Делить(ся)

Наверное, дело в том, что Джисон с детства не умеет делиться и выбирать. Даже когда Чан понимающе улыбается своей самой искренней ласковой улыбкой с самым мягким выражением на лице и говорит: — Я же вижу, что он тебе нравится, Сона. Я правда не обижусь, малыш. Даже в этот момент, когда Чан прямолинеен и конечно же не обидится, отпустит и простит (если вдруг всё же огорчится от произошедшего), Джисон качает головой, (не)искренне и крайне (не)натянуто улыбается, ероша волосы на затылке, и убеждает: — Конечно нравится, мы же друзья! Мне все нравятся, Чан, ты же знаешь. Кого убеждает — Чана или себя — трудно уловить в бесконечном потоке скомканной лжи. А остальные вопросы забываются за смазанными жаркими поцелуями, стираются прохладными ладонями по слишком горячей коже под вечно растянутыми майками, что едва прикрывают пупок. Джисона тошнит от себя. Он не знает, зачем ведет себя так, зачем так поступает со всеми тремя, включая его самого. Чан ведь и правда не станет удерживать, даже благословит вдогонку, передавая в новые любящие руки, и его взгляд будет печальным лишь в самой глубине бездонных зрачков. Джисон не хочет даже рядом проходить с возможностью увидеть эту печаль. Ему кажется, что он не выдержит её, сломается и никогда больше не сможет подняться обратно, не вспоминая каждый божий день то, как Чану было больно. Поэтому он поступает ещё хуже и делает больно им всем. Минхо ведь и правда ему нравится. Даже больше, пожалуй, чем простое нравится, потому что они будто созданы друг для друга, идеальные соулмейты. С Чаном всегда было тепло и уютно, их отношения строились медленно и очень осторожно, каждый шаг аккуратно, наощупь, кончиками пальцев ощупывая окружение в темноте. Они ругались — но тихо и едва ли серьёзно и мирились так же, ловя шутливое «комнату снимите» от скривившегося Чанбина в ответ на их поцелуи. С Минхо же вспыхивает мгновенно и полыхает так ярко, что Джисон боится сгореть. На самом деле, потому что чувствует, как плавится от слишком долгого контакта, как искрит его выдержка от каждого нового взгляда и как один за одним вылетают предохранители. Он говорит себе «нельзя» и «нет», а потом Минхо солнечно, очень искренне улыбается — только ему — и все уговоры идут к херам. Джисон знает, что поступает как последняя мразь, когда впервые целует Минхо в их пока еще общем общежитии, перед этим испуганно оглядевшись. Чана нет, любой случайный зритель из мемберов не донесёт, это Джисон знает точно, и все равно крадет свой поцелуй так, будто от скрытности зависит его жизнь. Он навсегда запоминает, как расширяются глаза Минхо и эту секундную паузу, когда он не отвечает на поцелуй, просто стоит истуканом, и в этот момент сердце Хана ухает в пятки, потому что он осознает, что так гореть мог только он один, а со стороны Минхо это действительно лишь дружба. А потом Лино оттаивает и целует в ответ с таким напором, что губы начинают болеть почти сразу. Он зарывается пальцами в волосы Джисона, сжимает у корней до тянущей боли, мешая отстраниться или хотя бы сменить наклон головы — и целует, целует, целует. Слизывает вялые протесты, что Джисон едва успевает сформулировать, прямо с приоткрытых губ, и Джисона так ведёт от происходящего, что в солнечном сплетении завязывается что-то пока неясное и лавой стекает вниз, опаляя внутри. — Наконец-то, — шепчет Минхо, оторвавшись на секунду. — Наконец-то. Чан не спрашивает про опухшие губы вечером — Джисон самостоятельно врет, что ел слишком острый рамен, прежде чем нырнуть под чужое одеяло и стащить с Чана последний жалкий клочок одежды. От мысли, что Минхо совсем рядом, спит или делает вид, по спине пробегает холодок. То ли возбуждения, то ли страха — все знают, что они с Чаном вместе, и Лино тоже знает, и наверняка понимает, что один поцелуй ничего не изменит… Чан глухо шепчет: «Малыш, что ты творишь?», прежде чем лишается возможности говорить, при этом не будучи услышанным всем общежитием. А Джисон просто сходит с ума. Он берет в рот у Чана прямо при Минхо, который наверняка, почти точно не спит, доводит Чана до неудержимого, сдавленного хныканья, и прекрасно знает, что Минхо слышит. Больше того — наверняка видит, как Чан сжимает изголовье пальцами, выгибаясь от удовольствия, и толкается в его горло, едва сдерживая желание схватить за волосы. Они не обсуждают это. Никто из них, даже несмотря на то, что спустя десять минут после окончания Минхо спрыгивает с верхнего яруса и, откашлявшись, уходит в ванную, где слишком долго шумит вода. Чан пылает ушами и прижимает Джисона сильнее к своей обнаженной груди, зарывшись носом в волосы на его затылке, и шепчет: — Я тебя так люблю. И поэтому Джисон продолжает врать. Он оправдывает себя тем, что не хочет разбивать Чану сердце, при этом втаптывая и его, и свою гордость в землю. Он позволяет Минхо, с которым собирался «очень серьёзно поговорить», трахать себя в душевой, удерживая на весу — и от этого тоже вставляет. Джисон совершенно обнажен, сразу после душа, что продолжает сливать драгоценную воду и Минхо, лишь приспустивший штаны с бельём. Наверное, для того, чтобы в случае чего как-то соврать — хотя дверь заперта, конечно, и никто не войдёт. Мелкие брызги, отскакивающие от кафеля, заставляют майку Лино намокать и липнуть к телу, пока он толкается в Джисона, зажав между собой и стеной, и Джисону приходится закусывать пальцы, чтобы не выть в голос от того, как хорошо и правильно чужой член растягивает и наполняет внутри. С Минхо слишком хорошо и слишком правильно — но с Чаном не хуже. Джисон, чувствуя бесконечно грызущую изнутри вину врёт, что растягивал себя, когда тянет его за собой в ту же душевую, что еще не успела остыть и втягивает его во влажный неаккуратный поцелуй, скрывая за торопливостью собственную неуверенность. Чан говорит «как вкусно ты пахнешь, малыш», водя кончиком носа по его плечу, пока проверяет пальцами достаточно ли Джисон растянут, и Джисон дрожит от его прикосновений, кусая губы и беззвучно проглатывая то, что пахнет он Минхо. Джисон знает, что с ним что-то не так. Он гуглит, как девчонка из плохого любовного романа, «влюбился сразу в двоих», и с жадностью глотает все статьи о полиамории, что ему подбрасывает гугл. Естественно, вперемешку с уточнениями, что он шлюха и вообще мразь, которая водит за нос обоих парней. И Джисон знает, что он мразь, но от этого не легче — не потому, что он, как последний дурак, любит двоих людей, а потому что бесконечно врёт и закапывает себя всё глубже и глубже.

***

— Я знаю. Все оправдания, заготовленные и отрепетированные, забываются со скоростью одного хлопка ресницами. Джисон смотрит на Чана, который понимающе улыбается, и повторяет: — Я сразу с вами… С обоими, — красноречие рэпера внезапно отказывает. — С двумя. — Я знаю, — Чан кивает и подкатывается на кресле, глядя снизу вверх. — Ты думал, я не замечу, что мой малыш Сона влюбился? И добивает, очень мягко погладив его по бедру: — Мы говорили с Минхо. И Джисон знает, что он поступал неправильно, умалчивая и бесконечно изворачиваясь в своей лжи. Знает, что вел себя как последний мудак, не в силах признаться и признать, но эта последняя фраза ударяет пощечиной. Наотмашь, скорее унизительно, чем больно, но до наворачивающихся на глаза слез. — Не трогай меня, — тихо говорит он, аккуратно сняв ладонь со своей кожи. — Не вздумай, — предупреждающе вскину ладони, когда Чан испуганно поднимается. — Нет. Наверное, Чан сделал это из лучших побуждений. Наверное, Чан не планировал его огорчить. И Джисон, зная, что не имеет ни на что права, сглатывает набирающиеся слезы, дрожащим голосом шепчет сквозь сжатое горло: — И с Минхо поговори. Впервые за столько времени он снова ночует с младшими. Те смотрят испуганно и настороженно, но не лезут, только Феликс очень сочувственно гладит его по плечу, прежде чем выйти, пока Хан трясется под одеялом, стараясь не издать ни звука. Он слышит чужие шаги и знает, кому они принадлежат. Не нужно видеть, чтобы понять — за столько лет он выучил Чана наизусть, и от этого еще хуже. — Я так ненавидел себя, Чани, — сквозь уже едва сдерживаемые рыдания скулит он. — Я так боялся сказать и так ненавидел себя, а ты говоришь… что вы давно уже все решили без меня? Чан не отвечает. Он ложится сзади и притягивает Джисона ближе, вжимая в себя, делясь своим теплом, и молчит. Целует затылок и основание шеи, водит губами, успокаивая, и гладит по животу ладонями. Джисон по привычке, совершенно машинально, переплетает их ноги и затихает, ощущая как чужое сердце глухо и быстро стучит в груди. Чан тоже волнуется, хотя сдерживается куда лучше. — Прости, Сона, — шепчет он, замерев. — Я соврал тебе, что смогу отпустить. Джисон чувствует, как в изголовье кто-то садится, и прекрасно знает кто, когда в его волосы на макушке запускают пальцы. Минхо тоже молчит, но его рука ласково и успокаивающе поглаживает Хана по голове. — Поэтому пришлось договариваться, — продолжает Чан. — Прости. Джисон чувствует, как Чан утыкается лбом в его затылок, и понимает, что Минхо скользит ладонью с его головы на голову Чана с такой же лаской. Джисон вскидывает взгляд и встречается с неуверенным, очень виноватым взглядом Минхо. — С нами точно что-то не так, да? — его голос как всегда слегка насмешливый, но немного дрожит. — Мы все тут ненормальные. Джисон тут же садится и переводит взгляд с одного на другого. — Вы что, тоже? — он неопределенно взмахивает рукой и оскорбленно добавляет: — Без меня? Чан, фыркнув, качает головой и зарывается лицом в подушку, но его пылающие кончики ушей намекают на ответ. Минхо же оскорблённо вскидывает брови и поджимает губы. — Конечно нет, — недовольно тянет он. — Без тебя никуда. К тому же, мы бы не решили, кто снизу, и пришлось бы просто дро… — Минхо! — Чан вскидывается и зажимает рот Минхо ладонью. — Помолчи, ради всего святого. Джисон кивает. Самому себе, наверное, прислушиваясь к чувствам, а потом уже этим двоим. Знает, что не сможет обижаться не потому, что заслужил недомолвок, а потому что готов простить им и худшее. Обоим. — Но нам нужны правила, — твердо говорит он, вскинув палец. — Первое — больше никакой лжи. Минхо кивает. Чан садится удобнее и тепло улыбается. — Больше не злишься, малыш? — спрашивает он, склонив голову. — Второе — теперь всё втроем и никакого самоуправства. — Видимо, злишься, — говорит Чан. — Вообщё всё?! — одновременно с этим выкрикивает Минхо. — Я же ослепну! Джисон трёт лицо, горящее то ли от облегчения, что больше не надо прятаться, то ли от мыслей о том, что они могут делать втроем одновременно (или от пролитых слёз, конечно), и тихо вздыхает. Минхо тут же теряет весь запал и снова ласково вплетает пальцы в его волосы. — Я понял, — мягко говорит он, прижимая голову Джисона к своему животу. — Придётся научиться договариваться. Оставшиеся пятеро, сидящие в гостиной, в этот момент облегчённо выдыхают, а Чанбин сдавленно бормочет «Неужели», получая тут же тычок в плечо от Феликса. Но, кажется, несогласных с ним нет.