Опора

Память — главная опора человека. Говорят, именно наша память делает нас собой. Личность, привычки, убеждения; всё вырастает из прожитой жизни, из опыта, что сматывается где-то в голове в бобину с киноплёнкой. Какие-то кадры со временем тускнеют, стирая детали, а того гляди и стираясь полностью. Какие-то навечно остаются яркими, храня собой тепло минувших моментов. Какие-то наливаются ярко-красным, пульсируют, словно вена, наполненная болью и страхом, и прикоснуться страшно — разорвётся. У П-3 куда ни ткни — вся плёнка прожжена насквозь. От кадра к кадру, целиком как из адского пекла. Уродливо пузырится, искажая и без того кривые образы до неузнаваемости, шипит, трещит изломами прошлого. Путается, сворачивается в узлы, изгибается знаками препинания. Порою кричит неизвестными голосами, хохочет, как ребенок, просит о чем-то с такой лаской, какой, казалось, никому и никогда услышать не дано. Но никогда ничего не объясняет. Абсолютно всё она вырывает из контекста. Каждая фраза, по счастливой случайности нетронутая повреждениями, без остальной части кадра не имеет никакого смысла. Клокочет случайными фразами, непонятными совершенно. Настойчиво что-то твердит, показывает что-то, как за толстым слоем стекла, что различить получится, дай бог, очертания. Словно странный спектакль, разыгранный лично для него. Главной актрисой всегда является она. Самый яркий отголосок. У него нет ни малейшего понятия, кто она. Она является то навязчивым звоном в ушах, то изящной поступью двойняшек-балерин, то плавает где-то на задворках сознания аморфными слезами. Всегда мягкая, полная печали и скорби, неуловимая и отчего-то невероятно родная. Всем своим существованием она несёт одну-единственную мысль. Верь мне, милый. Они все врут. Он вроде и верит, да только сам не знает, чему. Голос глухой, конкретного силуэта нет и в помине, про то, чтобы вспомнить имя, лучше даже не заикаться. Хотелось невероятно, но восстановлению плёнка не подлежала. Память, чтоб её, покорёжило знатно. Могло вообще не быть ни памяти, ни хотелок — одёргивает он себя почти моментально. Надо бы помнить, благодаря кому его башка всего лишь потеряла пару кадров, а не оторвалась с концами. Сеченов над ним настрадался знатно, тут сомнений быть не может. В нём сомнений быть не может тоже. Заменив П-3 прошлое, отца и мнение, именно академик стал его опорой. С ним всегда всё просто: сказали — делай, не говорят — не лезь. Человеку, что буквально собрал тебя по кусочкам, даже непонятно, чем платить. П-3 платит, чем может. Не задаёт вопросов, не смеет перечить и слепо следует указаниям. Перед Сеченовым из-за этого каждый раз чувствуется стыдливая вина. Удушливая даже: всегда кажется, что сделано недостаточно, и никуда от этого не деться. Проваленное задание сверлит грудину, как Бурав, этим самым чувством. Не дожал, не постарался, можно было лучше, подвёл. Звучит почти как «предал». Дмитрий Сергеевич не винит, и от этого ещё паршивее. Злится не на него, в воздух, в пустоту бытия, успокаивается быстрее, чем стоило бы, и звучит таким бесконечно уставшим. П-3 чуть ли не выть хочется, подобной доброты он просто не заслужил. Сеченов говорит ровно, с вымученной улыбкой в голосе, отчасти обеспокоенно. Надо бы вслушаться в суть, но из всей фразы получается выловить только одно. Поверь, сынок. П-3 верит. Верит даже тогда, когда на горизонте объявляются Петров с Филатовой. Вот уж правда, муж и жена — одна сатана, пусть свадьбы и не сложилось. Что один помешанный, что вторая. Хотя у Виктора, пожалуй, шарики за ролики заехали куда более явно. Это если для шариков с роликами у него в голове вообще осталось место, потому что так послушать — он их выкинул к чертям, надолго и давно. Театральность ему явно показалась гораздо более важной, чем какая-то там адекватность. Всё тянет и тянет одно и то же, как заевшая пластинка: стихи, теории заговора да его драгоценная Лариса. Ну и театр, конечно, да. Весь Петров настолько абсурдно пафосный, будто из этого самого театра он при рождении и выполз, извергая случайно услышанные строчки. Он словно впитал в себя его атмосферу — сбрендивший, пробивший оба своих дна, ведущий себя, будто актёр на сцене. Как и у театра Майи Плисецкой, за его картинным фасадом кроются такие страшные черти, что лучше не докапываться до истины. Не верится даже, что подобный человек мог быть программистом, да к тому же хорошим, и ещё и принимавшим участие в создании сети «Коллектива». Каждым своим словом он путает, сеет хаос и сомнения. Словно змея, Петров шипит навязчивую фразу. Что, не верится, пёс? А поверить придётся! У П-3 нет ни малейшего желания верить этому клоуну. По всем параметрам он нёс несусветный бред, разрастающийся когтистыми ветвями из его же шизофреничной башки. Поэтому стало ощутимо тревожно, когда пришло осознание, что из его доводов складывается слишком ровная картина. Примерно в тот момент его иллюзорная опора, кажется, и пошла трещинами. Не будь Петрова с его крышесносным представлением, колец этих ебучих, Альфа-Бета коннекторов, от тонкостей функционала которых уже воротит, не будь всех этих нейрополимерных заморочек и боевых режимов, он бы и мысли не допустил к Ларисе прислушаться. Как и завещал театральный шизофреник, к сожалению, пришлось. У Филатовой, чтоб её, и доказательства нашлись. Целая тонна записей, как на подбор. Вот его вытаскивают с того света, а вот грозят эвтаназией. Вот пытаются помочь, а вот контролируют его, как марионетку. Вот собирают его по кусочкам, а вот стирают из его памяти целую жену. Действительно, какой пустяк. П-3 даже не обидно. Он просто уже ничего не понимает. А Филатова, сука, подливает масла в огонь. Что, всё ещё не веришь, что Сеченов на такое способен? Он, честно признаться, уже ни во что не верит. Но судьба, видимо, решает его добить — бабы Зины с половником ему как раз не хватало, да. Мало было недопониманий, надо ещё и настойчиво, фигурально и буквально вдолбить ему в голову информацию про родственные связи. Остальные хоть какой-то выбор оставляли, а боевая старушка без каких-либо вопросов ставит перед фактом. Сеченов должен умереть. Чего не веришь, молодой? Не видишь, что-ли, что творится? Теперь уже П-3 откровенно хочется кричать. Бросить всё, оставить разбираться с этим кого-нибудь другого, и просто уйти. В закат, в тину, в отпуск, в отставку, хоть куда-нибудь, лишь бы всего этого не слышать. Все эти «верь мне» из каждого угла будто повторно ломают без того поломанные уши, нещадно отдирают от мозга по кусочку, гудя как в громкоговоритель пчелиным роем. Первое проплывает забытым прошлым. Второе ровно вещает речи о звёздах. Третье кружится с балеринами в безумном танце. Четвёртое раскрывает потаённые секреты. Пятое требует. Под этим натиском опора не выдерживает. Ломается с оглушающим треском прямо под ногами, не оставляя и шанса за что-нибудь зацепиться. П-3 отчаянно тянут в бездну, сильнее и сильнее с каждым словом. Он даже не уверен, что хочет сопротивляться. Нельзя им верить. В этот самый момент бездна услужливо протягивает шестое, шедшее за ним по пятам с самого начала. Нечаев произносит фразу пусто, без какой-либо надежды. Никому нельзя верить. Знакомым, почти роботическим голосом звучит ответ, возводя под его ногами новую опору. Мне — можно. Делайте, товарищ майор. Думать буду я. Даже если это приведёт вас обратно в бездну.