие молитвы не помогли. Сонхун тоже больше не верит, что молитвы могут услышать, и что на свете есть силы, готовые слушать. Но тихая звездная ночь и стынущий ветер, предвещающий прощание, кипят под сердцем, как распаленная беснующаяся толпа на площади во время казни, и Сонхун улавливает незнакомое желание помолиться. Доверие — непозволительная роскошь, и боги никогда не бывают милостивы к тем, кто возлагает на них слишком много надежд, но когда их дыхание перемешивается, а тела опускаются на землю, следуя за сброшенной одеждой, Сонхун, крепко закрыв глаза, неумело, но отчаянно молится. Не богу смерти, питающему огонь мести, не Семерым — пустым оболочкам, не имеющие власти над волчьей кровью. Он подставляет щеки и шею поцелуям, и воспоминания рисуют под веками богорощу Винтерфелла — алые лики чардрев, проросшие корнями так далеко, что оплели корнями основание земли. Их красная кора не тускнеет в холодном сизом воздухе, тоскующем по солнцу, их листья не опадают зимой. Эти суровые стражи времени пугали его в детстве, а в юношестве становились безмолвными свидетелями проказ, которые устраивали они с братом, а потом скрывались в гуще ветвей от наказания матери. Один из морщинистых ликов, вглядывающихся кровоточащими глазами в сердце мира, кажется Сонхуну особенно знакомым и родным, он зажмуривается — наивно, совсем по-детски, но так упрямо — и мысленно обращается к нему. Защити Джейка, куда бы он ни шел, как защитил он меня. И добавляет, смущаясь самого себя и своего неожиданного порыва: приведи ко мне еще раз, когда я вернусь назад. Певец, собрав нехитрый гонорар, уходит, в умолкшем трактире гасят свечи. Голые лопатки касаются остывшей твердой земли, но Сонхун не чувствует холода. Джейк греет его, укрыв своими широкими плечами и оплетя надежными руками. Север уже близко, и Сонхун думает, что боги наблюдают за ними в шорохе деревьев. Они все знают, они все слышат. Впервые ему хочется верить. Утренний осенний туман тает под лучами солнца, как мечты. На Севере говорят: каким бы ни было утро, оно всегда подарок. Верно, сказываются особенности местности — когда зимы длятся годами, когда мясо можно больше не прятать в подвалах, потому что от колючего мороза оно не стухнет, где бы ни лежало, когда кончается и оно, а тысячи стариков уходят в непроглядную дикую ночь, чтобы выжили их дети со впалыми животами, прилипшими к позвоночнику, — сложно не радоваться наступившему утру. Это знают торговцы, странствующие рыцари, наемники и певцы: все начинает меняться между Речными землями и горными отрогами на северной границе Долины Аррен — другой воздух над землей, другие люди. Здесь они чаще, чем где-либо, смотрят вверх. Потому, возможно, что следующего рассвета могут и не увидеть. Но над Белой Гаванью плещется ясное розовое утро, людный порт шумит, экипаж таскает грузы, готовясь к отплытию, и Сонхун оглядывается, запоминая взглядом все углы и грани мира, который он покидает. — Когда мы снова увидимся, — сердце, не ставшее ледяным, стучит в горле, но будущий убийца не должен давать эмоциям выход, и потому Сонхун бравирует, сверкая ямочкой на щеке, — я смогу победить тебя одним ударом. Джейк смеется, склоняя голову в коротком поклоне: — Куда уж тебе, мальчишка, — но потом, дав мимолетной печали исказить черты своего точеного лица, добавляет: — главное вернись. У богов на тебя большие планы. Сонхун, обернувшись через плечо в последний раз, поднимается на корабль; он знает — когда они увидятся в следующий раз, наступит долгая непроглядная зима. Северный ветер укроет мир, как саван, и Сонхун вернется домой, сильнее и крепче. Джейк снова найдет его, потому что на все встречи под серыми зимними небесами — воля Старых богов их отцов.