Иней в лучах солнца

Ли Юэ был прекрасен в любое время. Его глаза были алые, как лист клёна под ногами, руки цвета золота с янтарными линиями вен, он говорил голосом высоко летающих птиц, а в его сердце жила вечная осень. Каменные леса были его кожей, а голубые воды его кровью. Ли Юэ был тёплым, его любило солнце, и он отдавал это тепло всем своим жителям, которые принимали всё без остатка. Но также он обладал всей серьёзностью мудрого монаха, повидавшего ни одно десятилетие и пропустившего сквозь свою память все события этого мира. И эта мудрость отразилась на всей истории, найдя отголоски в традициях, передающихся из поколения в поколение. Народ Ли Юэ любил свой город, наполнял его жизнью. Днём по его улицам толпились многочисленные и разнообразные слои населения: начиная от торговцев и ремесленников, заканчивая цисин и искателями приключений из всех краёв Тейвата. При свете солнца он ослеплял своим блеском и красотой, а с наступлением сумерек в глазах смотрящего отражались тысячи искр огней фонарей, освещающих каждый проулок. Морская гладь буквально светилась, словно в самых её глубинах прятались тысячи светлячков-рыб. Группы молодых людей беззаботно прогуливались по набережной, громко смеясь и толкаясь. Жизнь не покидала Ли Юэ ни на секунду. Син Цю был в некоторой степени далёк от мирской суеты. Днями напролёт его разум заполняли приключенческие романы о бесстрашных рыцарях, мастерски владеющих мечом и обладающие непоколебимой честью. По ним он научился боевым искусствам, в них он нашёл образ своего будущего. Но на крови юноши было написано быть баловнем судьбы, сыном занимающей не последнее место на континенте семьи и прожить жизнь в достатке и спокойствии. Старший брат надеялся видеть в нём свою правую в руку в коммерческих делах семейного бизнеса. Син Цю тошнило от этой перспективы. Молодой наследник гильдии Фэн Юнь обладал безбашенной дерзкой натурой, которая проявлялась в бесконечных шалостях и неутолимой жажде приключений. Он отвергал все надежды семьи, а слова родственников о том, что героем можно быть имея только деньги и влияние в обществе, вызывали у юноши отвращение. Он умудрялся быть верным себе и собственным идеалам во всём, даже когда отец отправил его на обучение в школу Гухуа. Он не только освоил все её техники, но и принёс ей небывалую славу. Найти Син Цю даже здесь было практически невозможно, каждый желающий навестить мастера сталкивался с неудачей — юноша сбегал в горы. Но несмотря на всё, юноша имел искуснейшее мастерство совмещать все свои чудачества с чуткой и хрупкой, словно капли утренней росы на траве, душой. Он чувствовал себя везде чужим. Убегая из дома, сердце Син Цю вело его как можно дальше и выше в горы, ближе к бескрайнему небу и разреженному воздуху, что сжимал рёбра вместе с лёгкими. Он хотел летать вместе с птицами, взлететь так высоко, что весь город под ногами бы слился в одну крошечную точку на карте, хотел задохнуться от свободы в груди, а затем полететь пронзенным птенцом вниз, сломав раз и навсегда свои крылья. Чувство собственного отторжения вкупе с желанием иметь хоть какое-то значение заставляло бежать всё выше. Пусть так. Даже если Ли Юэ запомнит его как глупого неразумного птенца, что разбился о собственные вымыслы. Сражаясь с очередным бандой похитителей сокровищ, Син Цю невольно задумывался о том, а что бы написали в эпилоге его книги, будь он главным героем? Он останется в памяти читателей как храбрый молодой воин, что своим трудом восстановил древнюю школу Гухуа и принёс ей небывалую славу, или как самодур и чудак, который пошёл по кривой дорожке своей жизни только ради бьющего в крови адреналина? Ему суждено погибнуть сорвавшись со скалы, попав в ловушку Фатуи, или тихо сделать свой последний вздох в окружении собственных учеников в почтенном возрасте? Или встретить закат своей жизни рука об руку со своей возлюбленной?.. Явно нет. Любовь, какой бы возвышенной она ни была описана в романах, которыми Син Цю зачитывался ночью в библиотеке, не привлекала своими оковами и принадлежностью к кому-то конкретному. Юноша всегда хотел быть свободными водами океана, а не мёртвым озером. Чувства к кому-то станут для него клеткой, этого нельзя было допустить. Благо было и некому. Получив удар под дых, Син Цю подавился воздухом, слишком резко вышедшим из груди. Сердце сжалось от подступившей боли, в глазах взорвался фейерверк. Согнувшись над землёй, юноша пытался вдохнуть, но лёгкие отчаянно сопротивлялись, вызывая панику в уже кружащейся голове. «Возможно, я никогда и не был главным героем», — промелькнуло в голове. Мысль ударилась о стены самолюбия. Не самая приятная участь: погибнуть от одного удара какого-то громилы будучи мастером меча. Медленно подняв голову, он смотрел как бандиты приближаются к нему нахально улыбаясь и похрустывая пальцами на руках. — Как думаете, это пацан или девчонка? — громко поинтересовался у товарищей один. — А бездна его знает. Или её. На вид девчонка, вон какие шортики короткие, ха-ха. — Извращенец, а если всё-таки пацан? Дерётся «оно» неплохо, так что, возможно, он и есть. — Да пусть мне на голову Нефритовый Дворец упадёт, если я только что представил как трахаю парня! «Отвратительно», — лицо Син Цю стало кислее лимона. — Смотри, а гримасы строит совсем как девица! — рассмеялся кто-то. — Ребята, нам, возможно, всё-таки повезло! — Ага, и милашка, и при деньгах! — Эй, малышка, — Син Цю грубо схватил за лицо тот самый мужик, что нанёс удар, заставляя поднять на себя взгляд, другой же сжал руки юноши за его спиной — надеюсь, что тебе хотя бы не двенадцать. Будь хорошей девочкой. Мозолистые пальцы пахли гнилью. На вкус было также. В голову закралось подозрение, что гнил на самом деле он сам. Органы смешивались друг с другом, как в мясорубке, в липкую массу, что приклеилась к горлу, не давая даже всхлипнуть от обиды. Отвращение и ненависть заполняли юношу с геометрической прогрессией. Он проклинал тот день, когда его впервые спутали с девочкой, когда никто не верил в его боевые способности из-за хрупкого телосложения, когда… он был рождён собой. Это проклятие всегда следовало за ним по пятам, омрачая каждый день и каждый взгляд в зеркало. Син Цю был готов прямо сейчас, прямо на этом месте, пронзить своё горло мечом, что судорожно сжимала и разжимала уставшая рука, лишь бы навсегда избавиться от этого разрывающего изнутри чувства ненависти к самому себе. Но большая ненависть пожирала юношу к Ли Юэ и всем его жителям. Они всегда смотрели на сына богатых родителей свысока, воспринимая его желание сделать мир чуточку лучше и справедливее всего лишь попытками выделиться из толпы и позлить немолодых родителей. Люди Ли Юэ не верили в него и смеялись в лицо. Тот самый город контрактов, город, что ценил честность и усердие в любом деле, город, что обладал каменным чувством справедливости, предал Син Цю. Больно. Сопротивляться сил не было, найти бы их хотя бы не заплакать. Ощущая как грубые большие ладони трогают всё его тело, Син Цю только больше тошнило. В какой-то момент руки за спиной сменились на верёвку, что жгла кожу от каждого движения, и, ничем не занятые, они переместились под ткань одежды, оголяя фарфоровую спину. Син Цю окончательно сдался, надеясь лишь на то, что после открытия «секрета» его быстро и, желательно, безболезненно убьют. Оставаться здесь он больше не хотел. Каменные леса, что обнимали своим холодом в особенно жаркие дни, теперь казались кладбищем, небо и говорящие птицы смеялись, плевали слюной и фыркали, а воздух резал на живую. Движение ладони по голому животу по направлению к паху сжигало сильнее энергии пиро. Отчаяние дамбой стояло в горле, сдерживаемое в кровь искусанными губами. Син Цю вздрогнул. Он был готов взвыть от тех чувств, что сейчас распространялись по всему его телу вместо крови, ведь та будто бы остановилась, больше не насыщая сердце, что медленно и глухо билось об рёбра. Он не успел закрыть глаза, когда на его лицо брызнули капли крови из рассечённого горла. Тело над юношей, даже не успев понять, что произошло, рухнуло прямо на него, окрашивая одежду тёмными пятнами. Капли лились ручьём, а ручей прорванной дамбой. Син Цю вцепился пальцами в траву. Взгляд в панике перемещался с кровоточащего трупа и его белков закатившихся глаз на искрящийся зеркальный охотничий нож. Белый с каплями красного — кровь на льду. Смотреть выше было до безумия страшно, Син Цю боялся увидеть собственного палача, пришедшего по его душу. Голубые вены на руках выглядывали сквозь перчатки (а кровь тоже голубая?), вытирающие чужую кровь с лезвия пальцы скользили по нему, словно на коньках. Увидеть лицо было страшно, но умереть страшнее. Син Цю вздрогнул. Мертвенно-бледное лицо и кошачьи глаза-льдины, что пронзали сердце одним только взглядом и покрывали его инеем. «Палач» смотрел куда-то внутрь юноши, выскабливал скальпелем остатки живого и хоронил под февральским снегом. Кроме холода Син Цю чувствовал кое-что другое. Жажду убийства. — Я вырежу сердце каждого, кто касался её, а глаза всех остальных утоплю в формалине. Слышал, что глаза убийц хорошо отпугивают злых духов. Снежный король не моргал, когда пара ножей рассекли вместе с одеждой грудную клетку одного из бандитов. Не вздрогнул, когда прыжком раздробил тяжелыми ботинками кости и их хруст оглушил округу. Он был вьюгой в царстве осени, что сметала на своём пути всё, имеющее хоть каплю тепла. Сам воздух стал холоднее. Син Цю не боялся крови, но от её количества и путресциновой вони в голове плыло, а в горле давил ком. Он попытался отползти спихнув с себя уже остывшее тело. Глаза отказывались видеть — перед ними стояли багровые пятна, в которых тонул снег. Син Цю всё-таки вырвало. Кровь мерзко хлюпала, кости снежинок ломались. Юноша пришёл в себя только когда тишина резко сжала барабанные перепонки. Если не смотреть и не дышать, то кажется, будто находишься дома. Точно сад в отцовском прместье. Трава такая же мягкая, а солнце по-родному тёплое, словно руки матери. Син Цю любил в детстве засыпать обнимая её. Она пела о бескрайнем море и сияющем ночном небе, словно оно поляна светлячков. Кажется, что и сейчас юноша слышит сквозь сон, как мама тоже засыпая напевает знакомую мелодию. Мечта звездами разбивается о реальность. «Палач» выполнял своё обещание: из уже неживых глазниц он выдавливал глаза. Син Цю иллюзорно чувствовал как эти ледяные пальцы проникают под его глазные яблоки и с силой вырывают их вместе с нервами. Син Цю кричит, пытается сопротивляться, мотает головой из стороны в сторону, но с каждым движением только больше покрывается льдом, что сковывает каждую мышцу. Иней проникает в вены, заполняет их, препятствует крови. Кожа становится серой, а взгляд в последний момент цепляется за острый кошачий зрачок, что пронзает сердце, словно кинжалом. Син Цю не понял, что закричал он по-настоящему. Вьюга в глазах напротив изучающе смотрела. Она была близко, чрезвычайно близко для такого смертоносного явления, но не затягивала в свой ледяной вихрь. Только смотрела. Син Цю почувствовал как сердце пропустило очередной удар, когда его руки коснулся иней. От касаний холодных пальцев по телу шла дрожь, но она не замораживала, а будто бы успокаивала, снимала вес пережитого ужаса, даря только равнодушие. Вьюга прекратилась, став лёгким снегопадом. Син Цю мог поклясться, что видел в этих кошачьих глазах узоры снежинок. — Уже темнеет, нужно возвращаться в город, — Снежный король заговорил неожиданно тихо и хрипло. — Я провожу тебя, только амулеты на телах оставлю. Закрыв пустые глазницы каждому из мёртвых тел и приклеив ко лбу листки с заклинаниями, он начал очень тихо проговаривать таинственное заклинание. Через пару секунд из его рук полилось магическое свечение, складывающееся в руны, что закружились в воздухе. Их скорость становилась всё больше, а заклинание неразборчивее, и вдруг они разлетелись в разные стороны, каждая руна в каждое тело. Мертвецов стало затягивать под землю. Не прошло и пары минут, как они полностью скрылись, оставив после себя только выбеленную траву. Сложив в сумку «трофеи», снежный человек подал знак выдвигаться. Син Цю попытался встать на всё ещё дрожащие ноги, тут же потерпев неудачу. Раны заполняли всё его тело, а внутреннее равновесие пошатнулось. Сказать, что его состояние было плавчевным — ничего не сказать. Он уже начинал жалеть о том, что не умер, ведь терпеть такую боль было невыносимо. Но нужно было идти. Оставаться на ночь в лесу с этим неизвестным, у которого целая сумка с чужими глазами в стеклянных банках и который владеет мощными амулетами в рукавах, было бы, как минимум, неразумно. Син Цю тяжело вздохнул. Мёртвенно-бледная рука с небесными венами была протянута в знак помощи. «Этот день определённо проклят» — подумал Син Цю, но всё-таки принял чужую помощь. Передвигаться было крайне тяжело и больно: голова гудела при каждом шаге, ноги заплетались, а в груди не хватало воздуха, каждый более глубокий вдох сталкивался с клеткой рёбер и будто разрезался о них. Оперевшись на своего палача-спасителя, Син Цю старался не потерять сознание, но был близок к этому каждую секунду. Человек ничего не говорил, только бережно держал юношу и, иногда казалось, что даже переставал быть таким холодным, обретая человеческие черты. Син Цю ощущал вкус мяты с драконьего хребта на языке, хоть никогда не пробовал её и даже никогда не бывал там, но стойкая свежесть не покидала его, не давая полностью потерять связь с этим миром. Когда вдали показались алые мерцающие огни, оба путника вздохнули с облегчением. В Ли Юэ они вошли намного позже заката. *** Син Цю пришёл в себя спустя пару дней. Мир оказался до безумия ярким и шумным, когда только открыв глаза, юношу окружила вся семья. Кто-то крикнул лекаря. Запахи медикаментов и лечебных мазей неприятно щипали в носу и заставляли глаза слезиться. Син Цю казалось, что он этот запах шёл и от него самого. Отвратительно. Он ненавидел быть слабым, быть в окружении беспокойной семьи и горы лекарств. Образ молодой госпожи напрямую ассоциировался с болезненностью и показной усталостью. Син Цю был готов ползти с поля боля, но никогда не жаловаться. Фактически, так он и сейчас выбрался. «А как я вообще выбрался?..» — резко осознал Син Цю. Воспоминания обрывками плыли в голове, отказывались складываться в чёткие картинки, только вырванные листы из тетради. В них мелькал блеск меча, пошлые ухмылки, мерзкие размашистые движения рук по телу, потом кровь, очень много крови, и ослепительно-белый снег, обернувшийся бурей, что позже снежинками таяла на ресницах. Ещё были глаза, что голубее моря и чище неба. В них не тонули корабли и не пели птицы, в них была сама зима с её убийственным холодом. Они замораживали и разбивали на осколки. Касания пальцев отдавались инеем, что цвёл на коже причудливыми узорами. Наверное, тот человек был никем иным как самим Крио Архонтом. Син Цю не часто задумывался о богах, но после этого случая был готов встать на колени перед их могуществом. — Син Цю, как ты себя чувствуешь? Голос приглашённого лекаря вырвал из поток мыслей. Односложно ответив на все вопросы, лекарь выдал список рекомендаций для полного выздоровления и удалился, оставив юношу на растерзание семьи. Син Цю не был настроен на беседу и молчал в ответ на все вопросы. — Син Цю, бестолковый ребёнок, как ты не поймёшь, что мы стараемся для твоего же блага! Скажи нам, кто были те бандиты, обещаю, мы обязательно с ними разберёмся, — мать практически рыдала, стоя перед его кровью на коленях. — Нет необходимости, — звучал который раз равнодушный ответ. — Они тебе угрожали? Запретили рассказывать? Чего они от тебя хотят?! — Больше ничего, не переживайте о них. — Син Цю! — Я устал, оставьте меня. Син Цю отвернулся к стене, дав понять, что «допрос» окончен. Ему было нечего им сказать, а история о том, почему все виновники его сейчашнего плачевного состояния мертвы, была бы ещё более травмирующая. Оптимальным вариантом было просто молчать, ожидая момента, когда он снова сможет твёрдо стоять на ногах и держать в руках меч. Кстати о мече… — Да что же такое! — мать окончательно впала в отчаяние. — Ни ты, ни тот экзорцист ничего не говорите. Что на вас нашло?! «Экзорцист? Так вот почему он владел магией. Интересный случай, нужно будет найти его. Только где?..» — было последней мыслью Син Цю перед тем, как он снова отключился. *** Ни рекомендации врача, ни уговоры семьи не могли остановить Син Цю от идеи снова отправиться в горы спустя неделю после того дня. Для всех: за цветками цинсинь для лечебного отвара. На самом деле: найти снежного экзорциста. Он не покидал мыслей юноши все эти дни, каждый раз посылая волны дрожи от контрастно бело-красных воспоминаний. Благовония не помогали избавиться от тошнотворно сладкой вони расчленённых тел, что перманентно стояла в лёгких. Син Цю чуть не сжёг дом, стараясь вытравить запах, что шёл за ним шлейфом повсюду. С точки зрения здравого смысла, стоило забыть того таинственного добродетеля-палача, что появился так неожиданно и в самый нужный момент. Да, он устроил хаос и, со стопроцентной вероятностью, надолго оставил эту жестокую картину в памяти юноши, но… он спас Син Цю. Хоть и довольно жестоко, но защитил его и вернул полуживого домой. Манеры даже психологически не могли заставить Син Цю банально не поблагодарить того человека. А был ли человек «человеком» предстояло выяснить. Склон Уван всегда отличался своей мрачной атмосферой. Слухи об этом лесе ходили самые разнообразные: начиная от того, что здесь водятся призраки умерших, заканчивая тем, что стоит провести здесь ночь и навсегда потеряешь свою душу. Существовала легенда, что в особенно тяжёлые времена жители близлежащих деревень оставляли в глуши леса больных детей и немощных стариков, обрекая их на голодную смерть, а их души на вечные скитания. Птицы облетали лес стороной, единственные намёки на жизнь были либо погребены под проклятой землёй, либо разбросаны костями по тёмным углам. Стрелка компаса сходила с ума, тропинка с каждым шагом только больше расплывались, а тьма становилась всё более гнетущей. На Склоне Уван никогда не светило солнце, оно обходило край неприкаянных душ стороной. Впрочем, как и все местные жители. Искатели приключений, случайно оказавшись в нём, терялись на несколько дней, а по возвращении рассказывали как слышали ночью рядом с собой шаги и краем глаза замечали нечёткие тени. Син Цю не отличался мнительностью, но чувство незащищённости и как затылок прожигает под прицелом чужих взглядов не отпускали. У леса не было ушей, он был глух, но остр на глаза: от него не исчезнешь, даже будь похоронен глубоко под землёй. Он явственно чуял страх и специально путал тропинки, ломал компас, выглядывал из всех щелей и теней. По расчетам Син Цю, раз тот парень был экзорцистом, то именно здесь его и следовало искать. Скопление негативной энергии, легенды и слухи, мистическая аура — идеальное место, чтобы ловить призраков. По крайней мере, юноша надеялся, что не ошибся в своих суждениях. Его прошлая вылазка в горы как раз была примерно в этом же районе, а экзорцист появился быстро, поэтому можно сделать вывод, что он был поблизости. Но прошло уже довольно много времени с их последней встречи, вдруг все свои дела он уже выполнил и двинулся дальше? Не самый лучший исход, ведь надолго задерживаться в горах одному Син Цю не хотелось. Воспоминания ещё давили. Шаг за шагом Син Цю уходил всё глубже в лес, вокруг становилось только темнее. Призрачные огоньки не особо освещали путь, а те, что вдалеке, только настораживали: то безобидный огонёк или настоящий призрак? Каждый шорох раздавался в ушах мучительно громко, разрывая барабанные перепонки. Юноша старался не думать слишком много, но получалось плохо. Неизвестность пугала. Громкий треск раздался где-то сверху. Син Цю от неожиданности вздрогнул и отпрыгнул в сторону на полметра, что было не зря. Прямо на то место, где мгновение назад стоял юноша, с грохотом упала огромная ветка, а вслед за ней прозвучало злое: «Бездна тебя побери!». Син Цю взглянул наверх. На обломке бывшей ветки стоял молодой человек в бело-голубых одеяниях, волосами цвета льда и по-кошачье охотничьими глазами. Холод от них прожигал насквозь своим ледяным пламенем, оставляя пепел-снежинки, что искрились в темноте. Син Цю вздрогнул. Это был он. Его Снежный король и палач стоял прямо над ним, смотрел, буквально, свысока, будто оценивал свою добычу, что попала в его ловушку. Немая пауза повисла на долгие минуты. Син Цю начал переживать о том, что этот человек забыл его. Только он хотел открыть рот, как экзорцист спрыгнул вниз, легко приземлившись на ноги, несмотря на высоту, и вплотную подошёл к нему. Зрачок-стрела снова выстрелил в сердце. Парня окружала ледяная аура, что понижала воздух на пару градусов точно. Казалось, что стоит коснуться его кожи и тот час покроешься инеем. — Прости, если потревожил, — начал Син Цю неуверенно, — если помнишь, ты помог мне пару недель назад. — Помню. От тебя тогда живого места не осталось, — прервал экзорцист. Его голос, на удивление, не был грубым, не замораживал одним словом, не выл февральской вьюгой. Это был гипнотизирующий снегопад, что сыпал крупными снежинками, которые хотелось рассматривать вечно. Он сам был похож на снежинку. — Да, я пришёл высказать свою благодарность за спасение. Прошу, прими мой под… — Не стоит, — прервал парень. — Это вышло случайно, лучше поблагодари свою сильную энергию Инь. Если бы она не привлекла моё внимание, то всё могло закончиться плачевно. — О… О чём ты? — стушевался Син Цю. Парень напротив глубоко вздохнул. — Думаю, тебе уже известно, что я занимаюсь экзорцизмом и могу находить призраков благодаря своему чутью. Стыдно признать, но из-за такой чистой концентрации я перепутал твою энергию с энергией призрака и бросился тебя «изгонять». Но увидя, как молодую госп… молодого господина собираются придать разврату, вышел из себя. Только после того, как я устроил весь тот… переполох, понял, что мог напугать тебя. Это ужасно, мне жаль, что тебе пришлось пережить такое потрясение. Экзорцист выпалил всё на одном дыхании, будто бы заранее подготовил эту речь, выучил, будто стишок. Он практически не смотрел в сторону синеволосого и даже подобие румянца выступало на его бескровных скулах, что немного смутило второго. Син Цю мысленно поразился тому, как на образ того кровожадного убийцы десятка бандитов наслаивался этот немного запинающийся парень, что так необычно реагировал на простую благодарность. Он прокашлялся. — Всё в порядке, правда, — попытался сменить тему Син Цю, — но подарок всё равно прими. — Для меня большая честь просто разговаривать с мастером Гухуа, так что это будет лишним, — парень снова отвёл глаза. — Так ты знаешь, кто я, — поразился синеволосый? — Конечно, ты Син Цю, наследник гильдии Фэн Юнь и мастер, что возродил школу Гухуа, тебя знает если не всё, то точно половина Ли Юэ. Тебя часто ставят в пример молодым людям, не смотря на твой юный возраст. Даже мне, если честно. Глаза Син Цю были размером как два заоблачных перчика. В голове ничего не укладывалось. — Но я своими глазами видел, как ты всего с двумя ножами смог победить ту банду! А как ты владеешь магией! Это просто поразительно! — Может быть, но мои навыки пока что ниже среднего, семья часто говорит о том, что мне нужно больше тренироваться. К тому же, мне всего пятнадцать. — Да ты шутишь, — удивился синеволосый. — Нисколько. Мир Син Цю рухнул. Он явно не ожидал, что этот парень его ровесник. Присмотревшись, он заметил, что кроме пронзительных ледяных глаз, он обладал ещё немного детскими чертами, да и ростом они были одинаковыми. Хоть парень и выглядел чуть более крепкого телосложения, но он всё ещё оставался пятнадцатилетним ребёнком. Через что ему пришлось пройти, чтобы так легко убивать, хоть и отвратительных, но людей? — Получается, мы с тобой одногодки. Интересно. — Получается, что так, — экзорцист пожал плечами и перевёл взгляд на Син Цю, у которого внутри всё будто бы перевернулось. Янтарь и иней. Отблеск огня и ледяная гладь. Такие контрастные, но почему-то притягивающиеся. Что-то внутри юноши подсказывало, что этого парня нельзя отпускать в его снежное царство, где тот был наедине с призрачной мрачностью, нельзя позволить ему остаться в одних лишь воспоминаниях и дрожи от одного нахождения рядом. — Послушай, — прервал молчание Син Цю, — ты знаешь моё имя, знаешь, кто я и что обо мне говорят, но я до сих пор не знаю ничего о тебе. Не считаешь это нечестным? — Чун Юнь, потомственный маг и экзорцист, прибыл в Ли Юэ для истребления зла, — кратко изложил Чун Юнь, — больше мне сказать нечего, ничего особенного из себя не представляю. — Так ты не местный. Ясно. Что же, Чун Юнь, прими в честь нашего знакомства мой подарок, раз уж ты не хочешь брать его в знак благодарности. — Ты так настаиваешь? — Да. У аристократов отказ от подарка считается дурным тоном, не обижай меня. — Прости, я ещё многого об этом мире не знаю, — неловко принял подарок Чун Юнь. — Я могу открыть? — Конечно, — впервые за долгое время улыбнулся Син Цю, — теперь это твоё, распоряжайся как посчитаешь нужным. Со всей аккуратностью экзорцист начал развязывать голубые ленты на маленькой коробочке. Кошачий зрачок дрожал, неизвестно, от нетерпения или неожиданного внимания к его персоне. Возможно, всё сразу. Его глаза округлились, когда бледные тонкие пальцы подняли тонкий шнурок с голубо-белой кисточкой. Украшение отличалось своей минималистичной красотой, сочетаясь с ледяным Чун Юнем. Тот поднял взгляд на Син Цю, который неловко улыбался. — Очень…красивый… С-спасибо, — Чун Юнь не выпускал из пальцев подарок, продолжая смотреть на него, как на величайшее сокровище, или, в его случае, редкого призрака. — Рад, что понравилось, — Син Цю мысленно выдохнул. — Я не знал о тебе ничего, поэтому выбрал что-то похожее на тебя самого. Такой же, цвета снега на льду. Син Цю понимал, что его время на исходе и нужно выдвигаться домой, но юношу неимоверно тянуло остаться хоть на ещё немного в этом зловещем лесу, который уже и не казался таким зловещим, с этим холодным молодым человеком, который больше не сковывал сердце страхом, словно льдом. Чун Юнь вызвался проводить Син Цю до подножия горы. Последний чувствовал дежавю с того дня, когда они так же вдвоём шли по этой дороге, но при более напряжённой и молчаливой обстановке. Сейчас юноши, хоть и несколько неловко, но разговаривали, узнавая друг о друге новые подробности. В этот момент Син Цю не волновал тот факт, что юноша рядом с ним мог с ледяным равнодушием убивать и выдавливать глаза «для отпугивания демонов», сейчас тот был его смущающимся ровесником со своими проблемами и историями. Они могли бы стать друзьями. Но совсем скоро Чун Юнь пропал. Он него не было никаких новостей и он не появлялся в их прошлом месте встречи, которое, как они договорились, должно было стать теперь постоянным. Син Цю пожирало чувство тревоги. Юноша боялся, что напугал своей настойчивостью экзорциста и что надумал себе слишком многого. Возможно, Чун Юнь даже не хотел его видеть после того дня, хотел забыть, ведь ему пришлось нарушить свои планы и испачкать руки в чужой крови по вине Син Цю. Он бы ещё долго искал подвох и собственные ошибки, если бы однажды утром не нашёл у себя на подоконнике раскрытого настежь окна маленькую помятую коробочку с неаккуратным бантиком. Внутри лежал похожий шнурок-кисть, что подарил Син Цю, но из блестящего на солнце янтаря, что отпускал блики на стены. Сердце замерло. Цвет глаз Син Цю. У Чун Юня была, оказывается, хорошая память.