Идиоты

— Подстриги меня. Юра влетает внезапно, забывает поздороваться, зато всовывает в руки Зины коробку с машинкой для стрижки, не успев ещё даже пройти дальше порога. Женщина рефлекторно перехватывает странный груз, непонимающе смотрит на Юру — пьяный или просто чудит? — и потеряно спрашивает: — Какого чёрта? ... даже больше не вопрос, а восклицание. Саша хмурится, читая с небольшой коробочки надпись "Стойкая крем-краска для волос. Тёмный блонд." Под недоумённый взгляд Питера Костя быстро скидывает с себя одежду, суетливо проходит в ванную, неосознанно пряча от Саши глаза. Бурчит сбивчиво что-то вроде "Там... внутри есть перчатки, дай какую-нибудь кисточку или, может, щётку..." и закрывается на щеколду, так и не объяснив внятно свой необговоренный визит посреди позднего вечера. Саша, немного потерявшись в реальности случившегося, смотрит на коробку краски, на свалившуюся с крючка Костину куртку, его обувь, снова на коробку краски и повторяет громче, чтобы его было слышно через стенку: — Да что происходит?! Юра отмахивается, уверено заявляет "ничего, все нормально" и проходит вглубь квартиры, начиная судорожно заглядывать в шкафы. — Дай какое-нибудь покрывало, как в парикмахерских, чтобы я весь в лохмах своих не сидел. Игнорируя мельтешащую вокруг него подругу, Юра переворачивает полки с каким-то Зининым тряпьём, пока не получает от неё по рукам. — Пока не объяснишь, что случилось, не дам ничего. У Питера, вообще-то, и вправду могла заваляться в доме какая-нибудь кисть для окрашивания, и ему было бы совсем не влом использовать её для друга. Вот только проблема была в том, что его другу, который обрывками кидает мне просто захотелось и я хорошо себя чувствую и нет, я не пьян ... сейчас была нужна явно не кисть, а как минимум — Успокоительное?!  Зин, я похож на психа? — Сейчас очень даже! — Зина хватает Юру за ворот кофты, рывком усаживает его перед собой и заглядывает в бегающие, ненормально блестящие глаза, — Какой нахуй "налысо", Татищев? — Какой ещё "тёмный блонд", Костя? — Говорю же, просто захотелось! Саша мотает головой — он не верит. Смотрит молча, тяжело, пожимает губы и настойчиво ждёт правды. Костя так же тяжело смотрит в ответ. — Долго ещё в гляделки играть будем? Зина не выдерживает и обещает выкинуть нахер машинку и Юру из своей комнаты заодно, если тот не перестанет пялиться на неё, как баран на новые ворота. Закатывая глаза на Зинину недоозабоченность, Юра миллионный раз просит сделать так, как ему нужно, на что Зина в миллионный раз рявкает на него и требует объяснений. Наконец, устав от гавканий с, возможно, единственным оставшимся у него близким человеком, Юра сдаётся и говорит... — ...вот так как-то. Выслушав всю историю, в которой — Саша уверен — очень многое было опущено Костей из каких-то своих личных соображений, Питер только вздыхает. Он не знает, что говорить, как поддерживать, не знает, нужны ли вообще Косте, такому уставшему и загруженному, его слова. Не знает, а потому старается отвлечь себя завариванием успокоительного травяного чая, хотя Костя просит чего-то — Покрепче. Зина завязывает на широкой накидке узел ещё крепче, чтобы закрыть полностью шею. Юра сидит, укутанный старым цветастым покрывалом — оно всё в каплях Зининой краски для волос — и смотрит на себя в небольшое зеркало, по углу которого тянется трещинка. Рядом с ними крутится разбуженная маленькая Анжелка и болтает своим картавым детским голосом "А зачем Юлка плишёл? А что мы будет делать с Юлой? А что Юла такое плинёс? Татищев смеётся с вечного "Юла", Зина гоняет дочь, чтобы не лезла к проводам машинки, но когда ребёнок беззаботно говорит очередное "Сейчас мама сделает Юлу класивым", что-то в Зине щёлкает. Она, откладывая уже включенную машинку, наваливается на Юру со спины, обнимая его одной рукой, и бормочет: — Ты точно этого хочешь? Костя кивает головой. Он уже распаковал краску, по бегло прочитанной инструкции замешал состав из двух тюбиков и только ждал, когда Питер решится надеть целлофановые перчатки. Саша мрачно наблюдает за всеми нервными приготовлениями, до последнего повторяет, что не согласится на необдуманную и глупую авантюру друга, но под ярым настроем Кости и суровым, потемневшим взглядом его мутных от "чего-то покрепче" глаз, наконец-то выдыхает смиренное — Ладно. Руки не слушаются, будто сами не хотят вносить свою лепту в этот вечерний бред. Зина нехотя выбирает насадку, проходится расчёской по Юриным волосам и вздыхает от того, что такие густые, правильного чёрного цвета волосы сейчас потеряют всю свою красоту и ценность — и это с её, Зининой, помощью! Она просит Юру не дёргаться, примеряет, откуда лучше будет начать стричь, и всё-таки проводит первый раз машинкой по виску. Чёрные пряди падают на пол, становясь комками мусора, и Зина прикусывает себя за язык от такой жуткой картины. Её грусть отвлекает Юра, когда тихо смеётся, глядя на них обоих в зеркало, и говорит: — Ну, у тебя явно получается. Правда, Саше не очень хочется это слышать. Костя сидит смирно, как каменная статуя, и изо всех сил делает вид, что не жалеет о первой прокрашенной пряди. Он молчит, смотрит перед собой, но, кажется, не видит ничего. Только головой изредка кивает и сопит будто от злости. Краска несёт тяжёлым запахом, и разболевшаяся от него голова только добивает тяжесть момента. Саша аккуратно наносит состав на корни, начиная с висков, прочёсывает волосы по всей длине и постепенно, раз за разом, у него начинает получаться делать это на автомате. Он полностью сосредотачивается на своих движениях, стараясь не держать ни единой мысли. Собственные руки, тонкий гребень, остатки Костиного сплита, ванночка с краской мелькают друг за другом перед глазами, вводя в подобие гипноза. Когда Саша заканчивает выкрашивать правую часть, что-то беспокойное всё равно настойчиво продолжает подавать изнутри свой голос. Питер на время замирает, успев сто раз обругать себя за то, что он так легко повёлся на это дерьмо, и, глядя в зеркало на себя и на Костю, с тяжёлым сердцем дотрагивается до промазанных краской волос в гложущей изнутри тоске. Костя не обращает внимания на этот жест или снова притворяется, что не замечает его, но Саше всё равно удаётся уловить его ответный взгляд. Они смотрят так друг на друга через зеркало, молча соглашаясь о чём-то своём, но не произнося и звука, пока Саша не отвлекается и не продолжает доделывать начатое. Когда всё заканчивается, Костя просит ещё напоследок мазнуть по светлой брови, но Питер лишь отдаёт ему снятые с себя перчатки и кисть, не желая притрагиваться к чужому лицу. Выйдя с мокрой головой из ванны, Костя до последнего избегает своего отражения, но когда всё же встречается с собой по ту сторону зазеркалья, проглатывает ставший в горле ком и выдыхает наигранно-беззаботно: — Ну, красавец. Юра улыбается будто искренне, в его глазах сожаление спрятано столь глубоко, что и не разглядишь. Он вертится перед зеркалом, осматривая свежую лысину, шутит что-то про зэков и нариков, но его ирония не находит отклика у Зины, которая сверлит взглядом проклятую коробку из-под проклятой машинки, чей механический гул всё ещё стоит в ушах. Она гонит раздражающе довольного Юру в ванную, принимается убирать валяющиеся на полу клочки чёрной шевелюры и всё покрикивает на неугомонную Анжелу, которая закидывает и её и Юру своими детскими наивными вопросами. Когда Юра возвращается вновь, блестя бритой головой, Зина смотрит на него уже злобно, подмечает, что ему теперь башку достаточно будет протирать тряпочкой раз в неделю, и уже хочет заикнуться, чтобы Юра наконец-то сваливал к себе, но он, выслушав о себе нелестные комментарии, лишь без предупреждения льнёт к горбатящейся с веником в руках Зине, обнимает её крепко-крепко и от нахлынувших чувств приподнимает её над полом под короткий взвизг. Та грозится треснуть его веником, но когда Юра опускает её, конечно же, так и не делает этого. Она смотрит на сияющего медным тазом парня, сама немного расслабляется, уговаривая себя, что если она и сделала из Юры подобие задницы сфинкса, то сделала отлично, любой парикмахер с образованием поставил бы высший балл. Вслух она не собирается произносить чего-то хоть на толику ласковее этого, поэтому Юра слышит напоследок едкое — Какой же ты идиот. Питеру нисколько не стыдно за свои слова. Он скептически оглядывает просушенные волосы Кости, однородно тёмные и такие неестественные, не подходящие его лицу. Замечает, что ресницы-то на правом глазу остались светлые — отвратительно, прямо как бельмо — но не указывает на это. Костя пропускает через пальцы пряди, стараясь привыкнуть к новому цвету, и чувствует неясное отрешение от своего тела, от себя. Будто не он это, будто часть из самого себя собственными руками вырвал. Трезвая половина сознания противоречит: это просто волосы, которые отрастут уже через несколько месяцев, они не стоят этих слезливых переживаний и нагнанной драмы. Но внутри всё равно что-то тянет, горько оседает на языке. Резкий порыв сменяется затяжной думой, и Костя, не желая выносить изматывающего хаоса у себя в голове, искренне соглашается и согласно кивает: — Да, идиот.