Твой?

Прана мало волновали мамины решения относительно его собственной жизни — вряд ли она делала что-то неправильно, а, может, и делала. Он не то чтобы не привязывался к людям или был равнодушен к происходящему, просто это несильно касалось внутреннего комфорта. Но смена школы на последнем семестре обучения ощущалась неприятно, наверное, Прану было даже больно. Будто вырвав с корнями, мама раскромсала привычную жизнь из-за проблемы, которую можно было решить крепким кулаком и холодным неживым взглядом, отталкивающим даже старшего и более сильного. Пран — хороший мальчик с нежными руками, созданными творить что-то тоже нежное. Ему стоит улыбаться, принося в мир что-то хорошее складочками щёк, ему нужно быть спокойным и говорить вкрадчиво, ему бы очаровать такую же милую девушку и думать о будущей профессии. И ему не стоит использовать силу в поиске решения сложившейся ситуации. Ему вообще не стоит что-либо делать, кроме усердной учебы и милых добрых глазок, когда мама говорит поступить так или иначе. Вот и сейчас она говорит, что не стоит опускаться до уровня обидчиков — они или повзрослеют, или получат пару приводов в полицию. Пран хмыкает: разбитая щека и ссадины на ладонях совсем не потому, что упал, споткнувшись; он уже опустился на их уровень, скорее даже не поднимаясь с него. Пран принимает правила игры, которых даже не знает; он привык выгрызать себе место под солнцем, ища одобрения, а не опалы. Это было сложно, но пара сопляков не в силах были испортить даже дня его жизни. А мама была в силах. Она, немного отстраненно улыбаясь, сказала, что нашла замечательную школу в нескольких километра от дома. Ухмылка, до этого озарившая лицо Прана, сползла, растворилась в горечи без остатка. Споры мама никогда не поддерживала, выходя из них непризнанной победительницей; она давила, подминала под себя, не шевеля при этом даже бровью. Не было нужды в крике и объяснениях. Сегодня точно так же. Пран знал, что все слабые места, куда можно надавить, мама создала сама, выгрызла в нём воспитанием и синдромом отличника. От осознания проще не было. А ещё он любил её и многое позволял. Стоило только Прану заикнуться, что он уже привык, и те парни совсем не доставляли ему проблем, мама подняла ладонь и сказала, что скоро сядут ужинать. Очередной спор был задушен, и ощущалось это асфиксией самим парнем. Ему стало душно на пару минут. Новая школа была больше и, наверное, шумнее. Учитель в тёмно-синем костюме помог ему найти нужный кабинет среди петель коридоров, и вот уже с полминуты Пран не мог решиться войти. До начала урока было около пятнадцати минут, и дальше караулить дверь было бы весьма странно. Класс был светлым, огромным, и от настроенного проектора освещалась белая доска. Всемирная история: индустриальная революция. История Прану нравилась несильно. Но вряд ли ее можно было считать главной проблемой. Внутри было не так много людей, и популярностью пользовалась галёрка. На третьей парте в ряду у окна сидел довольно знакомый парень, откинув локти на спинку стула в вальяжном расслабленном жесте. Взгляд обращён в окно, сверлящий, уставший, будто ожидал кого-то. Сидящий рядом, постукивая ручкой по лбу, думал о чем-то своём — было видно, что он совершенно точно потерпел неудачу, пытаясь заговорить с соседом. Пран узнал в этом парне Вая. Они не были сильно близки, но ребёнком тебе и не нужна эта близость: нужен человек, который живёт рядом и умеет не быть занудой. Пран устраивал Вая: был неглупым, сносным и способным на всякое, что можно было посчитать за мелкое хулиганство. Прана Вай устраивал примерно по тем же причинам: он чувствовал себя намного свободнее. В очередной вылазке по заброшке, в запахе краски из баллончиков — какие респираторы, малолетним идиотам обычно не до этого, — не было гуттаперчевого Прана. На высоте двух этажей они сидели на краю кирпичной площадки, болтая ногами в холодеющем воздухе. Которого стало не хватать, когда семья не названного другом человека переехала. Им было по пятнадцать, сломавшийся голос Вая звучал как-то особенно странно-отдаленно. Пиво, которое он притащил, горчило и на солнце нагрелось до состояния мочи. Вай сказал, что сменит школу, и вряд ли они будут видеться; у Прана были ещё друзья, это не было проблемой, но всё равно происходящее ему было не по душе. Они не созванивались ни разу. Сейчас же Пран смотрел на семнадцатилетнего Вая, но видел всё того же мальчишку, с которым распрощались два года назад. Вай невольно перевёл взгляд на пришедшего, мелькающего на периферии зрения. Узнал. Приветствие у Вая было простым — лёгкий кивок. — Свали, — негромко произнёс Вай. Сидящий рядом недоумённо поднял на него глаза; рука зависла на недописанной букве. — Я тут сижу вообще-то. — Меня не ебёт. Нынг — как позже узнает Пран — закатил глаза, но на конфликт идти не стал. Неуравновешенному Ваю ничего не стоило встретить его лицо с партой; ну, так про него говорили, что на деле, Нынг не знал и не горел желанием испытывать на себе. Он собрал свои вещи и пересел на парту через ряд. Пран чувствовал себя неловко, даже слишком, но чувство глубинной радости ощущалось сильнее. Он в этой гребанной школе был не один. Жизнь больше не казалось настолько дерьмовой. — Тебя в эту школу перевели тогда? — спросил Пран, сев рядом. Вай кивнул, развернувшись к нему полубоком. Когда он мягко улыбнулся, Пран заметил маленький шрам на щеке. Такие бывают только от глубоких, но небольших ран. Ваю, видимо, не чужды были ножевые драки. Пран запоздало понял, что теперь совершенно не знает этого человека. — А ты, видимо, тот самый новенький, который из лицея в нашу школу перевелся. Надо же, иногда слухи не врут. Пран хочет что-то ответить — наверное, что дело в маме, — но замолкает из-за распахнутой двери и пришедших. Их четверо, и, видимо, такие же драчливые друзья, как и Вай. Просто разит от них тем, что лучше с ними не связываться, и дело даже не в страхе, просто ебанутых полно. — Надо же, новенький в нашем классе, — у парня, оперевшегося об их парту, вились волосы, и от резких движений они, кажется, начинали пушиться сильнее. — Слышали, парни, что он перевелся, потому что мамочка запретила драться? Вот это был удар ниже пояса. На лице у Прана заиграли желваки, а ладони почти инстинктивно сжались в кулак. Ногти несильно царапнули кожу. — А твоя мамочка запрещает говорить, что мы ебёмся, я же не начинаю с этого разговор, — ответил Вай, несильно похлопав Прана по коленке, не очень умело, но всё же таким образом оказывая поддержку. Парня звали Сэйф, и это тоже Пран узнает позже. Провокация сработала безукоризненно: внимание переключилось с новенького на вполне привычненького Вая. Сэйф схватил его за грудки, сминая меж пальцев рубашку, и Вай почти покорно поднялся, глядя на парня надменно-скучающе. Чему-то большему развиться не дали. Парень с темно-русыми отросшими волосами, собранными на макушке в хвост, оттащил Сэйфа почти что за шкирку — колпак оказался как никогда к стати. — Корн, чёрт возьми, ты всё ему позволять будешь? — Сядь, — парень не шибко нежно усадил друга на стул, — первый полез, вот и получил. Чего ты ещё ожидал? Лицо Сэйфа перекосилось в гримасе отвращения, но попытаться свести всё к драке он больше не пытался. Зато Вая уже понесло. — Корн, следи получше за своими пёсиками, а то на людей кидаются ни за что. Корн дёрнул бровью. В пару шагов оказался настолько рядом с Ваем, насколько не позволяют все мыслимые границы; Вай не отстранился, видимо привыкший, только взгляд сменил на заинтересованный. — Вай, следи за языком. Уже не раз получал, жизнь ничему не учит? Вай хмыкнул. Почти оскорбительно, даже было в этом что-то нежное, стряхнул несуществующие пылинки с толстовки Корна на плече. Взгляд Корна был похож на желание оставить на этой ладони поцелуи — но это было глупо, совершенно не соотносилось с ситуацией. — Переживаешь за меня? Не забудь передать, что синяки с моего тела сойдут и я продолжу говорить всё в лицо. — Как же тебя иногда придушить хочется, мелкая дрянь, — Корн отстранился. Немного подумав, занял место через ряд, удостоив соседством сбежавшего туда Нынга. Вай же только хмыкнул. Потом растянулся в настолько блаженной улыбке, что стало страшно. Будто удовлетворённый тем, что произошло. Пран собирался держаться Вая. Кажется, он всё ещё был тем неплохим парнем, пусть и незнакомым, бесконечно далёким. Такие стычки повторялись раз за разом. Пран сделал вывод, что вся та компания недолюбливала Вая, но Корн как-то особенно: постоянное нахождение в слишком личном пространстве, болезненные хватания за руки, мимолётные оскорбления, которые, впрочем, были не столь обидными, сколь уменьшительно-ласкательными, уничижительными, от того и оскорбительнее. До драк никогда не доходило, впрочем: Вай огрызался, но принимал происходящее спокойно. У него был взгляд, полный пренебрежения для всех дружков Корна. Самому же Корну же доставались флирт на грани оскорбления, лукавые глаза и пожелания отсосать. Пран не хотел бы быть его врагом. Вай не был угрожающим, требующим к себе чего-то особенного, но жизнь портить умел. Делал он это знатно и со вкусом. Всю эту идею с вечеринкой Пран воспринял не очень здорово, ну, не его формат, но Вай обещал оторвать яйца за отсутствие — его родители уехали за границу, и Вай точно не хотел терять возможность провести это время с друзьями и крепким алкоголем. А ещё Прана легко сносило от всего содержащего спирт. Потому что «выпить чуть-чуть» на вечеринке не работало, друзья нальют до краев, подначивая; а потом шатает, и половины вечера нет в памяти. Сегодня он твёрдо пообещал себе, что выпьет только немного пива. С ним же в ладони он остановился на пороге гостиной. Музыка, нелепая, громкая, пьяные подростки, двигающиеся в такт, смешивая запахи духов, пота и выкуренных сигарет. Расслабленный в объятиях Корна, Вай целовал его, напирал с жадностью. Это было спокойно, уверенно, не так, как бывает на спор с поцелуями рваными и дёргаными. Наслаждались происходящим, расслаблясь друг в друге. Вай приобнимал Корна за шею, прижимаясь крепко, плотно; ладони Корна лежали на чужой заднице, будто привыкшие. Они точно не были против общества друг друга. Пран почувствовал себя немного растерянным. — А это нормально? — больше даже себе под нос, риторически. Ответа ожидать не следовало, может, только разве что когда Вай будет трезвым и способным ко внятному диалогу. — У тебя какие-то проблемы с этим? Пран обернулся к источнику голоса. Красивый парень, приятный; кажется, они несколько раз пересекались в школе. Оперевшись о дверной косяк, смотрел на Прана неотрывно, внимательно. — Оу, нет, я гей. Просто мне казалось, что они недолюбливают друг друга. Обычно Прану сложно об этом говорить, но сейчас, видимо, язык развязывает. Чёртово пиво. Чёртов красавчик. — Корн и Вай? — незнакомец рассмеялся. Его щёки были сраным очарованием. — Милые бранятся — только тешатся. Они вместе уже два года. — Какой ужас, — фыркнул Пран, впрочем, без агрессии. Парень уставился на него с немым вопросом. — Вот эти все подростковые отношения. Они кринжовые и всегда плохо заканчиваются. Парень лишь пожал плечами. — Возможно, ты просто не умеешь их строить. Это было вторым ударом ниже пояса. Лицо Прана перекосилось, и он поспешил отвернуться. Взглядом зацепился за мелькающие фиолетово-синие пятна на плазме. Дело было не в том, что Пран не умел, а в том, что и учиться было не на чем. В любом случае, подростковая любовь была полным стыдом, в этом парень не сомневался. — А ты вообще кто, любовный гуро? — Я Пат. Корн — мой лучший друг, учимся в параллелях. Вай — тоже мой друг, но он так не считает. — Ну, он бывает немножко заносчивым. — Множко, — Пат улыбнулся. Прану захотелось себя ударить — он совершенно точно запал на этого парня, и ему для этого даже стараться не пришлось, просто заговорить. — Тебя Пран зовут? — Ага. — Вай о тебе рассказывал несколько раз, когда перевёлся. Он скучал, кажется. Только не говори ему, что я это сказал, ладно? Пран утвердительно покачал головой. Подобное слышать было очень приятно. Вай скупо выражал свою привязанность к друзьям, и, наверное, сам факт открытых поцелуев и флирта со своим парнем был результатом внутренней работы. Но Пран ему врежет. Серьёзно. Он месяц думал, что они друг друга не переносят, хотя то были чистой воды брачные игрища. Ну, не то чтобы он не догадывался, но… Вай мог сказать, ясно? Чтобы потом красавчик не упрекал Прана в гомофобии или в чём-то похожем. У Вая вместо щёк один сплошной румянец. Глаза бешеные, и в них одна темень от расширенных зрачков. Он пил что-то сладкое и крепкое, у Корна жгло носоглотку только от одних поцелуев с ним. — Вай, ты нажрался, — как факт, и не оспорить. Вай, несмотря на врождённую драчливость и мерзотный характер, ласки для своего парня не жалел, буквально топя его этой своей другой стороной. А будучи под градусом, становился тем ещё прилипалой. Сегодня Корн приехал раньше всех, привёз алкоголь и закуски для тусовки. В Вае было ноль-пять пива при первом объятии, и он уже тогда не хотел расставаться даже на секунду. В такие моменты не было никого, никаких внешних обстоятельств, и потому причин пререкаться. Для Вая не было секретом, что Корн почти в каждом несерьёзном споре, в мелкой ссоре, недовольстве был прав — просто цапаться с ним, флиртуя неприкрыто-агрессивно, было очень приятно. Корн тоже это знал. Вай никогда не хотел ругаться с ним по-настоящему. Ссоры выбивали их обоих из колеи, заставляя задыхаться; Вай становился забито-тихим, дёрганым и плохо спал. И это было неприятно. Гораздо неприятнее, чем задыхаться от поцелуев и рук, блуждающих по телу. Корну пришлось отстраниться. Иначе бы они потрахались, и явно не один раз. Пришедшим никто не открыл бы дверь. Вай выстонал разочарованно, потерянно, восполняя в течение всего вечера недостаток тактильного контакта частыми объятиями. Корна всё устраивало. — Сколько? — Две банки пива и шотов… семь? — Тебе будет плохо завтра. Зачем так много? — в Корне было алкоголя не меньше, но он и не склонен был блевать по ночам. — Вырастешь — поймёшь. — Ты старше меня всего на месяц. — И что? — Вай пьяно пошатнулся. Корн во избежание подобных ситуаций крепче перехватил парня за талию. — Между львом и девой большая разница. А ещё… — А ещё ты боишься моего отца. — С каким умным парнем я встречаюсь, не могу нарадоваться, — Корн на это только хмыкнул. — Мне всё ещё не по себе, что мы завтра идём ужинать к твоим родителям. Я хочу сравнять завтрашнее дерьмовое моральное состояние таким же физическим. — Папа только посмеялся со всей ситуации, ты один так переживаешь. Ты им нравишься, не думай слишком, ладно? На деле же думать о чём было. Вчерашним вечером Корн вышел из душа, вытирая волосы, когда в комнату зашла встревоженная мама. Он чувствовал, что не случилось ничего плохого, но ясно ощущалась её тревога и беспокойство. Ещё и Вай не отвечал на сообщения — Корн провёл минут пятнадцать, обновляя списки диалогов, — и это не способствовало внутреннему спокойствию. Не потому, что Вай не мог быть занят, скорее потому, что пропал так резко. — Корн, отвезёшь папе ужин? Он весь день был на слежке, вот сейчас отзвонился, сказал, что преступника задержали. Он ж не ел ничего, опять с язвой сляжет. И на ночь на работе, наверное, останется. — Нет проблем, мам. Дай пятнадцать минут, я соберусь. «Вай, я тебе задницу оторву, если у тебя ничего не случилось, и ты просто решил игнорировать», 17:31. «Я беспокоюсь о тебе, так делают люди нормальные иногда», 17:32. «Потому что ты пропадаешь из сети, когда в полной заднице», 17:32. Ответа по-прежнему не последовало. Корн застегнул джинсы и спустился на кухню. Мама успела собрать небольшую сумку с едой для отца. Она сидела с чашкой чая в руке и смотрела в пустоту: слишком сильно переживала, что папу могут пристрелить на очередном задании. Переживала, но всё же принимала такую работу. И очень любила мужа. А Корн любил их двоих. Отца в кабинете не оказалось. Оставив сумку с едой на столе, парень отписался, что приехал, и принялся ждать. Папа пришёл минут через десять. Выглядел уставшим, тревожным. Не размениваясь на приветствия, сразу сказал: — Пойдём-ка, — он крепко взял сына за предплечье, ведя за собой. — Твой? Кто «твой», Корн не представлял, учитывая, что отец вёл к изолятору, куда обычно закрывали кого-то из мелких воришек или вандалов. Они шли пару минут — Корн уже всё и всех перебрал в голове: у Пата нет и не было проблем с законом, дружки были умными, чтобы не попадаться на глаза полиции, а парня с родителями он не знакомил — повода особо не было. Вай был действительно последним в списке, кого Корн ожидал бы видеть с приводом в полицию — он никогда не переходил границ. Но именно он сидел за черно-ржавой решеткой с пристёгнутой к ней левой рукой. Сидел, довольно рассеянно вперив взгляд в стену. С разбитой губой, синяками и сбитыми костяшками на пальцах. У Корна сжалось сердце. — Мой, — на выдохе произнёс парень. Папа не стал пытать расспросами — по лицу Корна было видно, что он ничего не знал и чувствовал себя почему-то виноватым и пристыженным. Если отец узнал Вая, значит, видел их вместе и не раз; познакомиться именно так было не самым приятным стечением обстоятельств. Вай тоже ничего не говорил — видимо, его чувство вины и стыда было несравненно бо́льшим. Он лишь переводил взгляд с отца Корна на самого Корна; до конца дошло, когда старший снял с него наручники и выпустил из изолятора. Даже без каких-либо последствий — теперь Вай радовался существованию не только своего парня, но и его отца. — Пи', простите, что мы так знакомимся. Какой-то мудак решил, что может лапать мою сестру без разрешения и ему ничего за это не будет. — Ну, вряд ли по менее благородным причинам должен сидеть в обезьяннике человек, с которым встречается мой сын, — этого сына вновь заставил захлебнуться дикий стыд. — Да, Корн? Парень кивнул, стараясь не смотреть на папу. Тому же явно было весело наблюдать за семнадцатилетними лбами, скукожившимися как изюм, дабы выглядеть меньше, не так уязвимо. — Я отвезу вас по домам и вернусь на работу. Скажи маме спасибо за ужин. Задние сидения прогрелись на солнце до состояния углей. Парни посматривали друг на друга, не решаясь заговорить, и мельком на отца Корна на водительском месте. — Вай, скажи, какого черта тебя теперь в полицию забирают? У тебя хоть какие-то берега есть? — Корн говорил шёпотом, но от злости выходило шипение, не столь громкое, но всё же хорошо слышимое. — Где тебя дальше искать? Сразу в морге? — Лав буквально рыдала от того, что чувствовала себя грязной, я что, должен был сидеть на месте и играть хорошего братика? — Ваю не очень нравилось, когда Корн злился и ругался на него по-настоящему, поэтому заводился с пол-оборота. Вот и сейчас его шепот тоже напоминал шипение раненого зверя. — Ей четырнадцати нет, блять, она как ребёнок выглядит. Какого чёрта я перед тобой оправдываюсь? Ты вообще не сказал, что твой отец — мент. — Ты не спрашивал! — Мальчики, я всё слышу, — отец почти издевательски улыбался. Они осеклись и остаток пути ехали молча. Корн не удивился, когда отец подъехал к дому Вая, не спрашивая адреса. Скорее всего, он уже знал про семью Вая, его интересы, образование и друзей. Корн не злился, папа думал только о лучшем для него, просто иногда раздражало, что у отца есть доступ к слишком большой части жизни. И он не спрашивает, блять, нужно это Корну или нет. — Я останусь у Вая, — Корн просунулся в открытое окно с пассажирской стороны. — Спасибо, что подвёз. — Не за что. Нонг, — уже обращаясь к Ваю, — больше не попадай в полицию. Лучше приходи к нам на ужин в субботу. Стелить вам раздельно не будем, понимаем, взрослые мальчики. — Пап! — мужчина рассмеялся. Смущённый Вай сначала просто отвернулся, затем торопливо попрощался и пошёл домой без Корна. — Ладно, я тоже пойду. Будь осторожен, пап. Мама волнуется. — Иди, иди. Пять минут, что занял путь до квартиры Вая, Корн провёл в пелене мыслей. Сопоставляя все увиденное, услышанное, прочувствованное, он понял, что злится и злится по-чёрному. Он пытался дышать через раз, пресекая гипервентиляцию, пытался отвлечь себя, но буквы объявлений в лифте плыли перед глазами, а пальцы… пальцы до боли впивались в ладони. Его злило не то, что Вай с кем-то подрался, а то, как себя ведёт каждый раз, хотя понимает, что не прав. Корну непонятно, почему он не может просто осознать, что о нём беспокоятся и злятся не просто так. Корн вспыльчивый, но не злой. У Вая есть привилегия, который нет больше ни у кого — попросить прощения, обнять, оставить поцелуй на щеке, и конфликт исчерпает себя. Для Вая это слишком просто, слишком не по-его. Корн закрывает за собой дверь. Хочет почти истерично хлопнуть, но это глупо и незачем. Вай шарится на кухне в поиске ибупрофена, и, находя, закидывается сразу двумя. Четыреста миллиграм вряд ли бы спасли от тяжёлого разговора, но он пытался. — Вай. — Чего? Будешь читать мне морали, как нужно себя вести, а как нет? Прости, у меня на это ни сил, ни времени. У Корна сжимается горло от спазма злости. Он хватает Вая за грудки, не особо сдерживаясь, когда впечатывает в стену. Лопатки обжигает болью. На затылке, кажется, появится темно-вишнёвый синяк. Вай, однако, ничего не говорит, даже не отстраняется. Ему больно, но знает, что за дело. Корну потом и так будет очень горько, что позволил себе лишнего. — Как ты со мной разговариваешь? Что это вообще за фразы такие, «почему я должен перед тобой оправдываться»? Вай, что я сделал не так, что ты считаешь меня пустым местом? — Это не так, — голос парня хрипел. Корн душил одним только разочарованным взглядом. — Это всё, что скажешь? — Да. Отпусти, у меня очень болит голова. Надеюсь, что руку не сломал. Корна натурально разъебало. Он отшатнулся, сжимая зубы с остервенением, плотной железной хваткой. Ему хотелось заговорить о расставании, но не позволил себе вымолвить и слова — ведь в действительности он этого не хотел и вряд ли захочет. Вай же, идиот, поддержит эту дерьмовую идею, ещё напоследок гадостей наговорит, прежде чем впустит другого человека в собственную жизнь. Корн не сомневался, что его легко заменят, а такие моменты били под дых, напоминая об этом самым болезненным и извращённым способом. Потому сейчас глаза были на мокром месте. Он упёрся взглядом в не занавешенное шторами окно, правой ладонью стирая слишком горько-горячие слёзы. Бесшумные, жгущие щёки, самые тяжело выносимые. — Почему мне кажется, что ты прямо сейчас хотел меня бросить? Корн игнорирует это. Голос пропал. Спазм не проходит, врастая глубоко в глотку. — Корн, пожалуйста. Молчит. От горечи во рту подрагивает всё тело. Оно ещё сильнее начинает дрожать, подкашиваться, когда со спины обнимают. Гипервентиляция подкрадывается незаметно, ещё и сердце бьёт шумно, заглушает всё остальное. — Я наговорил лишнего, прости, — Корну кажется, что он ослышался. Вай, надо же, знает слово «прости», и интонация не насмешливая. — Я просто просидел три часа на одном месте, ограниченный в передвижениях, я очень злой сейчас. Ты в этом не виноват, вы с папой вообще замечательные, но мне крышу сносит от любых упрёков. Они всегда у тебя по делу, но сути это не меняет. — Тебе ничего не стоит задеть меня. Но как дело доходит поговорить нормально… У тебя кишка тонка даже сказать, что любишь меня, — Вай, как маленький котёнок, подлезает так, чтобы обнять спереди. Корн не сопротивляется, но и не обнимает в ответ. Ваю действительно страшно. Настолько сильно, настолько скребет изнутри. Он уже забыл, почему так сильно злился, отчаянный страх вышиб всё своим острейшим клином. Он обхватывает ладонями лицо Корна, оставляя множество лёгких поцелуев на губах и на коже вокруг, стараясь не пропустить ни миллиметра. Будто пытаясь отогреть мертвеца, как делает человек в отчаянии. Корн думает, что, может, не так уж легко его заменят. Кажется, что-то у Вая есть там, за ребрами, кроме ледышки, и иногда он старается. Корн отвечает на один из поцелуев, приоткрывая рот. Вай тот час же ворует его воздух. Он кажется слаще медового чая. — Ладно. Садись. Давай смотреть, что можно сделать с твоей рукой. — Всё в порядке. — Сядь, — с Корном иногда лучше не спорить. Особенно, если он переживает. Вай чувствует себя самым счастливым, стоит только Корну немного оттаять. Он заставляет держать лёд на воспалённой ладони, хотя вряд это было так полезно с учётом прошедшего времени. Корн со знанием дела, взявшегося непонятно откуда, ощупывает рёбра, говоря, что ничего не сломано. Он пичкает какими-то таблетками и мажет мазью распухшую губу. А ещё он кладёт чистые вещи на полку в ванной, потому что знает дом Вая, кажется, лучше, чем он сам; Ваю тяжело просто вымыть себя, потому что всё болит. Он проводит в душе не меньше часа, изредка просто прикладываясь лбом к стеклу, пытаясь угомонить бушующие мысли. Вай чувствует себя полным идиотом, и осознанием, истинным и по-своему уродливым, накрывает только сейчас: он действительно чуть не убил самые близкие отношения, что у него были, и постоянно, сам того не желая, топтает в грязь парня, готового ради него если не убить, то не оставить живого места. Вай бы понял, если Корн ушёл и не вернулся. Но Корн этого не делал, каждый раз выбирая кусачего парня и его подобие любви вместо чего-то здорового и счастливого. Корн листает ленту соцсетей, но смотрит будто сквозь, совершенно не задумываясь. Вай ложится под бок, приобнимая, и хочет ещё ближе, теснее, потому что едкому страху предоставили слишком много места из-за глупости. Вай думает, что Корну может всё надоесть, и он просто уйдёт, потому что свободный и до безумия гордый, потому что однажды выберет себя и сделает всё правильно. Но Вай — эгоист, и если судьба поступит столь нечестно, он заберёт всё положенное себе в каждый оставшийся вечер их отношений. — Можно я арендую лежачее место на тебе навсегда? — Вай всё ещё чувствует вину, и в таких фразах — всё его сожаление и извинения. Он так говорит, что глубоко привязан и не хочет никому отдавать. — А что мне за это будет? Корну глубоко плевать на все неотвеченные сообщения, он кидает телефон в стопку смятых вещей на полу, стискивая в объятиях свой приоритет. Все уже привыкли: Корн пропадает из сети, Корн выбивается из диалога, Корн забывает, что хотел сказать, стоит на горизонте появиться Ваю. Больше ста не существует, но именно столько процентов внимания сосредотачивается, растворяется в Вае. — Каждодневные поцелуи? — Вай вносит аванс, легко касаясь чужих губ. Целоваться больно, он чувствует выступившие капли крови, но это неважно, он ни за что не прекратит. — Ещё объятия… секс? — Меня всё устраивает. Где-то нужно оставить подпись? Вай искренне смеётся сквозь поцелуй, оттого он смазанный, неловкий. Корн заражается этой смешливостью. Они целуются играючи, не пытаясь углубить, ускользают друг от друга, тут же прикасаясь, будто салочки. Вай снимает с себя футболку, Корн ведётся, тут же припадая к коже груди всем, чем может: губами, зубами, языком, тело к телу. Кожа чистая, ни одного несовершенства или следа, Корн оставляет лёгкий укус под соском, наигравшись к ним вдоволь. Ваю щекотно. Он тянет Корна за волосы, возвращая к губам; на втором соске поселились немного шершавые пальцы. У Вая не то что они чувствительные, но чувствуется это занятно, ещё и одно удовольствие наблюдать за заинтересованным процессом Корном. — Не устал? — Вай, тяжело дыша, отстраняется. Его губы были вишнёвыми, и такими же пятнами румянец по груди и шее. Внизу живота покалывало, горело от предвкушения. — В порядке. Есть предложения? Вай самую малость чувствует, как пошатывается, стоит только подняться с постели. Он не помнит, в каком кармане джинсов их оставил — джинсам на коленях полный пиздец, выкинуть бы, — поэтому шарится по каждому, пока не находит в заднем левом. Наручники новые, даже поблескивают металлическим холодом. — Думаю, твой папа не так сильно расстроится, учитывая наше знакомство, — произносит Вай, прокручивая между пальцев один из браслетов. Корн смотрит на него нечитаемо. Вай не двигается, застыв у изножья. — Ты украл наручники у моего отца? — хриплый голос особенно выделяет «наручники». — Вай, о чём ты вообще иногда думаешь? — Сейчас я думаю, как их надевает на меня мой парень. — Нет, — Корн поднимается с кровати, подходит ближе. — Почему это? — Очень жёсткие наручники. Сотрёшь всю кожу, синяки будут, — парень тянет руку, чтобы забрать наручники. Вай за спиной перекладывает их в другую ладонь, не намереваясь отдавать. Отходит даже на несколько шагов. Корн чувствует, как началась негласная игра, такие часто плохо заканчиваются. Вай не идёт на компромиссы, Вай получает всё, что хочет, и Корну, хочешь или не хочешь, приходится или побеждать, вступая в игру, правила которой ему неизвестны, или поддаваться, принимать абсолютно всё. Корн физически сильнее — Вай в драках, если такие случались, брал больше ловкостью, — он даёт время на отступление, даёт поиграться им обоим. Корну по сути ничего не стоит отобрать эти чёртовы наручники, поймать в болевом приёме, впечатать в стену. Но гораздо приятнее больше не оставить путей отступления, вжимая бедра Вая в стол своими. Кружится голова от того, как сильно у них стоит и как приятна такая лёгкая стимуляция. Корн требовательно вытягивает ладонь. У Вая остаётся немного вариантов развития событий. Он выбирает тот, что с последствиями — закрепляет на запястье один из браслетов. До самого упора, что в костяшках заломило. Не глядя неудобно, но победная улыбка озаряет лицо, стоит только раздаться щелчку. Корн пытается выровнять дыхание, но оно всё равно сбивается к чёрту. Вай показывает стянутое металлом запястье, дразнится — уже не отберёшь, — прежде чем развернуться и лечь на стол. Он прогибается в пояснице, заводя за нее руки. Одна закована крепко, потом останутся красные полосы, вторая, кажется, жаждет повторить ту же судьбу, так пошло свободная. Корн тоже не выбирает варианты без последствий. Принимает негласное поражение, застёгивая второй браслет, обедвиживая. Вай предстает перед ним беспомощным и почти обнажённым; от «почти» ничего не остаётся, Корн снимает всё лишнее, мешающее. Вай был беззащитен перед ним, но не чувствуя страх или стыд. У Корна потрясающе получается заставлять Вая чувствовать себя только любимым и обожаемым. Самую малость шлюхой. Дюжина поцелуев у шеи, спускающиеся к позвонкам. Корн целует плечи, кое-где виднеются маленькие белесые шрамы от ссадин, и они тоже оказываются зацелованными. Корну семнадцать, и он солжёт, если скажет, что не думал обо всём этом; ему иногда хочется ударить Вая по местам помягче, но не от злости, как раз в высшей степени наоборот, придушить, ограничить свободу. Он читает, что это проявления доминации, желания присвоить себе — Корну иногда страшно от самого себя. Пропорционально страху вновь клубится злость, но уже рафинированная, беззубая; Корн прикусывает кожу над шейными позвонками как холку, по-кошачьи. Это даже больше щекотно, нежели больно. Вай дёргается, но амплитуда выходит маленькой из-за скованных запястий. Корн повторяет то же самое, только немного выше, где начинается шея. Всё это не лучшая идея, когда час назад ссорились. Эмоциональная нестабильность, про это Корн тоже читал. Он решает, что в случае чего во всём виноват Вай. — Почему ты всегда такой своенравный? — Вай никогда не признается, что взвизгнул, не ожидая размашистого шлепка по ягодице. Корн ещё с пару секунд не отнимает ладони от покрасневшей кожи, продлевая боль. — Никого не слушаешь. Тебе нравится приносить мне неприятности? На каждое слово, выдерживая паузу, шлепок. Сильно, довольно больно, от каждого из них Вая шатает по столу. От резких неудачных вдохов он иногда царапается зубами о деревянную поверхность, пытается за что-то схватиться сцепленными руками, но рядом оказываются только собственные пальцы. Вай обезоружен. Он молчит, он серьезно молчит, когда обычно не заткнуть, когда обычно грызётся до словесной крови. — Ты та ещё сука, знаешь? — удар по верхней части бедра, дрожью по костям разносящийся. — Ты нарываешься даже на ограничение свободы, тебя даже ничем не накажешь, потому что тебе это нравится. Они разговаривали о фетишах. В манере шуточной, но всё же искренней. Корну запомнилось абсолютно всё — и сейчас он бил по-больному, в самую суть. Зная Вая изнутри, так удобно дозированно создавать боль на чувстве стыда. — Ты ещё считаешь, что имеешь право выглядить так высокомерно и так горячо одновременно, какая же сука, — Корн тянет за волосы. Вай послушно оттягивает голову назад, немного поворачивая, прося поцелуй. Не требуя, не делая всё сам, как обычно. Молит о поцелуе, будучи самым прекрасным парнем на свете. Парнем, у которого глаза сверкают из-за луж под веками. Корн ещё много что может простить ему. Даже не будет винить себя за малодушие. Он целует Вая очень горячо, но коротко — Вай ноет, скулит, обессиленно опуская голову на стол. Шлепок по внутренней стороне бедра в миллиметрах от члена. Вай дрожит. Он хочет бесконечно просить прощения, вымаливать его на коленях, лишь бы к нему прикоснулись, приласкали, погрузили пальцы внутрь, одновременно с этим испытывая острую, колющую потребность в продолжении. Кожа горела, но недостаточно, Вай не чувствовал себя разбитым в крошку, боясь и жаждуя этого. Его скулёж превратился в тихие стоны, срывающиеся при ударах. Корн, будто в удивлении, приподнял брови — неплохо, неплохо. — Тебе так сложно почувствовать себя виноватым, принести извинения, — поцелуй-укус между лопаток. Шлепок по левой ягодице. — Думаешь, что на тебя управы не найдётся? Самоуверенный. Глупый. Эта управа давно нашлась. Корн прекрасно управлялся с несносным характером Вая, имея местами такой же. Держа друг друга на поводке, коротком и душащем, они неплохо нашли общий язык за два года. Обычно это был чей-то язык в чьём-то рту. Вай глотает воздух килограммами, когда от него отстраняются, впрочем, ненадолго. Корн потратил пару минут на поиски смазки; его парень живёт не один, убирает её от поползновений мамы с уборкой. Вай кусает губы в предвкушении. Его выебут прямо сейчас, вжимая в стол до следов залома кожи. И у него на руках наручники. Ебучий фетиш. Корн, однако, наказывать умеет, играя на чувстве нетерпения Вая. Он умеет обламывать. Корн шлёпает, но уже не так сильно, насаживая на пальцы выверенными движениями. Нервы там пиздец нервные, Вая колошматит, и по ощущениями под кожей всё внутри беспорячно, как при остановке и следующей за ней инерции. Вай молит, чтобы его наконец-то трахнули или ему подрочили — потому что уже невозможно, выворачивает. Корн не слушает, не даёт ни того, ни другого, пользуясь лишь пальцами. Уверенно лаская там, где нужно. Вай сжимается, сдавливает пальцы внутри себя. Хочет стечь на пол, будто бескостный, обессиленный после того, как кончил; Корн придерживает за талию, поднимает, поворачивает к себе. У Вая всё в слезах, блеском переливается влага. Щёки, губы, на шее маленькие капли. Глаза красные, до безумия красивые, и сам он разбитый, дышащий через раз. Корну страшно, что он переборщил, напугал, сделал то, что не стоило, но ведомый чувствами Вай убивает сомнения на корню. Прикрыв веки, он тянется за поцелуем, получая его, множество других. Он такой расслабленный, мягкий, чуткий в объятиях, у Корна никогда не будет столько сил, чтобы его отпустить. — Ты не кончил. — А тебе хватит. Сам справлюсь. — Так, блять, — Вай приходит в себя мимолётом, секунду назад бывший в пространстве эфемерном, — всё это, чтобы ты меня в конце не трахнул? Корн пожимает плечами. Правда улыбается по-особенному, что бывает, когда набивает себе цену. Вай прикусывает щёку изнутри в порыве аутоагрессии, собираясь толкнуть его на кровать и оседлать, забывая о скованных руках. Ни ударов, ни толчков, только дёрганые беспомощные движения. Корн хмыкнул поистине издевательски. — Корн, блять… — тяжёлый вздох. — Пожалуйста. Он просит. Он, блять, просит. Корн тяжело сглатывает. — Разденься и возьми меня. Правда. Мне нужно это. Вай с Корном во многом похожи, от того их друг к другу и тянет, что не оторвать, не вскрыть. Но во многом они настолько разные, что и непонятно, как нашли, выкопали друг друга среди других. Корну сучесть несвойственна. Злость, агрессия, вспыльчивость — да, но не это. Он слишком падок на нуждающегося, просящего Вая, потому и исполняет его просьбу довольно торопливо — знает, что у него уже ноют запястья, а от неудовлетворенности рвёт крышу. У Вая кожа сухая и жжётся от недавних слёз. Он на коленях у парня, который при каждой близости заставляет голову отключится и замечать только его; Ваю могут нравится другие люди, привлекать своей внешней красотой, но если в необъективной игре Корн — Вай не замечает кого-то более… «Сексуального» здесь не подходит. Кого-то более «подходящего, чтобы Вай загорался от каждого прикосновения», да, наверное, так. Он будто слеплен настолько идеальным, чтобы Вай терял голову: линии мышц, приятно пахнущая кожа, красивые длинные пальцы и член, который так хорошо распирает. Вай закатывает глаза даже не от удовольствия, а именно от этого чувства. Он наполнен и опустошён одновременно. — О чём задумался? — мягко спрашивает Корн, шепча на ухо. Вай вздрагивает. Звучащая музыка стала слишком громкой, отталкивающей. — Вспомнил, как ты снимал с меня наручники. — Если бы кто-то стащил и ключи к ним, не пришлось. Скажу отцу спасибо, что научил меня вскрывать их. — Не вздумай, — Вай несильно, но недовольно хлопает его по плечу. Корн же стискивает сильно, целуя. Пран чувствует себя неважно, хоть и рад наблюдать за счастливым другом. Он выходит на балкон, пытаясь надышаться, но воздух города, пропитанный смогом и духотой, не приносит удовлетворения. Пран прикрывает глаза, прислоняясь затылком к кирпичной стене; он очень хочет пить, но пробираться к холодильнику через пылающие жаром тела не хочется. — Не против, если я тоже подышу воздухом? — прикрытые глаза Прана вновь распахнулись. Пат. Слышать его голос было приятно, будто что-то мягкое и на ощупь теплое. — Почему я должен быть против? Это даже не моя квартира. — Личное пространство, всё такое. Возьми, мне кажется, тебе нужнее. Пат протянул бутылку воды. Пран облегчённо выдохнул, едва не срываясь на жалостливые благодарности. От нескольких глотков стало куда лучше. — Спасибо. Исполнил моё маленькое желание. — Пран, — неожиданно серьезно, — ты выглядишь так хорошо, так красиво, можно тебя поцеловать? Можно попросить это как ответное маленькое желание? У Прана взгляд немного плывёт, он с минуту фокусируется на нежных чертах лица. Он растягивается в улыбке, от приятности ситуации тепло где-то под ложечкой. — Ты серьёзно меня об этом спрашиваешь? Там такие красивые парни… девушки… не знаю, в общем, твои предпочтения… — Не говори, что ты не знаешь о собственном фан-клубе в этой школе, — взгляд Прана, полный недоумения, говорил больше него самого. — Серьезно? Там целый чат, фотографируют исподтишка, обсуждают, как хотят тебя. Ты на ближайшее время стал трофеем, который так жаждут получить. — Да? И поцелуй со мной будет трофеем? — Прану по сути-то плевать, он не хочет упустить шанса полизаться с красавчиком, даже если это будет единожды для закрытия гельштата. — Нет, ты мне понравился, но, видимо, особенно не жаждешь отношений, так что постою со своим разбитым сердечком в сторонке. Пран обещает подумать на досуге, так ли действительно плохи подростковые отношения. Сейчас его вполне устраивает, как Пат учит целоваться — много практики, мало теории, — вклинивая колено между его бёдер.