Аралез

— Бабук! Гляди, гляди, чего я принёс! — Каро от нетерпения аж приплясывает на месте. Черные глаза его сияют, мокрые волосы слиплись сосульками, со старой кожанки на пол течет вода. Куртка здоровенная — дедова — доходит Каро почти до колен. Она ему как плащ; и в плечах широка: таких огольцов двоих уместить можно, а то и троих. «А ведь и впрямь!» — старый Арутюн хмыкает в седые усы: там внутри кто-то ещё есть кроме непутёвого внука! Пустые рукава свисают как два тяжелых крыла, зато на груди выпирает здоровенный бугор. Копошится и скулит. Карен едва удерживает свою ношу. — Вай-вай! — всплёскивает руками тётя Кэгэц. Её надтреснутый голос взмывает к закопченному потолку, ударяется о балки и падает вниз, понижаясь до шёпота: — Карен-джан, зачем в такой дождь гулять ходишь, а? Опять простудишься, кашлять будешь, что мама скажет твоя, а?! — Кэгэц осекается на полуслове: осознаёт досадный свой промах. Поздно, Каро меркнет. Горбится и скукоживается весь, каменеет посеревшим лицом. Арутюн мрачно зыркает в её сторону, цокает языком с укоризной. — Вай-вай… — покаянно роняет Кэгэц, и медные кудри её вспыхивают огненным нимбом в свете керосиновой лампы. — Цавд танем! Цавд танем! — шелестит она пересохшими губами как заклинание. — Возьму твою боль! — Ну-ка, аревик, дай-ка! — широкая Арутюнова ладонь бережно приобнимает мальчишку за плечи, поглаживает. Старик тянет за язычок замка, медленно расстёгивая молнию — та расходится, тихо жикнув. Сперва показывается угольно-чёрный нос, любопытный и мокрый, потом — два карих глаза. Круглые и растерянные, они пару секунд таращатся на Кэгэц, на Арутюна, на маленькую Лусинэ, на всё скудное убранство их комнаты — а потом крупная, песочного цвета башка высовывается целиком и горячий розовый язычишка проходится по седой щётке стариковских усов, по щеке, колючему подбородку. — Ай, хулиган какой! — Арутюн грозит узловатым пальцем, хмурится, но даже трёхлетней Лусинэ ясно, что дед ни капли не сердится. — Бабук, я его из канавы спас. Он там тонул, — хрипло шепчет Каро и расстёгивает куртку до конца. — Прости, тётя Кэгэц. Та тихо ахает, оценив масштабы бедствия: свитер, штаны, подкладка кожанки густо извозюканы жидкой грязью. — Я сам постираю всё! Только не выгоняйте его, пожалуйста! — Карен опускает на пол щенка — тот встряхивается, обдав половики веером мутных брызг. Коренастый, с мощным лапами, густой шерстью, он переваливается неуклюже… — Ой! Какой мишка смешной! — Лусинэ тянется погладить, но щенок тихонько ворчит, отступает назад и притирается к ноге Каро. — Сама ты мишка! Это ж гампр! Не видишь разве? Волкодав вырастет! — У-ушки! Ма-ааленькие… — воркует девочка. На этот раз щен молчит. На секунду замирает под пальчиками Лусинэ, а потом вдруг начинает вертеть и хвостом, и толстеньким своим огузком. — Хороший! Кахцр! — сестрица заливисто смеется, теребит мохнатый загривок. Гамприк валится на спину и подставляет молочного цвета пузо: чеши, мол! — Ишь ты! Что творится! — Арутюн качает седой головой. — Назовёшь-то как волкодава своего, а, лао-джан? — Ахпер! — Каро вскидывает на деда глаза — и взгляд их снова живой и ясный, ни следа от той жуткой пустоты, что заволокла их несколько минут назад. Разве что на самом дне… если приглядеться… Но тут уж ничего не поделаешь: Карен и Лусинэ — дети Арцаха, дети войны. И то, что довелось им увидеть и пережить — не приведи Господь… — Ахпер-шун — хорошо, — одобрительно кивает старик. — Брат, значит. Береги его! И он тебя беречь будет! Кэгэц сноровисто стаскивает с Каро одежду, кипятит воду, гремит жестяным корытом: отмывать племянника — та ещё работёнка! Она растирает подогретой чачей его щуплую спину с цепочкой выпирающих позвонков, потом — покрытую рубцами от ожогов грудь, сутулые плечи, настывшие ноги, натягивает на них тёплые полосатые гулпа, укутывает в старую шерстяную шаль. И вспоминает… вспоминает… не может отделаться от этих клятых видений. — Вай-вай… — горестно шепчет Кэгэц, украдкой смахивая набегающие слёзы тыльной стороной ладони. Но их слишком много: проливаются через край и бегут, бегут по руслам глубоких морщин. Так пересохшие горные реки в их родной земле становятся опасными и полноводными в дождь. Неудержимыми. *** Шуши. Поющий город. Город беззаботного детства. Тихое гнездо над бездной Унот. Полукруглые каменные мосты, руины водяных мельниц, белые плиты и старинные башни на вершине горы. Шёпот трав и терпкая сладость кизила — всё это Шуши, потерянный дом. Узкая пыльная улица разомлела, прячется в тени старых айлантов. Бабушка Араксия называла их так красиво: «рай-дерево», а двоюродная сестра Югапер попросту дразнила вонючками. Безо всякого почтения. И рубила сочную ветвистую поросль деревянным мечом так, что брызги летели. — Фу! Югаперка! Перестань! Дышать нечем! — в унисон канючили младшие, Лентуш и Армен. Однако же от разбушевавшейся сестрицы держались на безопасном расстоянии: когда та входила в раж, фору давала любому мальчишке. А уж с мечом в руках — и подавно! — Эй, Чапай-джан! Кончай бушевать! Иди лучше долму есть! — надтреснутый голос наниг Араксии с галереи. И кашель: сок рай-дерева и впрямь едкий, горло дерёт. А ещё — об этом Кэгэц не говорила никому — ей очень не нравилось, как созревали семена айланта: собранные в гроздья коробочки издалека напоминали то ли ржавчину, то ли кровь, а то и вовсе языки пламени. Было что-то тревожное в этих грязновато-красных пятнах, проступавших сквозь сочную зелень ближе к осени. Кэгэц торопливо отводила глаза и гнала от себя тревогу. Но та всё равно пробивалась внутри неясным предчувствием плохого: как бурьян на пустыре. «Не думай! Не смотри на него!» — одёргивала она себя то и дело и спешила вслед за сестрой. Кэгэц игры в войну не нравились: куда с большей охотой она смотрела кино, возилась с куклами, шитьём, книгами. Убиралась и пекла вместе с наниг. Да что угодно, лишь бы не ходить в ординарцах у неугомонной Югапер. Но не бросать же сестру! На всю их улицу они были единственные девочки (годовалая Асмик не в счёт) — и стояли друг за друга железно! Их отцы, два брата-близнеца, Арутюн и Хорен Шагмеляны, построили дом на два хозяина под одной черепичной крышей, опоясали его арочной галереей на резных столбах, заложили сад на склоне горы и даже подвели туда воду! И вот вся Шагмеляновская детвора, что ни вечер, по очереди таскала шланг от лунки к лунке: поливали молоденькие яблони, хурму, чернослив, груши, инжир, черешни и персики. А заодно и друг друга! Чего только не было в этом чудесном саду! Кэгэц больше всего нравилась мушмула: сладкая-пресладкая, она созревала одной из первых, ещё в июне, цвела в ноябре, а продолговатые кожистые листья не сбрасывала даже зимой! Чтобы корни у деревьев не оголялись и вода не утекала по склону — они с Югапер и младшими братишками целое лето собирали камни по всей округе, выкладывали низенькие полукруглые стеночки: получились маленькие террасы… Кэгэц не выдерживает, горько вздыхает: столько труда — и всё зря! Как так?! Но хотя кто из них тогда, в конце семидесятых, мог не то чтобы знать — хотя бы просто подумать: вот пройдёт десять лет, и всё рухнет?! Разве что… айланты. Предчувствие войны и впрямь таилось в их тревожно краснеющих семенах... «Где ты, Югапер? Жива ли, сестра? Братишки, дядя Хорен, наниг…» На месте того дома — воронка, а сад сгорел; Шуши, Мхитарашен, Степанакерт — да что там… весь Арцах лежит в руинах, изувеченный войной. И они, четверо, осколочек некогда большой дружной семьи, жмутся друг к другу в отчаянной надежде уцелеть. *** Кэгэц вздрагивает, будто очнувшись ото сна: в щиколотку ей тычется мокрый щенячий нос. — Что, Ахперик, кушать хочешь, а? — она опускается на корточки, затягивает щенка себе на колени и утыкается лицом в густую мягкую шерсть. Начисто отмытый, высушенный, он пахнет теперь молоком. Повизгивает, лижет ей подбородок: ласкается, глупый! Ишь ты… кусочек счастья нашёлся! «И откуда ты взялся, Ахперик?» — изумляется про себя Кэгэц. Ведь здесь, в ущелье, на много километров вокруг нет никаких собак! Да что собак… скотины уже толком не осталось! Всё война выкосила. Люди — и те держатся чудом. Прячутся по норам. — Не иначе как с неба свалился! — и губы её растягиваются вдруг в улыбке — давно забытое ощущение. Забытое и немного болезненное: обветренная кожа трескается. Но всё-таки… почему так хорошо на душе? — С неба?! — шепчет изумлённый Каро — похоже, ему и в голову не приходило такое. — Что, как ангел? — Как аралез, — в уголках глаз старого Арутюна собираются лукавые морщинки-лучики. — Почему бы и нет, кстати, а? Всем ведь известно, что гампры от аралезов пошли! — он подмигивает внучатам. — Не-а! Мне неизвестно! — И мне неизвестно! Но интересно! Расскажи, бабук! — наперебой тараторят Карен и Лусинэ, дёргают деда за рукав. И новоявленный братец скачет вокруг: тоже хочет историю! — Да уймитесь вы! — не выдерживает Кэгэц. Она подносит отцу стул, заваривает густой чёрный кофе, ставит на стол блюдо с ломтями лаваша, насыпает в вазочку сушёный кизил. Арутюн одобрительно кивает ей и закуривает трубку. И лишь после этого начинает неспешный свой сказ. — Давным-давно, очень много лет тому назад, жили на свете крылатые псы Аралезы. Они были угодны богам и несли от них людям добрые вести. А ещё эти псы были целителями и могли воскрешать даже мёртвых! — Да ла-адно! — горячо выдыхает Каро. Рот его приоткрыт, щёки раскраснелись. Он подхватывает на руки щенка и прижимает его к себе. — Да, так и было, — помолчав продолжает Арутюн. — Крылатые псы летали над полем боя и, если замечали героя, павшего смертью храбрых, спешили к нему и зализывали раны до тех пор, пока тот не возвращался к жизни. Был у нас даже такой царь в стародавние времена, Ара Прекрасный его звали. Уж очень хорош собой был! И потому ассирийская царица Шамирам захотела сделать его своим мужем и объединить два царства. Вот только наш Ара ответил ей отказом. Ну, царица разобиделась, пошла войной на нас. Женское самолюбие — оно ведь такое, сама знаешь, — Арутюн хитро подмигивает дочери. Та фыркает и отворачивается, принимается яростно тереть посуду кухонным полотенцем. — Одно слово: нравная женщина! И много горя принесли её воины армянской земле, однако же не могли одержать победу. Вот только царь Ара оказался тяжело ранен в бою. Он лежал на склоне горы Аменпркич, истекал кровью и ждал, когда придёт к нему милосердная смерть, закончит его страдания. Однако же вместо этого к нему с небес на широких крыльях опустились духи-аралезы. Целая стая! Они зализали раны царя — и он встал с камня и поднял свой меч. Руки его вновь наполнились силой, а сердце — волей к победе. На том месте впоследствии основали село Араи-гюх, село Ара. Оно до сих пор стоит. А тебе пора спать, аревик. И тебе, ануш-джан. Вон, глазки трёшь. Глазки спать хотят, а! У-у! Утем мрутд! Морда твоя съем! Мо-орда! — Арутюн подхватывает щенка и принимается дурашливо с ним бодаться. — Мо-орда! Сладкий морда! Ути кахцр! Кто ты у нас будешь? А? Гайлехт? Или арчашун? Ахперик повизгивает и жмурится, вертит колбаской-хвостом. — Гайлехт волка валит, арчашун — медведя. Поторкашун человека ищет, спасает. Ховвашун скот пасёт. Ну-ка, морда, признавайся, какой ты гампр? — Самый-самый лучший на свете! — с твёрдой уверенностью говорит Каро. Уж это он знает наверняка.