Бензопила

До встречи с Почитой в жизни Дэнджи были и собаки, и бензопилы. Но существовали они всегда по отдельности, независимо друг от друга. Самого первого своего пса, Куро, Дэнджи отбил у мудака-повара на задворках китайской жральни. Хотя если по чесноку — отбил ему как раз-таки повар. Почки. Попал гад ботинком точнёхонько по низу спины. Сука! Будь расклад малёхо другим — Дэнджи увернулся бы, как пить дать. Вот только когда прижимаешь к себе щенка — не так уж и легко это сделать! Куро, конечно, сам виноват тогда был: скосячил по-крупному. Распотрошил ихние мусорные мешки и растянул объедки по всему двору. За косяки отвечать надо, ага. Тут спору ваще нет. Вот только тощий голенастый щен и жирдяй-повар были совсем уж в разных весовых категориях. А это не по понятиям! Вот Дэнджи и кинулся, прикрыл собой дурака Куро. Впрочем, почему дурака-то? — он и теперь и сам порой подъедал с помойки, когда отец уходил в запой и дома был совсем уж голяк. Хотя, конечно, зашквар это, ага. Да и брюхо неслабо потом крутило. Но всяко лучше, чем с голодухи сдохнуть! А ведь раньше его старик таким конченым вовсе не был! Маму Дэнджи помнил смутно: мелкий совсем был, когда та умерла. А вот отец ещё года три назад держался на плаву. Пил, конечно, но не так часто и не такую дрянь, как теперь; работал… и жили они не в теперешней развалюхе на краю доя-гаи, а в доме! И там был даже гараж с инструментами: машину-то продали в первую очередь. Ну, потом пошло-поехало: исчез велик, триммер, сварочный аппарат, дрель: отец увязал в долгах всё сильней. Ходил мрачнее тучи... Старенькая «Хускварна» задержалась дольше всех. И вот с ней-то, обшарпанной, видавшей виды бензопилой, у Дэнджи было связано одно из немногих хороших воспоминаний тех дней. И один из ночных кошмаров. *** — Эй, малый, кончай дурью страдать! Иди-ка, подсоби лучше! — голос отца звучал почти добродушно. Почти трезвый. Дэнджи торопливо сунул «Дораэмона» в стол. — Хочешь покажу, как эта дура работает? — корявый палец ткнул в «Хускварну» — Сумеешь удержать — возьму тебя на подработки. — Да лаа-адно?! — Дэнджи от радости аж подпрыгнул. Отец подмигнул ему, ухмыльнулся и перекинул сигарету из одного угла рта в другой. Сграбастал Дэнджи в охапку, потёрся щетинистой щекой о его макушку: — Зуб даю! Глядишь, ещё заживём, сына! Вот, гляди-ка сюда. Этот бачок для топлива, а в этот цепное масло льют. И следи всегда за уровнем, иначе цепь спалишь! Двигатель у нашей детки двухтактный. Бензин для неё мешаешь с маслом. Один к пятидесяти бери. Вот такой вот компот получается… И смотри аккуратно, чтобы в свечу не попало! Рубиновая, едко пахнущая жидкость колыхалась в пластмассовой пятилитровке, красиво подсвеченная солнцем. Дэнджи как зачарованный смотрел то на неё, то на отцовы руки: огрубевшие и мозолистые, те колдовали над инструментом. — Заправили — теперь можно и заводить! Сперва вот эту пипку подкачай — насосик, потом подсос вытяни малёхо. Ага, так. А теперь включай её и дёргай шнур! Ну, погнали! Замирая от ужаса и восторга, Дэнджи потянул стартер изо всех сил — пила рыкнула, кашлянула, выплюнула облачко сизого дыма. Потом дёрнулась и замерла. Дэнджи сник. — Не ссы! Нормально всё! —отец ободряюще хлопнул его по плечу. — Это она пробзделась. Вырубай подсос, заводи по новой. И дави на гашетку. Сюда вот. Попробуй-ка вон ту чурку распластать, — он глубоко затянулся, высасывая сигарету до самого фильтра, растёр подошвой бычок. Дэнджи покосился на отца, потом на «Хускварну». И вдруг, враз решившись, прижал ту ногой к земле — чтобы сподручнее было, рванул трос, нажал клавишу — рычание и треск оглушили его, вибрация прошла по ладоням, жилы напряглись… И именно в этот момент он ощутил Силу. Злость зубастого стального полотна, готового грызть всё, что подвернётся на пути. «Да я круче чем Гайвер! Круче чем…» — додумать он не успел: неловко ткнувшись в бок чурбака, бензопила дёрнулась, срикошетила, норовя вырваться, выломила ему запястья. Денджи в ужасе вскрикнул: ему показалось, что ещё секунда — и та снесёт ему голову! Веером брызнут мозги, кровь… Но стоило отпустить гашетку и предохранитель, как цепь перестала вращаться. А пару секунд спустя смолк и двигатель. Уфф! Дэнджи с трудом перевёл дух. Сердце заполошно колотилось в груди, норовя вырваться. Колени противно тряслись. Но хуже всего был стыд: опозорился перед отцом. Облажался. Хрен ему теперь, а не работа. Глаза защипало. — Эй! Ты чего? Не дрейфь, салага! Обратный удар это был. Надо цепь проверить. Может затупилась. А может чурбан такой дубовый. Ты… того… маловат ещё. Подрасти чутка! А так — молодцом. Горжусь тобой, сын! — и он вновь притянул Дэнджи к себе, взъерошил тому макушку. От отцовской рубашки пахло потом и пивом, сигаретным дымом, дизельным топливом — и это были самые лучшие в мире запахи! А ещё — полынь, собачья шерсть, разогретые шпалы в июльский полдень… Сразу за их домом начинался пустырь, поросший сорной травой; за ним — линия электропередачи, железнодорожные пути, лиловые сопки на горизонте. Дурачок Куро носился кругами, задрав лохматый свой хвост и размахивал им будто флагом. Да! Это было лучшее лето! Вот только… всегда всё кончается. «Хускварна» сломалась — и отец продал её на детали. Продал мебель и дом. Они переехали в доя-гаи, район нищих и забулдыг. И поселились в хибаре, крытой дырявой жестью: в жару та накалялась так, что дышать нечем было; в дождь протекала. Потом заболел Куро. Сперва перестал есть, потом пить, прятался от света. Он всё время лежал в углу, на своей подстилке и тихонько скулил, а из носа у него текли зеленоватые сопли. Пару раз его вырвало. Взъерошенный и несчастный, горячий как печка. Денджи не отходил от него ни на шаг: гладил, шептал в кудлатое ухо, как любит, как хочет, чтобы тот выздоровел, целовал в белую звёздочку на лбу. — Чумка у него, — мрачно уронил отец. — Сдохнет скоро. — А помочь ему можно? — Дэнджи вскинул на него умоляющий взгляд. — Кто бы мне помог… — дёргая кадыком, отец высосал остатки пива, смял жестяную банку и запустил ею в угол. Куро даже не вздрогнул. *** Могилу для пёсика они копали втроём: Дэнджи с отцом и Ному-сан, их сосед, — тощий одноглазый старикан по кличке Угорь. Вернее, копал отец. Дэнджи тупо сидел, уткнув опухшее от слёз лицо в исцарапанные колени, водил пальцем по пыли. Внутри у него было тоскливо и пусто. Ному-сан, одолживший им лопату, вздохнул — и от этого вздоха в его чахлой груди что-то захрипело, забулькало: — Всё бывает. И всё проходит. Пройдёт и это… — он глянул из-под ладони на утонувшее в туче солнце. —Тайфун идёт… А тебя, Сато, люди босса спрашивали. Утром ещё. Ты бы того… спрятал своего мальца… А то неровен час. Может у вас родственники где есть, а? — Отъебись! — отец яростно вонзил штык в землю. — Не твоего ума дело, старик! А с боссом я сам разберусь! …хак! Хак! Дзеньк!... — Блядские камни! Блядская дохлая псина! Блядская жизнь! —он отшвырнул инструмент, зашагал прочь, деревянно переставляя ноги — будто циркулем мерил дорогу. Дэнджи подхватился было, кинулся следом. — Пап! Стой! — но тут же осёкся, замер, потерянный. Потом шмыгнул носом, полез за лопатой в кусты. Ному-сан только головой покачал. *** — Гад повесился, а деньги за месяц так и не отдал. Эй, пацан, ты теперь наследник. Так что можешь хоть милостыню просить, хоть собой торговать, но чтоб завтра же у тебя было семьсот кусков. Усёк? Иначе на органы продадим. У якудза разговор короткий. Долги отца перешли к сыну. …Дождь лил и лил с низкого серого неба; полосовал Дэнджи по голым плечам, по спине, облепленной старой майкой. Серебристые струйки стекали с перекладин креста на отцовской могиле. И примятая шинами трава потихоньку прямилась. "Стать бы и мне травой" — подумалось странное, — «Сгнить, прорасти семенами…» — вновь накатило тупое безразличие ко всему. И тут он услышал звук. Знакомый, — хоть и прошло столько времени. Тихое угрожающее рычание-стрекот донеслось из-за дерева, — двигатель запущен на низких оборотах. Металлический отблеск стального лезвия, капли дождя на оранжевом кожухе. — Б-бензопила? — Дэнджи в ужасе отшатнулся, запнулся о спутанные стебли, неловко взмахнул руками пытаясь удержать равновесие. И шлёпнулся задом в лужу. Зажмурился изо всех сил, — лишь бы не видеть существо, выступившее ему навстречу: толстое, покрытое жесткой рыжей шерстью тело на коротеньких ножках, круглая голова с приплюснутой мордой — ни дать ни взять мопс! Вот только вместо ушей у этой твари чёрная пластиковая рукоятка, вторая - сзади. Удобно ухватиться, ага. А вместо хвоста — тросик страртера. Но самое стрёмное — полотно с зубастой вращающейся цепью. Растёт прямо из середины лба. — Демон! — выдавил он сипло. А потом выдохнул и обречённо добавил: — Если хочешь убить — убей. Мне и так конец! Бензопила гудела. Всё ближе, ближе — криволапая смерть тихо шла к нему по сырой траве. — Ну же... давай! — губы онемели, не слушались. Рычание вдруг оборвалось, — пёс жалобно заскулил. Засипел хрипло , с бульканьем — ни дать ни взять ному-сан. Дэнджи приоткрыл один глаз. Демон лежал на боку, беспомощно скрёб когтями землю. Круглые чёрные глазки его закатились, подёрнулись мутной плёнкой, язык вывалился из пастишки розовой тряпицей. Перемазанный кровью живот вздымался и опадал. «Он ранен?!» Густая багровая жидкостью сочилась толчками, — вот только пахла она странно: как протухшее машинное масло. Дэнджи замутило. «Плохо дело! Отходит, бедолага… Как мой Куро… Как отец…» Стальное полотно, всё в глубоких царапинах, мерно подрагивало. Остывало. Дэнджи встрепенулся. Рывком выбросил вперёд правую руку: — Кусай! Слышал, кровь исцеляет демонов. Кусай, если хочешь жить! Существо дрогнуло, неверяще уставилось на Дэнджи. — Ну?! Шужок... Другой… Зубы с хрустом сомкнулись на запястье. Дэнджи едва сдержал стон, выдавил через силу: — Но кровь я даю не за просто так, чувак, учти! Я тебе не лох! Заключим сделку! Я спасу тебя... А ты — меня! — их взгляды скрестились. И в зрачках демона уже не было смертной тоски. Но не было в них и злости. Принятие. Дождь закончился. Дэнджи выдохнул и погладил держак рукоятки: — Всё-таки мне не хочется умирать! Ну-ка… где тут у тебя бензобак?