Fait

« Факт (лат. factum букв. «сде́ланное») — термин, в широком смысле может выступать как синоним истины; событие или результат; реальное, а не вымышленное; конкретное и единичное в противоположность общему и абстрактному». Тэхён щурится из-за слепящего света и убавляет яркость на ноутбуке до максимального минимума. Перечитывает, вчитывается. Еще раз проходится глазами по черным буквам и с сожалением понимает, что в жизнь его пришёл один неоспоримый факт. Он носит тяжёлые часы из белого золота, улыбается так, что сводит скулы и, критически наоборот, широко разводит ноги. В его волосах проблескивает намек на седину, придающий бронзовой коже особый шарм, а пиджак на крепких плечах никогда не застегнут. «Факт» чаще всего зовёт себя Ким Намджуном, но Тэхён, на самом деле, предпочитает ласковое «Джуни». Тот, правда, к прозвищу все ещё продолжает привыкать, но у него не получается сделать это до конца – иногда драконьи глаза искажаются в легком чувстве приторного отвращения. Намджун не любит, когда его имя сокращают и коверкают, но Тэхёну разрешает почему-то. Тэхён, на самом деле, не спрашивает. Спрашивать никогда и не решался – такому мужчине задавать вопросы страшно, и еще страшнее получить в ответ унизительно вскинутую в недовольстве бровь. Тэхён боится показаться глупым, Тэхён боится, поэтому и молчит, делая так, чтобы потом приходилось просить прощения. Этого он не боится – каждый раз тонет в дебрях, сменяющих свою локацию: машина, кухонный стол, кабинет, раздевалка. Лишь бы его факту все понравилось и он хорошенько похвалил, похлопал в одобрении по голому бедру и поцеловал — крышесносно и с оттяжкой. Да, целуется Намджун по-настоящему потрясно, словно Дьявол, заранее знающий все эрогенные зоны и слабые места, давящий на них искусно с особой долей восходящего садизма. Тэхёну нравится с ним целоваться, но чуть больше ему нравится целовать самому. Очень нравится прикасаться губами к каждой родинке на идеальной бронзовой коже, выводить собственную карту и слепо передавать ей все секретные маршруты к сокровищницам глубоких чувств. Тэхен никогда не может сдержать себя от поцелуя и ему, наверное, очень повезло, что Намджун ему это позволяет. Ким захлопывает крышку ноутбука, откладывает его на прикроватную тумбочку и поднимает взгляд к потолку. Три часа утра за зашторенным окном, город спит, а он с горящей неугасимым пламенем душой понимает, что каким-то образом умудрился сделать Ким Намджуна пожизненно приговоренным фактом и утонуть в нем от начала до конца, камнем устремившись вниз. С этого дна не выбираются – точно не тогда, когда на ягодицах следы от его зубов, и не тогда, когда его номер стоит в списке экстренных, причём единственный приведенный. Тэхёну этот факт постоянно напоминает о себе и проводит по сердцу тупым ножом. Тэхёну этот факт вспарывает горло, заставляя захлебнуться кровью полностью, потопить в ней уже непригодные к работе легкие – дышать, когда ты застрял в Намджуне безвылазно, уже не нужно, как и мечтать о том, что когда-то, в далёком будущем, появится возможность на свежий свободный вдох Не появится. Тэхён себе этот шанс собственными руками перерубил, а затем закопал глубоко в земле. И не пожалел. Ни разу не подумал о том, что сделал зря. Даже когда его грубо кидают на заднее сиденье тонированного эскалейда последнего поколения. Новая, здесь его ещё не брали, даже почти голая кожа спины чувствует свежую обивку светлого салона; только вот Намджун не растрачивается на знакомства и сразу стягивает узкие джинсы с бедер, позволяя себе сжать их до появления первых синяков. — Потерпишь сегодня? — низко тянет он, протягивая пальцы к его губам. Тэхён их тут же обхватывает, сосет по-блядски и соглашается, даже не зная на что,— сегодня растягивать буду максимум три минуты, надеюсь, ты готов. Тэхён кивает, хотя прекрасно знает, что это не так. Он не растягивал себя последние дня четыре, практически даже не прикасался к себе, ибо Намджун не давал о себе знать: не писал, не отвечал на сообщения, не звонил, не интересовался. А теперь, вот, объявился сам, припарковался под окнами общежития, заставил собраться за десять минут и отвез куда-то, где даже звезды не мерцают, просто для того, чтобы бесцеремонно взять на заднем сиденье. Намджун поставил его перед фактом. А Тэхён его, как всегда, принял. — Если будет больно, скажи, — Для галочки кидает Намджун, а затем вытаскивает пальцы из плена теплого рта. Тэхен знает, что даже если будет неприятно, разрывающе, мучительно — Ким не остановится, даже не подумает. Как и в некоторые другие моменты, тот просто пытается создать атмосферу мнимой заботы, чтобы расслабить полностью и облегчить себе вход, а парень верит и тянется, словно слепой котёнок к теплу. По-другому уже не может. Привык только так. Привык жить во лжи, окутывающей с ног до головы. В этот мир его погрузил Намджун, он же его в нем утопил. — Стой, — резко хватает его за ладонь Тэхён, когда тот уже подставляется, готовый войти. В драконьих глазах все неодобрение мира; Ким сжимается от пронзительного взгляда и тревожно выдыхает, — Я хочу домой. — Я спрашивал? — холодно кидает мужчина, вырывая руку из тёплых пальцев парня. Тэхён отрицательно качает головой и смаргивает резко появившиеся слезы. Ответ граничит с отказом, — Поэтому, будь добр, больше не высовывайся. Намджун, если честно, очень редко у него о чем-то спрашивает – он ещё давно привык все решать сам, без постороннего вмешательства, а потому иногда даже и не интересуется состоянием Тэхена, пожирая его полностью и без остатка, будто изголодавшийся по свежему кровавому мясу дикий зверь. Иногда, в моменты, когда хочется нежного секса, ласки, неуловимых поцелуев губами, а не звериного траха, Тэхён пытается намекнуть, пытается знаками тела просить хотя бы мнимой и обманчивой, но нежности, а Намджун, не давая возможности почувствовать и намека на ласку, да, ложного, но такого приятного тепла, берет грубо, вырисовывая зубами фиолетовые ожоги. Намджун не тот, кто будет для кого-то хоть как-то притворяться. Он тот, кто поставит перед четко очерченным фактом того, что нежностей в их отношениях не будет и не потерпит возражений. Он тот, кто каждый свой приказ возвысит до степени аксиомы и заставит ему следовать, либо, впоследствии отказа, жрать собственное сердце перед зеркалом, с открытыми глазами. Тэхён бы не сказал, что он монстр настоящий – нет, этот титул достойно бы передать собачкам мужчины, без устали бегающим в положении правой и левой руки – в данном случае скорее подошло бы сравнение с Богом. Потому что любой монстр, рано или поздно, смертен, а Бог…Богу, наверное, и Дьявол высшего уровня не страшен – он тот, кто этот страх порождает. Тэхен, если честно, уже практически и не помнит, как попал в этот водоворот. Вроде потрахался сначала с каким-то богатеем в дорогущем баре в день рождения Чонгука, и, как оказалось, ему очень даже приглянулся – да так, что тот общагу его обшарпанную на следующий день нашёл, даже машину какую-то крутую отправил за ним, чтобы привезти к себе. А затем поставил перед фактом того, что Тэхён только с ним будет, что чертовски все ему понравилось, что хочется ещё и ещё. И поначалу это даже было смешно, воспринимаясь как небольшое временное увлечение, но только вот потом Ким понял, что проебался по всем тридцати возможным сторонам. В Намджуна влюбляться ни в коем случае было нельзя – для своего же блага лучше было умереть, но Тэхен влюбился и так глупо, что потом едва ли мог смотреть ему в глаза. Просто широкие плечи в какой-то момент показались ему абсурдно защищающими, кофейно-карие глаза – родными, а тяжёлый запах – лучшим, что только может быть. Но даже необычайная привлекательность Намджуна не могла оправдать всю нелепость ситуации, в которой он оказался – Тэхен Намджуна любил и хотел, как мужчину; Намджун Тэхена не любил ни в каком из сценариев, но хотел, как можно хотеть невероятно соблазнительное тело и потресканный нежностью голос. Ким младший, правда, иногда даже сомневался, способен ли мужчина на светлые чувства и искренне верил, что наличие его желания по отношению к нему – максимум и лучший вариант, который он может только получить. Как слепой котенок, он всеми фибрами души верил, что это так, что это самые светлые чувства в наличии Кима, пока самолично не застал Намджуна, обнимающего своего младшего брата – Чимина и обещающего, что зубы порывывает всем, кто его ангела коснётся. Намджун говорил, что любит только его, обещал защитить, уберечь и спрятать от всех гнусных людей, а мальчик верил, размазывая крупные слезы по красным щекам и отвечая на родное тепло. Чимину едва ли было шестнадцать и он был тем, что Тэхен до той поры считал не существующим – он был сердцем Намджуна – живым и тепло бьющимся. Чимина очень хотелось ненавидеть, невозможно жгло под рёбрами в желании презирать и глумиться, но вообще никак не получалось. Он был слишком маленький и какой-то до жути наивный, что даже до кнопки равнодушному Тэхену захотелось пригреть его в своих руках и пообещать все самое лучшее, что только может быть. Только вот Намджун никак не разделял его желание и старался держать их порознь, брату не разрешая заводить дружбу с таинственным любовником, а любовнику запрещая все, что не касалось их постели. — Не ходи по моему дому, — наставлял Ким, оставляя красные, горящие нестерпимым огнем, удары на карамельных ягодицах, — Ни с кем не разговаривай. Ты здесь только для меня, ради меня, из-за меня и ни в каком случае по-другому быть не может. Приходилось соглашаться, сжимать в зубах чёрное одеяло и кивать, как поломанный болванчик, на каждое пропитанное строгостью слово. Намджун ставил его перед фактом собственной ничтожности, а Тэхён соглашался, не смея говорить и слова против. Все же было в нем что-то такое, чему страшно было перечить – скорее всего, подобные черты появляются только с самого рождения, потому что сколько Хосок, близкий помощник мужчины, не пытался бы их повторить, всегда выходило из ряда вон плохо. Если его ослушаться было возможным хотя бы в минимальной степени, пойти против Намджуна невозможно было вообще — будто кровь внутри свертывалась, физически не давая проходу. Очень хорошо Тэхен понял это на своей шкуре, когда отказался встретиться с мужчиной и сослался на какие-то несуществующие дела с друзьями. Это было глупо, на самом-то деле, потому что уже через полчаса он катался коленями по жесткому ковру, как несчастная собака, и складывал свое достоинство в аккуратную стопку перед мужчиной, насильно забравшим его к себе. Намджун не принял вообще никакого расклада его планов, а потом смотрел так уничижительно, так…холодно, что мгновенно захотелось попросить прощения за каждую букву лжи и умолять смягчить взгляд, хотя бы немного прикоснуться, приласкать, разрешить отдаться. В тот день Чимин впервые услышал всю силу человеческих рыданий через все стены своего дома, а Ким старший к Тэхену так и не прикоснулся. После этого, парень больше ни разу не отказывал и отменял все свои планы на случай, если вдруг Намджуну хотелось его увидеть или взять бесцеремонно, просто потому что надо и тело того желает. Что угодно, даже сбежать с собственных пар, но ради того, чтобы больше никогда не видеть высокомерный взгляд тёмных глаз, полных арктического холода. Он пытался угодить. Всеми возможными и невозможным способами, но Тэхён стелился, как щенок, отдавал себя полностью и без возврата, практически ничего не прося взамен и так преданно, что Намджун быстро к этому приобщился. «К хорошему быстро привыкаешь» – парень это знал не понаслышке, а потому и не удивился, когда Намджун, до предела разозленный Намджун, отказался растягивать его в наказание и оросил кровью свежий салон его новенькой тачки. — Чтобы знал, как мне отказывать и зажиматься, когда тебя не просят, сучка, — пряжка зазвенела снова, штаны Кима поднялись наверх, но все, что видел Тэхён – чёрные и белые точки перед глазами, вообще никак не напоминающие и о минуте факта. Потому что факт это что-то четкое и определенное. Например то, что Намджун его сейчас изнасиловал – это факт. То, что ему нужно выучить из этого для себя жизненно важный урок – тоже факт. Но то, что сердце ухнуло вниз и как-то по-странному перестало хоть как-то биться – это возможность, равная пятидесяти процентам. В какой-то момент (а это та самая секунда, когда мужчина одевает его, чтобы перестать пачкать дорогие кожаные сиденья алой кровью) возможность вступает в конфликт с фактом, бьётся в нечестной рукопашной, пытаясь отбиваться зубами и когтями, но заведомо проигрывает и падает наземь с кинжалом поражения в груди. Намджун – это факт и Тэхён, дрожащей рукой вытерев слезы просто для того, чтобы упасть в обморок, успевает понять, что никакой Намджун, на самом деле, не факт. И он сам тоже ни с какой стороны не факт, хоть и слово отвратительно прилипчивое окончательно перестало нести свой основной смысл. Поэтому и изнасилование не факт, и Чимин, мелкий солнечный, тоже не факт, и даже сами их взаимоотношения вместе с гребанными часами из белого золота не факт. Факт посреди этого контрастного безумия выделяется на весь мир только один – на Тэхёне клеймо пожизненное и высечено оно изнутри – там, где его никто никогда не вырежет.