Ricochet Love

      Опасно, с надрывным и оглушающим скрежетом высекающих искры тормозов, длинный железнодорожный эшелон внезапно начал останавливаться в лесу. Мощный прожектор локомотива высвечивал далеко уходящие вперед во тьму рельсы. Послышались голоса людей и какие-то хлопки. Лязгнули засовы. В темноте зажглись огни ручных фонарей, люди в военной форме перекрикивались, по одному выпрыгивали из глухих грузовых вагонов, составляющих поезд. Грубо сколоченные деревянные сходни глухо ударились об землю. Если пройтись по ним босым, непременно обзаведёшься не одной занозой, которая неизвестно какой заразой может наградить измученный организм. К счастью, обувь была при нём, какая есть: с потертыми носками, порванной шнуровкой, но с толстой, крепко сидящей подошвой. На этом скудные богатства заканчивались, одежда настолько обветшала, что, не будь вагон до отказа набит людьми, холодный сквозняк, пробивающийся в щели между досками, был бы невыносим. Но даже так, плотно прижатый к другим, он не в состоянии был справиться с пробирающими тело судорогами. Холодно, черт возьми.       — Выход! Выход, все! Быстро! — ну разумеется, только их язык достоин существования, к чему утруждать себя изучением других наречий. Старшие чины вроде как вообще не напрягают себя подобным. А этому пришлось. Слишком громкий, с одышкой, голос офицера, привел находившихся в вагоне людей в движение. Кто-то ругается сквозь зубы, кто-то просыпается от грубого пинка. Некоторые не поднимаются: остаются лежать, сидеть или стоять, привалившись к деревянным стенкам вагона, их окоченевшие трупы скидывают из вагонов и осматривают личные вещи. Рубят челюсти, режут пальцы. Все, что потребуется, чтобы изъять золотые изделия: коронки, браслеты, кольца, серьги — все, что есть. Такое он видел уже не раз.       Тайга старался смотреть только под ноги на мыски своих ботинок и, подчиняясь направлению толпы, последовал к первым вагонам, где перед локомотивом уже выстраивали длинные шеренги людей. Внимание привлекла группа женщин с маленькими детьми, стоящих в стороне, рядом старший офицер отдавал приказы. Едва удалось не зажмуриться. Колонна людей и те, что уже стояли в шеренге, содрогнулись от первых выстрелов и криков. Оборачиваться никто не стал. Злость и жажда справедливости исчезли — остался только страх. Осевший на трясущихся руках, на подгибающихся коленях, выедающий слезами из души человечность.       Хотелось стать ниже сантиметров на двадцать, то и на все тридцать, чтобы не выделяться из толпы — из-за роста на него оглядывался каждый проходивший мимо офицер — военные цеплялись за него взглядом, и каждый раз у Тайги сердце начинало стучать где-то в пятках. Этим не нужно особого повода, чтобы пустить одного из пленных в отход. Поэтому, когда на него переставали пялиться, он словно ненадолго заново рождался — повезло, живой. В первые дни плена особенно рьяно цеплялись к цвету его волос, до тех пор, пока начальство лагеря не решило провести профилактику вшей и прочей неприятной живности, которая может обитать на человеке. Брили всех: мужчин, женщин, стариков, детей — в воздухе потом весь день невыносимо воняло жжеными волосами.       Люди нервно толклись, переступая с ноги на ногу, задевая друг друга локтями. Кагами пихнули куда-то к краю — дальше от путей. Позади выстроилось ещё несколько рядов из пленных, а за их спинами, на расстоянии двух метров — военные. Что-то не так. Даже для этих изощрённых в пытках садистов высаживать такое огромное количество людей, чтобы под надзором прогнать их ночью по лесу — это слишком. Разумеется, многие не дойдут, как например, едва передвигающийся мужчина справа — по его подбородку текла кровь, и хрипел он на выдохе так... Тайга надеялся, что это не какое-нибудь заразное дерьмо Нового поколения, не хотелось подыхать, выблёвывая собственные внутренности. Сосед в очередной раз захрипел в попытке выплюнуть свои легкие, и парень дернулся в сторону от опасно покачнувшегося в его сторону мужчины. Не хватало еще ловить собой эту тушу. И, судя по всему, так думал не только он. Толерантность в этих людях каждый раз умирает под щелчок затвора, с глухим выстрелом в чей-то затылок.       Поёжившись, он опять тщетно попытался теплее закутаться в то, что осталось от одежды; холод начал пробиваться даже через толстые подошвы, заставляя зябко поджимать пальцы ног. Если в скором времени ничего не произойдет, то переохлаждение ему обеспечено, а там множество вариаций, начиная от простуды, бронхита и воспаления легких, заканчивая чем-нибудь ещё, чему он не мог дать названия по причине убогого знания темы.       Показалось, что прошла маленькая вечность, прежде чем над шеренгами разнесся приказ идти вперед. Кагами вновь смотрел только под ноги, ссутулившись и обхватив себя руками в глупой — как он понимал — попытке сохранить тепло. Главное — пережить эту ночь, дальше будет легче, настойчиво убеждал он себя. Там либо Лагерь, либо пристрелят, как собаку — уже и не вспомнить, когда между лёгкой смертью и светлым будущим втесался знак равенства.       Сбоку, раскачиваясь как маятник, шаркал уже почти полутруп, Кагами старался не смотреть лишний раз в его сторону, но держался настороже, чтобы в случае чего не стать тем, на кого рухнут эти живые мощи. Их ряд уже несколько раз перестраивали из-за отстающих заключенных — их оставляли просто лежать на земле, ослабленных и умирающих — но компания Тайги оставалась прежней.       Они просто шли, тупо перлись толпой через лес. За все время останавливались лишь дважды, когда их нагонял поезд, и военные сменяли друг друга. Тайга в эти короткие минуты передышки не решался дать отдых гудящим от напряжения ногам: боялся, что не сможет подняться. Парень уже уверился в своей мысли, что это какой-то очередной извращенный в своей жестокости отбор на выживание, когда его оглушило диким криком боли, опережающим звук взорвавшейся мины. Мины. От коротко слова в четыре буквы в голове пустеет — все мысли куда-то испарились. Даже если ему снова повезет, это не значит, что кто-то в паре метров от него не ... На этот раз без криков, его просто мотнуло в бок ударной волной, и, падая, он разодрал в кровь ладони. В ушах гудело, словно его запихнули в бочку с пчёлами. Он прислушался к своим ощущениям, но ничего, кроме рук, не болело. Если учесть, насколько близко разорвался снаряд... Разве что мины фугасные, эти больше одного или трех редко задевают, а это уже хоть какой-то шанс. Тайга поднялся на ноги и попытался оглянуться на ходу, раз уж уши словно ватой забило. Пожалуй, какой бы не оказалась его жизнь: длинной или короткой, он до самого конца будет помнить искаженные страхом и болью лица, слезы на измазанных копотью и грязью щеках и яркие вспышки вокруг — мимолетные-ослепительные от автоматов, стреляли явно в воздух. Кагами не слышал звуков, его несло в обезумевшей толпе, которую военные пытались заставить идти плотнее. И каждый раз, делая шаг, он боялся, по-настоящему боялся за свою жизнь. В конце концов не выдержал и просто закрыл голову руками в каком-то отчаянном порыве выжить, несмотря ни на что. Он шел, спотыкался о трупы и еще живых людей, изувеченных и разорванных, падал, придавленный взрывной волной, сдирал кожу на коленях. А подниматься с каждым разом становилось все труднее. Воздух пропах специфическим запахом, забиваясь в легкие, словно едкий пепел. Вокруг пихались, пытались пробиться в центр толпы, думая, что там безопаснее, были и те, кто, безнадежно рыдая, цеплялся за убитых, отказываясь идти дальше.       Толпа шла вперед, не видела и не хотела знать, что случится с оставшимися позади. Кагами не сразу понял, когда в его мир вернулись звуки — из-за шока он просто не заметил этого. Поэтому, когда в его мысли просочилось короткое четверостишье молитвы, дрожащим женским голосом взывающее к творцу, он просто повторил его, один раз, потом еще, и не перестал до тех пор, пока на полном ходу не натолкнулся на кого-то впереди себя. Не вдумываясь, попытался обойти, но понял, что остановились все вокруг.       Лес закончился. Но чувства облегчения это не принесло. Впереди была утопающая в ночной темноте пустошь, расстилающаяся настолько далеко, насколько хватало обзору глаз. Тайга опустил руки, затекшие и дрожащие — сколько же времени он шел, прикрывая голову? Он обернулся в сторону военных, точнее, попытался найти их взглядом, и нашел: в двадцати метрах от кромки леса они стояли рядом с двухместными открытыми джипами и переговаривались с сидевшими в них соратниками. Зачем они пригнали сюда машины? Неужели всерьез думали, что у пленников, вырвавшихся из леса, хватит сил на побег?       Из-за адреналина и ходьбы отступивший на время холод теперь снова давал о себе знать людям, остановившимся на продуваемом ветром местечке. Кагами в который раз скользнул взглядом по теплой форме военных — его снова начинала бить мелкая дрожь. И теперь он знал наверняка: если расслабиться, то смерть неминуема. Поэтому он стоял на подгибающихся ногах и не позволял себе даже присесть на корточки, как это делали остальные. Поскорее бы... Поскорее бы что? Он сам не знал. Но он уже сам едва ли не как маятник раскачивался. Накатившая усталость сводила с ума желанием спать. Его уже мутило, и он готов был спать стоя — чего они, черт возьми, ждут?       Военные вдруг оживились — у Тайги все внутри сжалось от неприятного предчувствия — и вроде бы прощались друг с другом, смеялись и кивали в сторону пленных, ухмыляясь. За деревьями показался ослепительный свет прожектора приближающегося к ним состава. И, когда он начал тормозить, парень отчетливо услышал облегченные вздохи вокруг и, кажется, сам испытал легкое чувство надежды — скоро можно будет отдохнуть. Присевшие для отдыха поднимались и, что удивительно, помогали встать на ноги тем, кто самостоятельно это сделать уже не мог. Поезд остановился, и люди потянулись ближе, но военные не спешили открывать грузовые вагоны или хоть как-то готовить их к погрузке.       Пленные с недоумением наблюдали за тем, как один за другим запрыгивают в первые вагоны люди в форме. Выстрел прозвучал неожиданно, повернувшись, Кагами увидел только заваливающийся на землю тощий силуэт совсем рядом с одним из вагонов. Он хотел подойти? Не понятно было, что крикнул высовывавшийся из дверей вагона военный, но то, как отозвались смехом его сослуживцы, сидящие в машинах, Тайге не понравилось. Надежда стремительно его покидала, и к этому уже надо было привыкнуть, но глаза по-прежнему начинало обжигать обидными для парня слезами. Он смаргивал их и упрямо сжимал челюсть, вздергивая подбородок. Не счесть, сколько раз его били по лицу за эту вызывающую манеру задирать нос.       Едва затормозивший эшелон дернулся с места, гремя сцеплениями вагонов. Медленно, под изумленные и не верящие взгляды, он набирал скорость, и, когда последний вагон, стуча колесами, укатил прочь, кто-то не выдержал, разрыдавшись в голос. Глаза жгло уже невыносимо.       Скорее всего, их теперь просто расстреляют. Кагами повернулся лицом к машинам. Непонятно, правда, почему этого не сделали только что уехавшие, а оставили доделывать грязную работу своим приятелям. Хотя кто их знает. Это уже не его дело. Но умирать не хотелось, еще больше не хотелось слушать всхлипы и причитания, разносящиеся вокруг. Он не хотел видеть чужую обреченность и боль, ему хватало своих.       Одна минута сменяла другую, но ничего не происходило. И не только он один с ужасом начал понимать, что это ещё не все.       Из стоящего с краю джипа выпрыгнул, сверкнув лампасами на черной униформе, офицер. Это оказалось настолько неожиданным, что Тайге захотелось протереть глаза — не глюк ли его часом накрыл? Военный быстрым шагом преодолел расстояние до пленных и остановился всего в метре от них, оглядев столпившихся людей нечитаемым взглядом.       — Передышка окончена. Прошу вас разделиться по парам и построиться. У вас минута.       Офицер повторил свою фразу дважды, а потом так же повторил процедуру на нескольких языках для того, чтобы его поняли все. Тайгу поразило, насколько чисто тот говорил на его родном языке, это абсолютно не вписывалось в шаблон его представления о элите С.И.       Меньше, чем за отведенное время, оставшиеся на ногах были выстроены попарно вдоль железной дороги. Все тот же офицер, не поленившись, прошел вдоль шеренги — что отняло приличное количество времени — и вернулся к машине, дав отмашку остальным экипажам. Стоя возле машины, он дал заключённым последние инструкции относительно предстоящего марш-броска и залез в кабину внедорожника, скрываясь от нескольких тысяч обреченных.       Через монотонный шум работающих двигателей до пленных донеслось усиленное динамиком короткое, уже не нуждающееся в переводе:       — Вперед.       По холмистой местности идти было тяжелее. Но он удерживал себя на ногах, мысленно повторяя себе слова того офицера. Нужно пройти всего три километра к трассе, а там их заберут грузовые машины. И все. Тайге было плевать, правда ли это, в любом случае, скоро конец. Его уже не интересовало, зачем все это было нужно, он просто шел, заставлял себя делать каждый следующий шаг, и смотрел вперед. Из-за боли в мышцах приходилось обходить упавших, кривясь, раньше он бы просто переступил, едва обратив внимание, и продолжил движение.       Грузовых машин оказалось больше, чем нужно — оставшиеся люди уместились в одну. Перед погрузкой их ещё отсортировали на тех, кто едет, и тех, от кого толку уже не будет. Последних оглушали — тратить патроны никто не собирался — и оставляли лежать в дорожной грязи. Грузовики один за другим выворачивали в сторону лагеря, переезжая через лежащих людей. Словно это был мусор.       Тайгу сильно знобило, появился насморк, и у него ужасно болела голова. В висках нестерпимо ныло от шума двигателей. Он не решался спать и считал до тысячи, чтобы потом начать заново.