Дорога домой

      Запах поспевающего винограда возле Винокурни очаровательный. Переносит прямиком в беззаботность, навевая воспоминания о родных, но таких далеких временах, как будто из старой жизни, оставшейся где-то на задворках памяти.       Кэйа закрывает глаза и что есть силы вдыхает сладость пурпурных ягод да шелковую свежесть ночных ветров — сразу же становится так приятно, будто распускается бесконечное поле сесилий. Он мягко улыбается, ведь этот аромат прямиком из детства, что ненавязчивой весточкой передает привет, сквозь сотни лье изношенных лет.       Очень давно, когда сердце не знало утрат, а глаза — горьких слез, вместе с Дилюком они бродили меж грядок в поисках кристальных бабочек и спелых ягод, подставляя щеки солнечным лучам и блестящей пыльце.       Тогда маленький Кэйа верил, что вот так безмятежно и пролетит вся жизнь в Мондштадте рядом семьей, рядом с Люком.       Тогда наивный Кэйа не знал, что у судьбы чудовищное чувство юмора и шутки отвратительные, — намного хуже тех, что выдавал вусмерть напитый Венти.       Капитан едва касается повязки, на ощупь холодной, точно снежная метель, окутавшая Хребет, и печально усмехается — теперь Винокурня, — его старый дом, такой же потерянный и ледяной. Хоть он по-прежнему останавливается там, но ощущает себя чужим, инородным, как злокачественная опухоль в теле: об этом твердит каждая вещь там, говоря, что места для него тут больше нет.       А Кэйе, если честно, так хочется домой. Где его всегда ждут, где принимают любым — без глупых условностей, какой он есть. Ведь именно таким и должен быть настоящий дом?       В теплую, летнюю ночь Кэйе до зябкой дрожи хочется, чтоб Люк, как и раньше, крепко-крепко обнимал его перед сном, ворошил волосы и заботливо гладил по голове, чтоб с минувшей лаской в голосе он позвал его по имени читать книжки под толстым одеялом.       И желания эти настолько невыносимы, что кажется, сейчас то ли уставшее сердце не справится и выпрыгнет из груди, тихо укатываясь в кусты к ягодам, то ли дыхание остановится от болезненного распирания под лопатками.       В самом деле, Кэйа готов клясться, что его, всякий без исключения, рядом с этой Винокурней, будто бы дробят на мелкие кусочки через мясорубку или топчут, как чертов виноград. Но все равно, оставаясь еле живым, он отчего-то вновь и вновь приходит сюда, точно на дежурство.       И зачем?..       Возможно, в Капитане отзывались старые привычки и после тяжелого рабочего дня ноги сами несли сюда в поисках спокойствия. Правда раз за разом ему удавалось сыскать в образе бывшего дома лишь удушающую ностальгию, печаль и собственные кошмарные мучения, захватывающие намного сильнее, чем перелом всех ребер разом.       Однако, если там и действительно что-то крошилось, ломалось, — Дилюк подступал шагом ближе к его душе и Кэйа был не против этого. Он даже иногда ловил себя на мысли, что готов разворошить себе грудную клетку без помощи и впустить его целиком.       Капитан осторожно пробирается вперед к винограду через шорох влажной травы, подошва вязнет в сырой земле — сегодня ее полили. И тем не менее он осторожно присаживается на корточки, оказываясь окруженным мощными гроздями, правда макушка все-таки над ними возвышается.       Кэйа печально усмехнулся, ведь когда-то его рост был порядком меньше, и высоты этих кустов хватало на панамку из листвы, которая мягко ложилась на голову, едва укрывая от жаркого солнца. А еще раньше Люк выискивал здесь самые прочные ягодные усики и пытался собрать длинную прядь Альбериха в маленький хвостик. Те осторожные прикосновения до сих пор жгли кожу на шее, казалось, что даже сейчас Капитан расплавился от них, только вспоминая.       А ведь верно, еще задолго до получения пиро глаза бога, руки у Дилюка были очень горячими, точно одними ладонями он мог растопить в них целую Снежную, куда уж там сердце маленького Кейи…       Если честно, Капитан и сам пытался завязать волосы Люка, но у него никогда не получалось — то ли из-за волнения, то ли из-за неаккуратности — узелок всегда рвался. Он только помнил, что в детстве на ощупь чужие локоны были мягкими, как пушистые облака, мирно плывущие по небу. Однако сейчас же эти чувства остались ускользающими тенями на кончиках пальцев, неприятной тяжестью в области сердца и фантомным хрустом костей.       Видимо, внутри у Альбериха действительно сломалось пару ребер.       Собственные мысли уничтожают благоухание, превращая их в смрад спирта и мерзкую печаль, которую Капитан регулярно видит на дне собственного стакана. И шелест молодой листвы с гибкими лозами становится похожим на тревожные переговоры, пущенные по ветру.       Кэйа бросает робкий взгляд на ярко-желтые окна, и замечает мелькающие в них силуэты. Совсем скоро ужин, поэтому сонливую атмосферу нежно сместила суета. И, если память ему не врет, Аделинда должна разгонять праздных горничных и торопится накрывать на стол.       Вспоминая, с каким нетерпением они с Люком болтали ногами под скатертью в ожидании скрипа старой тележки и аромата свежей выпечки, становилось так одиноко до беспорядочного шепота на губах.       Капитан, и сам того не замечая, начинал отчаянно молиться всем Архонтам, чтоб хотя бы еще разок раствориться в прошлом и поужинать с Дилюком.       Если честно, он бы без колебаний сложил на жертвенный алтарь все до единой судьбы в Каэнри’ах, только бы снова строить вместе планы на завтрашний день, наслаждаясь яблочным пирогом.       А в прочем, Кэйа знает, что никаких дома, как раньше, в детстве и вместе — уже не будет. И вряд ли путь туда можно найти, потому что он пропал с радаров,       потерялся в петле времени, исчез за поворотом очередной вехи жизни.       Ищи-свищи — никакого толка нет.       И все-таки, тогда зачем он продолжает стоять тут и придаваться тоске, позабыв ход времени? Результат не меняется, сколько ни верь, ни бойся, ни проси.       Капитан поднимается на ноги и безутешно замечает, что в виноградниках уже давно не кружится столько бабочек, а громкий смех Люка давно утих, не откликаясь волнами неги в душе.       Теперь они молчат и играют в прятки: Кэйа скрывается за широкой улыбкой в штабе под сенью макулатуры, а Дилюк — за отчужденным лицом и барной стойкой по вечерам раз в несколько дней.       И, если честно, от всего этого хочется убежать на край Тейвата и до боли заткнуть уши руками.       Наверное, в следующий раз жизненно необходимо попросить Розарию, чтоб хоть копьем его избила, хоть за уши оттаскивала, но из таверны не выпускала. А пока он может дать себе болючий моральный пинок и уйти, иначе можно разбить себя прошлым окончательно и не собраться вовсе.       В лесу уже правила ночь. Лунный свет налетом холодного серебра ложился на кожу Кэйи, грубую кору деревьев и траву, точно покрывая их сияющей изморозью. Звезды ютились в плотной мгле, отбрасывая свое легкое свечение на землю, отчего та слабо поблескивала. Вдали от Винокурни температура достаточно снизилась, Капитан ежился, когда остывший воздух лез под одежду, но, несмотря на это, все равно держал путь к пляжу.       И по-хорошему надо свернуть в противоположную сторону и вернуться в город, потому что завтра работа, взрослая жизнь и много-много забот, на которые нужно найти силы.       По-хорошему надо лечь спать и провалиться в очередной изматывающий кошмар. Где теряешь ориентиры и блуждаешь по лабиринту узких дорожек. Где воздух тяжелый, будто свинцовый туман, стелется ковром к ногам и мешает идти дальше. Где нет итога или завершения пути и можно бродить до бесконечности ровно ни к чему, пока не свалишься от усталости.       И по правде, Кэйа ужасно устал, — реальность тоже сурова и безжалостна, особенно, когда предаешься в объятия ностальгии. Благо осталось совсем немного, потому что порывы влажного ветра едва трогали своей свежестью лицо и сразу же уносились прочь, а к последнему повороту слышался тихий шум прибивающейся волны.       Прежде, чем ступить на пляж, Капитан предусмотрительно снимает сапоги и делает первый шаг: нога моментально проваливается от собственного веса, тело почти теряет баланс, перекашивая в сторону. Меж пальцев забивается песок и все, что остается, семенить осторожно на встречу к морю и стараться не упасть.       Вода, что плещется перед ним, больше похожа на жидкий бриллиант, беспорядочно мерцающий на фоне далекого горизонта, за непроглядной чернотой которого тонет другой берег, лес, и вообще весь-весь Тейват. Кажется, будто бы сейчас существует лишь единственная тропинка — обратно к Винокурне и ничего более, что даже звезды складываются до нее в дымку млечного пути.       Кэйа подходит совсем близко, наступая на мокрый песок да пенистые барашки, чувствуя, как их пузырьки лопаются на коже. Возможно, слишком море стылое, возможно, барашки слишком пушистые и щекочут, но с каждой набегающей волной он мелко вздрагивает. Мысли об усталости, похоже, боятся холода, возвращая сознание, тело и ощущения, однако вместо них приходит напряжение, повисшее в окружении.       Капитан выпрямляется до противной судороги и беспокойно оборачивается по разным сторонам: чутье подсказывает, что неподалеку некто затаился в той мгле, которую даже звезды не в силах сейчас разогнать. Незримый враг находится близко, наблюдает и будто бы выжидает его дальнейших действий и не спешит набрасываться сам.       Наступило ли время для благородной храбрости? Кэйа не знает, но проверять не спешит почему-то, лишь высматривает тьму сам, пока тело расплывается в тошнотворной тревоге вперемешку с горячим смятением.       — Кто бы мог подумать, знаменитый Капитан настолько сентиментальный, что приходит сюда ночью, — за спиной неожиданно раздается знакомый голос, не уносящийся шумом близких волн, словно он и сам испугался, отступая на короткий миг.       А, возможно, Кэйе действительно хотелось услышать этот голос уже долгое время. И если бы он прозвучал где-то за горящими мириадами тысячи звезд, его душа откликнулась бы.       От каждого чужого слова в ушах раздается громкий хруст: иронично, что их ровно двенадцать — хватает на все пары ребер разом. Осколки болезненно вонзаются, становится трудно дышать, будто бы легкие вспороли, да и вообще в теле появляется самая настоящая зияющая дыра.       Овеянный мрачной тению ночи, силуэт выходит в свет бледного диска Луны. Внутри сразу замирает сердце, сжимается до размеров маленьких светлячков и дрожит.       — Люк?.. — Капината хватает лишь на три жалкие буквы, такие же дрожащие на губах, как и он сам. — Ты здесь?       А потом, возможно, было что-то еще совершенно глупое, похожее на пресловутое «я скучал по тебе все эти одинокие годы». Но оно рассыпалось кусочками по взволнованным вздохам, и море унесло все тщетные попытки в свою пучину.       — Мне стало интересно, чем важные представители Ордо Фавониус занимаются, что потом штаб еле-еле работает. Оказываются, вместо отдыха, гуляют. Безответственно, — через короткую паузу добавляет. — Я не удивлен.       Дилюк подходит все ближе, а Кэйе ненароком чудится, что вместе с тем он пробирается к нему в самое сердце через сломанные кости. Иначе как объяснить противное нытье в грудной клетке?       — Как жестоко ты чеканишь, — Капитан не смеет долго задерживать глаз на нем, смотрит куда угодно: на черные макушки деревьев, на мертвый блеск песка и собственные босые стопы.       Ответа не следует, сам Дилюк хмурится и смеряет его отстраненно, для Кэйи тот взгляд суровее всех зим на свете. Удивительно, его алые радужки, точно всполохи рдеющего пламени, но морозят Капитана до толпы мурашек и желания броситься море, обратиться пеной, растворяясь то ли кружевом на песке.       — Аделинда сообщила мне, что ты постоянно ошиваешься у Винокурни. Для чего?       Кэйа виновато улыбается, ведь он не может даже себе ответить на этот вопрос, уж кому-то еще и подавно. Он отворачивается к безмятежному морю. Посмотри он на Люка секундой больше, кажется, уже не спасся бы — сгорел в пылких речах о своей неказистой мечте вернуть ту детскую привязанность, существовавшую между ними раньше.       И как, черт возьми, объяснить Люку это? Как рассказать о своей безумной тоске по прошлому? А самое главное, есть ли путь обратно?       После всего-то произошедшего с ними… Сама Селестия, наверняка, не ведает.       — Убеждался, что ты хорошо ухаживаешь за виноградом, — расслабленно бросает Капитан, по обыкновению расплываясь в улыбке для прикатывающихся барашков. — Печально, если в какой-то момент твоя нелюбовь к алкоголю возьмет верх и вкус вина испортится.       Насколько банальная ложь явно вызывает отвращение у Дилюка, судя по тому, что его взгляд теряет еще несколько градусов. Кэйя аж спиной чувствует, как холодные снежинки вальсируют над головой и не тают, приземлившись на кожу, а продолжают безжалостно морозить. Его целиком передергивает и руки сами по себе тянутся к меховому воротнику, правда тот все равно не спасает.       — Что ж… Приятного вечера, Капитан Альберих, — разочарованно фыркает Рагнвиндр. — Пойду проверять пригодность ягод, лишь бы вы больше не топтали грядки.       Люк собирается уходить — так подсказывает глухой шорох по песку. Кэйа надеется, что ему померещилось: разыгралось воображение или накатила хмель, ведь с Дилюком так всегда. Даже выпивать не надо, — стоит переступить порог таверны, увидеть его за стойкой, сосредоточенно натирающим стеклянные бокалы, и голова сразу кружится, и в теле слабеет, и сердце пропускает удар.       Капитан быстро оборачивается, но замечает продавленные углубления подошвы сапог, направляющиеся в сторону леса. Люк действительно уходит и, похоже, вера во что-нибудь хорошее тоже поспешно ускользает, слово песчинки меж пальцев сыпятся, оставляя на ладошках только маленькую горсть вместо целой охапки.       Кэйа, ожидаемо, с отчаянной мольбой во взгляде мысленно просит Люка остановиться, потому что такой жалкий трус, как он, на большее не способен.       Дилюк, ожидаемо, даже не поворачивается и продолжает идти, отдаляясь стремительнее, потому что такой гордец, как он, не станет делать много шагов навстречу.       От происходящего Альбериха словно начинают сминать чьи-то грубые руки. Внутри все скукоживается, перемешивается в мясную кашу, выворачивается под неестественными углами и приносит нестерпимую боль. Картинка мира рассыпается прыгающими кубиками, за которыми грозно шипит белизна, откусывая от реальности еще больше кусочков.       Тень Дилюка пропадает совсем, укрываясь в тенях побольше да похищнее. Становится тревожно. В лесу холодно до стука зубов: там кошмары наяву преследуют и теряешься сплошных лабиринтах.       Ведь в лесу как в душе Кэйи — одни потемки и звезды лениво мерцают, подсказывая неправильные пути, что можно плутать, плутать и плутать, но никогда не найтись. Нет, Рагнвиндру там делать точно нечего… По крайне мере, одному.       — Люк!.. — не скрывая крик, Капитан неожиданно срывается в его сторону.

А если не сейчас, то, когда?

      И пусть всякий страх да томительные сомнения меркнут, исчезают, в конце концов, — горят всем спиртным, что только можно найти в этом мире! Потому что Капитан, Бездна поглоти, хочет доказать, что он умеет не только топтать грядки по ночам и плохо врать.       — Постой же, Люк!..

Если не сейчас, то, когда Кэйа признается?

      С него достаточно одиноких вечеров и безмерной тоски, в которой будто бы средь глубокого океана барахтаешься, задыхаясь, так как плавать не умеешь. А впрочем, стоит делу коснуться Дилюка, так и выходит: Капитан разом тонет в чувствах, позабыв про лодки, шлюпки и спасательные круги.       — Люк, мне надо тебе сказать!..

Если не сейчас, то, когда Кэйа обретет свой дом?

      До этого вечера он и понятия не имел, что бежать по песку настолько трудно: все время теряешь равновесие, да мотает так, точно земля из-под ног ускользает, и клонит вниз, чтоб проехаться носом, считая метры между ними.       До этого момента он и не знал, что мир может мгновенно потерять все краски и звуки. В ушах слышится бешеный стук, кончились волны, вой ветра да шепот далеких звезд, остался сумасшедший ритм тук-тук-тук, словно отточенные удары по барабанам.       — Кого я прошу подождать? — догнав, Капитан изо всех сил хватается за чужое запястье, осторожно перебирая пальцами по теплой коже, дабы он не вырвался. — Прости, я соврал.       Кэйа на мгновение замолчал, удивившись собственному голосу, наполненному таким отчаянием, точно перед ним обрушился целый мир и к ногам прилетали едва уцелевшие части.       — Знаешь ли, договариваться с чувствами я не научился, да и долгое время перспектива вываливать их на тебя не воодушевляла. Но я устал, поэтому прости меня… — сдавленно прошептал Капитан, крепче сжимая руку в своей, точно от этого жеста зависела его собственная жизнь. — Я очень скучаю по многим вещам из прошлого и по тебе особенно. Потеряв тебя, я всерьез думаю, что потерял свой дом.       Ну вот и все, теперь будь что будет…       Когда привыкаешь держать наготове правильные слова, острые, словно тысяча ножей, то оказаться вмиг беззащитным перед кем-то откровенно странно.       Мучительное ожидание ответа и само превращается в заточенное лезвие и, похоже, его металлический блеск выглядывает где-то меж ребер, доставляя жжение вперемешку с надвигающейся агонией. Кэйа до панического ужаса боится смотреть на Дилюка, ему попросту страшно заметить на дне его глаз злость или насмешку. Страшно, что от него отмахнутся, обсмеют, назовут полным придурком.       Но, оказывается, напрасно.       Капитан и сам не успевает сообразить, как его утягивают тряпичной куклой во что-то горячее и мягкое, пока над ухом раздается робкая, но такая правильная фраза:       — Язык твой враг, знаешь ли.       Кэйа, отчаянно не веря в происходящее, не смеет двигаться. Сейчас ему так боязно проснуться в кровати рядом с одеялом, ведь объятия у Люка, как чудный сон, где жизнь всегда прекрасна и нет ни одиночества, ни тоски. Где на завтрак подают лучшие вина, после которых целый день не можешь унять негу под кожей и кажется, что дальше есть только бескрайнее счастье.       А счастье для Капитана все время заключалось всего в одном человеке. Да… Люк буквально был соткан из него целиком, — до чего не дотронься, чего не вдохни, все равно ощутишь себя блаженным, точно маленьким семечком одуванчика, парящим в ласковых ветрах.       — Твои сапоги. Земля слишком холодная, — чутко подсказывает Рагнвиндр, однако продолжает осторожно прижимать к себе, не делая попыток отогнать.       — Твои объятия слишком горячие, — прозвучало искренним признанием.       Кэйа замечает, что в руках Дилюка появляется сплошное напряжение, собранное со всех уголков Тейвата, будто бы он сдерживается, опасаясь в какое-то мгновение стиснуть его чрезмерно и поломать. А сам Капитан совсем не против, ведь он вдруг понимает, что нуждается в этом уже много лет. И пусть образовываются раны, и пусть тело превращается в уголек и тлеет, он стоически перетерпит все, ибо хуже разлуки наказания не существует.       — Давай вернемся. Кай… — детское прозвище слышится бесконечной заботой, как сказанное миллион раз «я скучал по тебе».       — Неужели у нас есть путь обратно?..       Крохотная искра надежды загорается в глазах Кэйи и Люк клянется, что они похожи на призрачно-фарфоровые звезды, бережно спрятанные на дне Бездны. И как такая драгоценность могла находиться прямо перед ним сейчас?       Не совладав с пылким восхищением от осознания последнего, Дилюк взволнованно протянул ладони к лицу Капитана, позволяя себе кончиками пальцев едва касаться его влажной кожи. Он аккуратно проводит по скулам, по вискам и лбу, потому что даже сквозь перчатки тянется жар и становится немного тревожно, что под ним Кэйа растает, точно тоненькая льдинка. Но страх сразу пропадает через секунду, когда Люк случайно понимает, что холоднее всего чужие губы.       Первый нежный поцелуй в кончик носа слишком быстрый, второй — в прикрытое веко, но более неторопливый, чтоб наверняка почувствовать магию происходящего, третий — совсем близко к шее, от чего сразу накатывает приятное волнение и загоняет дыхание.       Хоть они оба крупно дрожат от неизвестности новых ощущений, но Кэйа не отворачивается, не отпихивается, — просто чуть-чуть наклоняется да льнет, крадя каждый поцелуй и его каждое движение как самые бесценные сокровища, что только можно сыскать во вселенной.       Если это все-таки жестокая шутка и происходящее — сон, хочется никогда-никогда больше не просыпаться, а захлебнуться в тепле, в родных ладонях, в прикосновениях. До горьких слез хочется потеряться, помещая в этот миг настоящую жизнь.       — Мы обязательно его найдем. Я обещаю, Кай, — Дилюк ласково улыбается ему и глядит прямо в глаза с небывалой добротой, пока Кэйа с трудом сдерживается, чтоб не ущипнуть того за щеки. — По крайней мере, мы можем обсудить это за ужином. Правда, пока ты соображал, он наверняка уже остыл.       После той фразы Альберих упускает момент, когда действительно начинает плакать.       И теперь почему-то верится, что все окружающее — реально. И лес, и объятия, и поцелуи, и даже любимый Люк.       И, кажется, что в виноградники возвращаются кристальные бабочки да смех, хоть им еще нужно вернуться на пляж за обувью прежде, чем дойти до Винокурни вновь.