Прикажи мне остаться

      Нечаеву раньше никогда не доводилось бывать в квартире Дмитрия Сергеевича. По крайней мере, он не помнил, чтобы посещал это место в последние пару лет, и отчего-то сильно сомневался, что это случалось хотя бы раз даже за поеденные амнезией года. В его глазах шеф всегда создавал впечатление человека, женатого на работе во всех смыслах этого выражения, вплоть до неприличного (если, конечно, принять за правду ходящие вокруг его телохранительниц слухи, на которые П-3 всегда было наплевать). И представить его уснувшим за столом своего гигантского кабинета вояке со скудным воображением вроде него было куда легче, чем в мягкой постели с подушкой под щекой и какой-нибудь из близняшек в обнимку. Хотя нет. Он все же зря себя недооценил. Вот теперь картинка в голове нарисовалась весьма отчетливая и прямо-таки умилительная. Ну, для какого-нибудь робосека, конечно. Сам-то он человек более традиционных взглядов. О чем, впрочем, тоже можно было поспорить, учитывая, какие странные чувства в нем порой вызывает другой мужчина, его, на минуточку, непосредственное начальство, но вот об этом Сергей старался в лишний раз не задумываться. После ранения ему и без того хватало причин для мигреней.       Нечаев скупо ухмыльнулся, подняв взгляд на Левую. Или все-таки Правую? Вечно он их путает, несмотря на очевидные внешние различия. Как бы то ни было, на плечах той близняшки, что его встретила, висела неизменная короткая курточка.       — Проходите, товарищ майор, — телохранительница открыла дверь, пропустив мужчину вперед, а сам проходящий мимо Нечаев про себя подумал, что жизнерадостный лепет Терешковой, звонко бьющий по ушам чуть ласковее звука елозящего по стеклу пенопласта, пожалуй, нравится ему все-таки куда больше этого более мягкого и чистого, но лишенного всяких эмоций голоса. От него мурашки шли по телу — и отнюдь не приятные.       И все-таки зачем Дмитрию Сергеевичу понадобилось приглашать его к себе домой… При звонке Сеченов конкретики не давал, а майор не видел нужды допытываться. Надо — значит, надо. Так он тогда и решил, пожав плечами. О том, что стоило, наверное, все же полюбопытствовать, подумалось уже задней мыслью. Но и она испарилась при виде шефа, вышедшего из зала встретить его в сопровождении второй близняшки. Первым, что бросалось в глаза (если не считать балерины, возвышающейся за спиной мужчины грозной тенью), было то, что сегодня академик был одет не так официально, как Нечаев к тому привык. Всего-то в белую рубашку и простые коричневые брюки на кожаном ремне, в карманах которых он прятал обе руки. Странно.       — Здравствуй, Серёжа.       Еще одна маленькая странность к растущей куче, поскольку так ласково Дмитрий Сергеевич называл его крайне редко. И Сергей нагло соврет, если скажет, что совсем не жалеет об этом. Или что от такого мягкого звучания его имени из этих уст у него ну вот ничегошеньки в груди не заходится бешеным стуком. При этом, разумеется, на лице он сохранил профессиональную мину-кирпичом, выпрямив спину и сложив за той руки в ожидании приказаний.       — Вы хотели меня видеть, шеф?       Сеченов ответил не сразу, а только когда практически вплотную подошел к Сергею, нервно сглотнувшему от этого наблюдения, но все же сумевшему сохранить зрительный контакт:       — Скорее хотел сделать тебе одно предложение.       Будучи ниже его ростом, шеф при этом всегда умудрялся смотреть на него сверху-вниз. Не с презрением или чувством собственного превосходства, как можно было справедливо предположить, учитывая их разность в социальном положении, а скорее с ласковым снисхождением. Так на детей смотрят их родители — неизмеримо более опытные и умные в сравнении. И тем не менее прямо сейчас во взгляде Дмитрия Сергеевича угадывалось что-то еще, смутно похожее на… волнение? Бред какой-то.       — Ну, хорошо, — Нечаев нахмурился, пытаясь понять, что такого серьезного могло произойти, чтобы взволновать столь непоколебимого человека, но озвучивать свои подозрения вслух не стал и просто кивнул. — Я слушаю.       — Я уже давно наблюдаю за тобой, Сергей, и у меня сложилось, возможно, ошибочное впечатление того, что я тебе небезразличен, — майор почти физически почувствовал, как от этих слов, произнесенных удивительно спокойным для их содержания тоном, у него самого что-то в груди сорвалось и ухнуло вниз. Он застыл на месте с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, не в силах пошевелиться или вымолвить хотя бы слово в свою защиту. Словно угодив под поток морозного полимера, намертво приковавшего его резко потяжелевшие ноги к земле, что также объяснило бы холодок, скрутивший живот.       — Так что я хочу дать тебе на выбор два варианта того, как ты можешь поступить в этой ситуации, — Сеченов неожиданно сделал еще шаг вперед, и то, что теперь оставалось между ними, назвать расстоянием было даже смешно. В такой близости было видно все: от мелких возрастных морщинок в уголках очень, черт бы их побрал, красивых глаз, под которыми темнело следствие не одной бессонной ночи, до крапинок в радужке.       Не будь П-3 уже в состоянии эмоциональной встряски, то непременно бы взволновался от того, в каком двусмысленном положении они оказались. Дар речи едва успел вернуться к майору, но быть использованным в ближайшем времени для оправданий ему явно было не суждено, так как Дмитрий дожидаться ответа не стал и продолжил как ни в чем не бывало, словно речь шла о погоде или последних достижениях Советского Союза в робототехнике, а не о том, что его лучший агент испытывает к нему чувства, выходящие далеко за рамки отношений между начальником и его подчиненным. Да даже между мужчиной и его названным сыном! Блядь! Дмитрий Сергеевич теперь наверняка не просто расстроен, а по-настоящему разочарован в нем! Поэтому пригласил в дом? Ради серьезного разговора? Сейчас, наверное, станет требовать отставки…       От одной мысли об этом Нечаеву становилось дурно, а в груди так тяжело, словно его легкие до краев заполнили полимером. Как же он теперь без своего Волшебника? Уйдет на пенсию? Остепенится? А может, на хрен вообще эти промежуточные этапы — лучше сразу в гроб?! На кой ему гражданская жизнь, в которой не будет того, кому он и посвятил эту самую жизнь без остатка уже давным давно?!       — Пожалуйста, Дмитрий Сергеевич, я… — он замолк, глупо захлопав глазами, стоило вышеупомянутому прижать указательный палец к его губам. Даже от такого невинного контакта и без того сходящее с ума сердце забилось еще быстрей.       — Перебивать старших невежливо, П-3, — Сеченов дернул уголком губ в подобии улыбки, но в глазах его можно было уловить проблеск несвойственной ему неуверенности. Он даже чуть замялся перед тем, как продолжить, при том, что никогда не имел проблем с выражением мыслей. Задержал взгляд на губах, которых до сих пор касался. — Так вот. Ты можешь либо пройти сейчас со мной в спальню и наглядно продемонстрировать мне всю глубину твоих чувств, — и снова эта пауза. Причины же неуверенности стали ясны со звучанием второго варианта. — Либо ты волен развернуться и уйти, если это я неправильно истолковал твой интерес, и у тебя ко мне строго профессиональное отношение. Все станет как прежде. Мы просто сделаем вид, что этого разговора никогда не было.       Едва слышно, будто для себя, добавив в какой-то странной задумчивости «сотрем его из памяти…», он наконец отнял палец с губ Нечаева, чуть было рефлекторно не потянувшегося за ним вслед, но успевшего опомниться, мысленно обругать и одернуть себя в последний момент. Вновь поднял взгляд на уровень его глаз, в которых отчетливо читалась робкая надежда. Это воодушевляло. Как минимум придавало смелости в том, чтобы добавить как бы невзначай:       — Но учти: в случае согласия как только ты войдешь в эту комнату, ты должен будешь во всем подчиняться мне. Беспрекословно.       Только после судорожного выдоха со своей стороны Сергей понял, что уже некоторое время задерживал дыхание. По-хорошему, тяга шефа контролировать все и вся, включая своих одушевленных и не очень подчиненных, и всегда тем или иным способом добиваться желаемого должна была как минимум насторожить его. Но что бы в его мозгу ни отвечало за эту функцию, сейчас оно определенно не работало. Как, впрочем, и весь остальной мозг, если судить по ощущениям. Его словно заволокло густым туманом возбуждения. И все, о чем Нечаев теперь мог думать, ограничивалось человеком перед ним. Ох, блин, точно! От него же все еще ждут ответа.       Сергей проморгался, чтобы избавиться от остатков наваждения. Не в первый и не в последний раз Дмитрий Сергеевич вгонял его в столь странное состояние. Было в академике что-то такое, что взывало к самым потаенным уголкам сознания майора. Что-то, чему хотелось подчиняться без остатка и без вопросов. Без самоуважения, но это если послушать мнение всяких придурков со стороны. Хотя так ли уж они были неправы? Была ли гордость в том, чтобы бросаться подобно цепному псу на всякого, кто хоть что-то в сторону его Волшебника вякнет непочтительное или хотя бы даже просто косо посмотрит? Раньше П-3 думал, что в нем всего лишь говорило чувство безграничной благодарности шефу за спасение жизни, а теперь он уже ни в чем не был уверен. Кроме того, что Сеченов мог бы и не предлагать ему второй вариант. Бессмысленно это. Даже немножко оскорбительно, что Дмитрий Сергеевич мог рассматривать такой поворот событий, в котором П-3 не был бы готов сделать для него что угодно.       — Как будто когда-либо было иначе… — пробормотал Нечаев и нагнулся даже излишне прытко, дабы разуться, но при этом специально чуть задержался со шнуровкой ботинок, потратив паузу на то, чтобы собрать мысли в кучу.       Странно все-таки. Волнение никуда не ушло, но в то же время происходящее казалось настолько естественным, что впору было удивляться, почему они не пришли к этому раньше. Неужели он вот только недавно смог окончательно убедить Волшебника в своей истовой верности ему? Лишь тогда, когда уже каждая собака вокруг не преминула ткнуть майора в это носом чаще в насмешку, чем из уважения! Да и срать он хотел на их уважение, если честно. Расположения Дмитрия Сергеевича всегда было более, чем достаточно.       За собственными размышлениями он не услышал тихого вздоха облегчения со стороны академика, а когда выпрямился, едва не вздрогнул от неожиданности, ощутив его ладонь на пояснице, что мягко, но настойчиво повела его к двери в дальнюю комнату. Шагающих на почтительном расстоянии чуть позади балерин Сергей старался не замечать. Это оказалось легче, чем он предполагал изначально, поскольку тяжесть волнительно горячей ладони Сеченова, всю дорогу лежавшей на его пояснице в собственническом жесте так, будто это всегда было ее законным местом, неизбежно перетягивала на себя его внимание целиком. Настолько, что майор как-то не заметил, в какой момент они переступили порог спальни. И даже когда это произошло, Дмитрий так и не убрал руки. Должно быть, именно поэтому П-3 сейчас соображалось особенно туго.       Спальня выглядела под стать хозяину — безупречно аккуратная, будто вылизанная, словно в квартиру въехали только недавно, успев лишь расставить мебель, а коробки со всяким личным барахлом оставили уже до выходных в каком-нибудь шкафу или на балконе, чтоб не портили вид. Хотя вряд ли у Сеченова таковое вообще было. Аскетичность окружения выдавала в хозяине повадки скорее вояки, чем ученого, и о хоть каком-то присутствии живого человека здесь напоминала лишь кружка с остывшим кофе на столе. С другой стороны, Сеченов в принципе всегда был довольно педантичен во всем. К тому же, пусть убранство спальни было скромным, его нельзя было назвать при этом лишенным вкуса. Платяной шкаф у стены, комод, рабочий стол с включенной «грушей». Все только самое необходимое и ничего лишнего — вполне в духе Дмитрия Сергеевича, отметил про себя майор. И прямо-таки королевских размеров кровать посередине комнаты. Наверняка чтоб поместились трое, подсказало ему подсознание подозрительно ворчливым тоном, на что Нечаев тут же тряхнул головой от нелепости мысли. Приехали, епт. Не хватало еще к железкам приревновать.       — Присядь, — все та же рука подтолкнула его в направлении кровати и, к плохо скрываемому разочарованию майора, больше не касалась его.       Сергей почти не колебался, выполняя просьбу. Или это все-таки был приказ, несмотря на мягкость в голосе шефа? Хотя в таком случае майор с большей вероятностью, наверное, услышал бы «сидеть». А самое во всем этом унизительное (и в то же время волнующее в наилучшем смысле этого слова), что так он, скорее всего, выполнил бы команду даже быстрее. Он и колебался-то изначально лишь из-за неуместной мысли о том, что садиться на чистую постель в рабочей одежде как-то неправильно, но не было похоже, чтобы владельца этой самой постели сейчас заботили вопросы гигиены. Так что, наверное, ладно?       — Ляг на спину так, чтобы ступни лишь едва касались пола, — когда и это было им сделано, Сеченов наконец подошел к кровати и сам, встав точно между покорно свешенных ног. Делал он это неспешно, будто при нем было время целого мира, даже коснуться не пытался, вновь держа обе руки в карманах. На его же, Сергея, собственные руки, тем не менее, у него имелись другие планы. — Убери руки за голову. С этого момента ты сможешь коснуться себя только с моего позволения.       Нечаев сглотнул от такого командного тона. Переплел пальцы за шеей, как делал всегда, когда собирался качать пресс в положении лежа. От этого его грудная клетка стала казаться визуально больше, что явно пришлось опустившему на ту глаза Волшебнику по вкусу. Твою ж мать. Ему уже было жарко, а ведь они только начали. Все это дурацкое лето, наверняка. Он не краснеет точно какая-то влюбленная девчонка от одного только взгляда понравившегося мальчика. Ни. Хе. Ра. Даже если этот самый мальчик, такой жутко умный и красивый, смотрит на нее так, будто хочет съесть…       — Мне как-то немного не по себе, что эти две пялятся, — никто же пока не запрещал ему подавать голос, верно? Следует воспользоваться лазейкой, пока есть возможность, а то реально: он как-то не рассчитывал на публику (да он вообще ни на что не рассчитывал, когда шел в эту квартиру, если уж на то пошло). Пускай технически у близняшек нет никаких глаз, чтоб пялиться, легче от этого знания не становилось. И потому Сергей почувствовал очередной прилив благодарности к человеку перед ним. На сей раз за то, что Сеченов не стал указывать ни на это самое отсутствие у его телохранительниц модулей зрения, ни даже на то, что они всего-навсего неодушевленные машины, напичканные полимером — то есть на все то немногое, что Сергей знал о роботах и без чужих наставлений.       — Ну конечно. Прости, что не подумал, — Сеченов даже не стал оборачиваться к ним, словно физически не был способен оторвать взгляда от распластанного под ним мужчины. — Левая, Правая — на выход.       Поэтому только Нечаев увидел, как телохранительницы совершив синхронный реверанс, одновременно развернулись к двери, но каждая с разного плеча, и покинули комнату. И не смог сдержать удивления. Он ожидал, что вечно бдительный на грани паранойи шеф самое большее прикажет им отвернуться. А вместо этого позволил остаться с ним наедине. Оказанное им тем самым доверие свело беспокойство майора практически к нулю. Ненадолго. Пока Сеченов не перешел к более активным действиям, опустившись коленом на кровать точно между его раздвинутых ног и явно нарочно при этом задевая им полувставший член. От соприкосновения Нечаева словно током ударило, и это через ткань комбинезона! Что будет без него и представить страшно…       Вот только шеф явно намеревался выяснить и это, так как тут же, не дав майору хотя бы опомниться от первого контакта, потянулся своими красивыми тонкими пальцами к пуговицам на его комбинезоне. На то, чтобы расправиться с ними и застежкой пояса, у него ушло не больше тридцати секунд. Сергей действительно их считал, чтобы побороть волнение. От контраста температур оголенная до самого пупка кожа тут же покрылась мурашками — к отразившемуся на лице Сеченова приятному удивлению (и вспыхнувшим кончикам ушей П-3), под комбинезоном у Сергея не оказалось ничего, кроме нижнего белья.       Ну а что такого-то? Не в шубе же разгуливать! Лето на дворе, хули…       Произносить все это он, конечно, не стал. Отчасти потому, что Дмитрий Сергеевич всегда так чертовски забавно, но все-таки недовольно кривился, слыша от него нецензурную брань. А вызывать у того недовольство Нечаев ужасно не любил, это заставляло его чувствовать себя последним неудачником, не оправдывающим ожиданий. Да и к тому же сейчас его интересовали вопросы поважнее.       — Я чет не догоняю, зачем вам понадобился именно я, когда у вас есть эти девчонки, — он продолжал пользоваться тем, что ему все еще не приказали заткнуться. И даже нашел в себе силы на ухмылку от этой мысли. У Дмитрия Сергеевича воистину титаническое терпение, раз этого до сих пор не произошло.       — Тогда задумайся сперва над тем, каково ваше главное различие, — охотно ответил Дмитрий со смешливым, если не сказать ласковым прищуром глаз. Его болтливость партнера, казалось, только по-доброму забавляла. Вот интересно: он такой терпеливый и снисходительный со всеми пассиями или только с ним? Вот бы только с ним! — Если не брать в расчет то, что, в отличие от тебя, близняшки не станут спрашивать у меня подобные глупости.       — Хм…       — Не буду торопить с ответом. А пока думаешь, можешь избавиться от комбинезона, — однако сам он при этом раздеваться не спешил. Мысленно ворча на такую несправедливость, ведь ему самому оставалось довольствоваться лишь любованием оголенными предплечьями шефа за закатанными рукавами рубашки, майор принялся выполнить приказ настолько быстро, насколько это позволяли его путающиеся в волнении пальцы. Выбираться из костюма в лежачем положении задачка не самая простая, но он справился. Комбинезон остался лежать под ним спутанным куском тряпки, впивающимся в поясницу, однако это ощущение меркло и оттого легко игнорировалось под тяжелым весом взгляда Дмитрия Сергеевича.       — Простите, не так-то просто сосредоточиться… — когда на тебя так смотрят, — различия, да? Я, мм…       Его дыхание сбилось, когда чужие руки принялись массировать грудь, то и дело дразняще задевая самую чувствительную ее часть. Пришлось даже облизнуть губы перед ответом, а то как-то уж больно быстро они пересохли.       — Живой? — из-за того, что именно в этот момент Сеченов решил пустить в ход еще и язык, с нажимом пройдясь им по горошинке соска, само предположение Нечаев скорее простонал, чем произнес. — Из плоти и крови, так сказать?       И эти плоть и кровь его сейчас бессовестно предавали под действиями шефа. Особенно последняя. Тем, как приливала теперь куда вздумается, и хуже всего — к лицу. Какое же нелепое зрелище он сейчас, должно быть, из себя представлял! Не хотелось даже думать. А ведь до этого дня был абсолютно уверен, что чисто физически не умеет краснеть…       — Умница.       Поощрительное поглаживание по колену вкупе с похвалой импульсом отдалось прямо в паху. Сергей подавил позорный скулеж, рефлекторно свел ноги, насколько это позволяла находившаяся между ними талия начальника. Но во второй раз провернуть тот же самый трюк не смог, поскольку чужие руки мягко, но властно раздвинули их обратно.       — Видишь ли, близняшки не отзовутся дрожью, если я сделаю так, — самыми кончиками пальцев Сеченов невесомо огладил внутреннюю сторону мощного бедра, упиваясь даже не столько самим процессом, сколько наблюдением за реакцией майора, словно сейчас тот был объектом его очередного эксперимента в той же степени, что и сексуальным партнером. Но плавящемуся от каждого прикосновения этих горячих рук Нечаеву было слишком хорошо, чтобы найти в себе силы на возмущение. Пусть представляет там себе, че хочет, только не останавливается. — Чувства и эмоции им чужды. Ни одной из них не будет приятна ласка, да и сам ты после нее останешься с ощущением, что только что приласкал какой-нибудь чайник или капот машины. Это просто куклы. Красивые? Да. Смертоносные? Безусловно. Но куклы. Ты же при том, что обладаешь теми же качествами, — совсем другое дело.       — Разве что балет танцевать не умею, ага, — хрипло хохотнул Нечаев, запоздало подумав, что говорить об этом все же не стоило, а то мало ли что шефу взбредет в голову. И ведь не отвертишься потом, так как желание угодить своему хозяину порой казалось ему сильнее даже собственного здравого смысла. — Зато близняшки не капризничают и беспрекословно подчиняются любым вашим хотелкам.       — Что-то я не замечал, чтобы ты сам когда-либо капризничал или сопротивлялся моим, как ты их называешь, хотелкам, — справедливо заметил Сеченов, когда поднял голову после того, как оставил на разгоряченной коже своего агента очередной поцелуй, на этот раз чуть выше пупка. И мягко усмехнулся, увидев, как Сергей закусывает губы, вероятно, от щекотного прикосновения чужой бороды к нежной коже.       Решив не ограничиваться только словами, Дмитрий подчеркнул свою правоту тем, что просунул меж его губ указательный и средний пальцы в безмолвной команде их смочить. Надавил на язык, с нажимом провел по кромке зубов, задержавшись на миг на верхнем клыке, чуть оттянул нижнюю губу и вновь проник в горячий рот по самые костяшки, да так резко, что не ожидавший этого П-3 едва не подавился. Шеф словно бы прощупывал границы дозволенного. Даже хорошо, что он пока не в курсе, что они уже давно почти стерты. Позднее Сергей обязательно осудит себя за то, как вместо возмущений он лишь прикрыл в тот момент глаза и принялся облизывать и посасывать эти пальцы с неуемным энтузиазмом счастливого песика, что попросту не знает, как еще выразить свою безграничную любовь и обожание к хозяину. Он даже почувствовал укол сожаления, стоило Дмитрию те вытащить. Приехали…       Этими же самыми пальцами Сеченов тягуче медленно прочертил дорожку от подбородка до самой кромки трусов, но, к разочарованному скулежу уже изнемогающего майора, не стал хотя бы даже поддевать ее кончиками. Дорожка благостно холодила кожу, но совсем недолго из-за чуть ли не горячечного жара последней. Она очень быстро высохла. И теперь Сергею снова было совсем не на что отвлечься, чтобы хоть на время перестать сходить с ума от ощущения того, как сильно у него стояло. Почти до боли. А ведь они только начали! Его собственное тело, должно быть, не меньше его самого одурело со вседозволенности и исполнения давних желаний. Теперь бы только не кончить позорно как какой-то подросток от одних прикосновений…       А это было непросто, поскольку шеф касался его буквально везде. Особенно внимание уделяя шрамам, коих на теле агента было предостаточно — хоть звездную карту составляй. И каждого он касался с таким трепетом, будто они могли вновь раскрыться от одного только неосторожного движения. К одному из них, находящемуся внизу живота над самой кромкой белья, он даже прижался губами, сухими и теплыми, из-за чего задохнувшегося от внезапной нежности Сергея, запрокинувшего голову от избытка чувств, едва не подбросило на кровати. Но как же эта трепетность резко контрастировала с жестокостью, что Сеченов проявлял в явно намеренном избегании единственного места на теле майора, что требовало к себе прикосновения больше всего. Серёже хотелось завыть от несправедливости. С того, что ему так хорошо, но так мало. Так чертовски мало….       В остальном же Волшебник не оставлял без внимания ни миллиметра податливого тела, что тянулось навстречу ласкающим рукам даже без особого вмешательства его непосредственного владельца. Хотя в каком-то смысле таковым теперь можно было считать и самого Дмитрия Сергеевича. Во все свои касания он вкладывал не только заботу, но и властность. Гладил ли он Нечаева по бокам, ягодицам, бедрам или плоскому животу, сжимал талию или же сминал в ладонях упругие мышцы груди — одно в этих вроде бы и разных действиях оставалось неизменным: они внушали чувство принадлежности. Этим рукам, этому человеку. Без остатка. Телом, мозгом, самой душой. Сергей и раньше это чувствовал и понимал где-то на подсознательном уровне, но прямо сейчас — как никогда остро и отчетливо, словно прописную истину. Как ту вещь, которую знают все от мала до велика. Утверждения «наша планета именуется Землей», «наука — двигатель прогресса» и «майор Сергей Нечаев принадлежит строго товарищу Сеченову» равнозначны, фундаментальны и неоспоримы.       — Я хотел подвести к тому, что близняшки не более, чем инструмент. Защиты, — вдруг вновь заговорил академик. Его голос заметно охрип, хотя из них двоих беспрестанно постанывал вовсе не он. — В редких случаях — удовлетворения физических потребностей.       Поначалу Сергей лишь промычал в ответ что-то невразумительное, опустив голову и не без труда сфокусировав на партнере взгляд. О чем он говорит? Какие еще, блядь, близняшки? Какие инструменты? Какие к хренам потребности?! Лично у него из потребностей остались лишь две: кончить и не откинуться. Хотя чем дольше длилась эта сладкая пытка, тем отчетливее майору казалось, что это рискует произойти одновременно.       — Как будто я — нет. Такой же инструмент для вас. Только нападения, — бездумно вырвалось у Сергея, на периферии сознания удивившегося не столько тому, что он ляпнул то, что должно было остаться мыслью, вслух, а тому, что он в своем состоянии в принципе умудрился сформулировать более-менее осмысленное предложение. А главное какое! Какие-то жалкие сопли, недостойные майора спецназа, пиздец. Да уж, похоже не так уж ему и безразличны нападки окружающих с претензией на излишнюю привязанность к Сеченову, как он изначально пытался показать. Или думал сам...       «Последнего, впрочем, тоже…» — так не вовремя подбросило подсознание удивительно трезвую для ситуации и тем еще более обидную догадку. И на этом останавливаться не стало, напоминая: ты просто развлечение для него, Серёжа. Очередной эксперимент пытливого ума. Ему поднадоели его драгоценные куклы, а тут ты так кстати под руку попался! Причем, ничуть не хуже. Такой же податливый, горячий и узкий. Весь такой безотказный и всегда чуть ли не в рот ему заглядывающий! Почему бы и не воспользоваться подвернувшейся возможностью? Только для этого ты и нужен. Ну, ладно, еще чтобы помехи устранять. На что ему еще-то грубый солдафон вроде тебя? Сеченов дядька умный, привлекательный, с хорошо подвешенным языком, с которого к тому же никогда не срывается всякая похабщина. Полная противоположность. Блядский идеал.       — Что это я слышу? Обиду? — И даже сейчас, в отличие от него, мечущейся по кровати стонущей массы, Сеченов представлял собой прямо-таки образец железной выдержки. Его возбуждение выдавали лишь потемневшие глаза, неровное дыхание и заметный бугорок на брюках. — Напрасно. Для меня ты всегда был куда больше, чем оружием, мой дорогой. Всегда…       Он словно прочитал каждую Серёжину мысль. Ощутил в нем этот постыдный прилив нерешительности и сомнения в собственной важности. И не стал с этим мириться. Потянувшись вперед, практически ложась на широкую грудь, Сеченов обнял ладонями лицо майора, пальцем разгладил морщинку меж нахмуренных бровей. Ласково. Словно бы даже с…       Нет, нет, нахер. Для полного счастья не хватало только напридумывать себе сейчас всякое. Нужно довольствоваться тем, что дают, а не радостно сигать с головой в пучину самообмана, которая вполне может оказаться неглубокой лужей с острыми камнями под тонким слоем воды. К тому же дают так много, что грех жаловаться. Вот он и не будет ни жаловаться, ни тем более требовать большего, и все тут! Ему достаточно и того, что Дмитрий Сергеевич вообще подпустил его настолько близко, пусть даже на один раз из чистого любопытства, научного интереса или еще какой незначительной херни.       На лице академика на миг появилось выражение странной печали. Так быстро, что можно было пропустить его, просто моргнув. Сам П-3 и заметил-то его лишь потому, что не смел оторвать от него взгляда. Хоть и догадывался, сколько в том сейчас читалось благоговения на тонкой грани с обожанием, ведь теперь наконец можно больше не прятаться. Не нужно убеждать самого себя в том, что все не так, как кажется, и что к Волшебнику он испытывает сугубо уважение и благодарность, а других его приближенных недолюбливает просто потому, что они не нравятся ему как личности. Хотя не то чтобы раньше у него все это сильно получалось, судя по знающим, отвратительным в своей снисходительности ухмылкам поганца Штока.       — Все нормально, Дмитрий Сергеевич? — он все-таки спросил, не удержался. Потому что если устранить причины печали шефа вполне в его силах, он сделает это, чего бы ему это ни стоило.       — Теперь да, — и меньше всего ожидал увидеть в ответ слабую улыбку. Не вымученную или просто вежливую, какие они обычно бывали у Дмитрия Сергеевича, и все им верили, кроме, казалось бы, одного его, а именно что искреннюю. Она возникала на этом красивом лице лишь в редкие моменты душевного подъема, что практически всегда был так или иначе связан с делом его жизни, наукой, а не людьми, что его окружали. А пока Нечаев пытался справиться с шоком от лицезрения столь редкого зрелища, предназначенного к тому же не абы кому, а ему персонально, большим пальцем так и обнимающей его щеку руки Сеченов коснулся его приоткрытых губ. И в этом жесте было столько нежности, что Сергею от этого сделалось куда более неловко, чем от того, что он так и продолжал лежать под ним в одном нижнем белье с раздвинутыми, словно в приглашении, ногами. — Просто вспомнил, как близок я был к тому, чтобы потерять тебя…       В каком-то смысле он и потерял. Тот Серёжа Нечаев, его Плутоний, со всем своим мальчишеским задором и широкими улыбками остался погребен под обугленными обломками где-то в Болгарии. И даже если каким-то чудом он пережил взрыв, на операционном столе его удача все равно окончательно иссякла. Серёжа теперь почти никогда не улыбался и уж тем более не пытался сподвигнуть на это других. Вспышки агрессии, провалы в памяти, раздражительность, мигрени, кошмары — вот то, что принесла ему вторая жизнь, а ведь это далеко не полный список. Иногда Дмитрий смотрел в эту широкую спину, всегда напряженную, будто в ожидании атаки или команды, и спрашивал себя: а стоило ли оно того? Так отчаянно цепляться за чужую жизнь. Лишить базового права любого человека уйти из мира, в котором Сергей задержался по чистой случайности, когда пришло время. Уйти тогда, когда так решила судьба, даже если один ученый-мечтатель с ней категорически не согласен. Отказать в воспоминаниях, перекроить их пусть даже ему во благо. Запретить последовать за своей возлюбленной, дабы соединиться с той в вечности, из эгоистичной боязни остаться одному. Вернее, без него. Это хуже, намного хуже. Он был готов пойти на многое: закрыть глаза на обгладывающую сердце ревность и спасти Блесну не только ради ее профессиональных навыков, дружбы и попросту доказательства ценности человеческой жизни, но в первую очередь ради того, чтобы сохранить сердце своего мальчика от разрушения на мириады осколков. Но что он делал теперь, когда ему это не удалось? Затащил этого самого мальчика к себе в постель при первой же возможности…       — Но я-то вот он, все еще здесь.       Долго предаваться самобичеванию Сеченову не дал горячий шепот в губы, вырвавший его из тяжких раздумий. Он уже давно и слишком хорошо знал Сергея, потому сразу понял, что это значит: «я с вами, Дмитрий Сергеевич, всегда. Не оставил тогда — не оставлю и сейчас». Слова утешения или тем более ободрения, какие-то красивые словесные конструкции всегда давались майору неважно, что Сеченов всегда считал частью его грубоватого шарма, зато он был способен вложить все чувства в один лишь взгляд. И под этим взглядом, твердым, вселяющим уверенность, отголоски вины и самоуничижения в душе Дмитрия безвозвратно потеряли над ним всякую силу. В них больше нет смысла, решил он наконец для себя. Нет нужды себя винить, когда ты сделал все что мог. Он улыбнулся Серёже чуть шире, теперь уже в благодарность.       — Это так. И не было еще ни дня, когда я не благодарил судьбу за то, что она дала тебе второй шанс, — только сейчас Сеченов позволил себе наконец отпустить. Не дожидаясь ответа, неспособный терпеть более ни секунды, он подался навстречу, утягивая Нечаева в поцелуй, которым постарался выразить все мысли, чувства и страхи, что и сам не был способен облечь в слова при всех своих ораторских навыках.       И кажется, Серёжа тоже его прекрасно понял, так как лишь крепче прижал к себе, углубляя поцелуй. Еще и состроил такую забавную обидчивую мордашку, когда через время Дмитрий, тяжело дыша, с неизбежно растрепанными (стараниями кое-чьих пальцев), взмокшими на лбу и висках волосами отстранился, что ему всей силы воли стоило не плюнуть на все и остаток вечера только и делать, что целовать своего дорогого П-3. И он не то чтобы был совсем против столь заманчивой идеи, но человеческое тело — штука временами донельзя капризная, и довольствоваться лишь этим вряд ли станет. А когда у тебя все между ног просто горит, игнорировать это с каждой секундой лишь трудней. Потянувшись рукой к ремню, тотчас расстегнутому с характерным звяканьем и принадлежавшим уже Сеченову вздохом облегчения, он тихо спросил:       — Ты доверяешь мне, Серёж?       — Больше жизни.       От его искреннего ответа, что не потребовал у Нечаева и секунды обдумывания, что-то во взгляде академика переменилось. Настолько разительно, что Сергей, не в силах и дальше выдерживать на себе его почти пугающую в своей откровенности плотоядность, вновь задрал голову к потолку. Теперь он ориентировался лишь на звуки и ощущения. Вскоре после этого послышался звук откупоривания пластмассовой крышки от чего-то, что не имело даже запаха. Его избавили от последнего элемента одежды, а еще через пару мгновений прохладные влажные пальцы коснулись его там, куда Сергей и сам-то, блин, никогда не лез. Но почему-то когда это с ним делал Дмитрий Сергеевич, ему и в половину не было так неловко, как он изначально ожидал, что будет. Тот проникал медленно, фаланга за фалангой, но все равно в этом было мало приятного. Вот только кем он будет после этого в глазах шефа, если не сможет стерпеть небольшой дискомфорт? К тому же Дмитрий Сергеевич и здесь позаботился о нем, не забывая смазывать болезненные ощущения поглаживанием бедра второй рукой и влажными поцелуями в шею. А когда боль уже практически пропала, остановился, высунул руку под недовольный скулеж, за который Сергею уже давно не было стыдно, и сказал, напоследок погладив по колену:       — В таком случае ты знаешь, что я никогда не сделаю своему мальчику плохо намеренно…       Смысл его слов дошел до Сергея не сразу. Отчасти потому, что он даже немного растерялся, не ожидая услышать столь скабрезную фразу из этих уст, с которых даже невинное «черт» срывалось раз в сто лет. А когда этот самый смысл все-таки дошел в его затуманенную возбуждением черепушку, он разлился горячим потоком по всему телу с макушки головы до кончиков пальцев на ногах. Сергей улыбнулся, как счастливый дурак. «Своему» до сих пор свербило где-то под ребрами, эхом звучало в мозгу.       Да, черт возьми, он Дмитрия Сергеевича и никого больше. И он сделает для него что угодно. Будет продолжать откручивать головы всем его неприятелям, устранять препятствия и исправлять ошибки, исправно греть ему постель, покорно вставать на колени, повинуясь одному лишь мановению руки, да даже гребаные завтраки готовить. Он будет хоть в ногах сидеть, подобно сторожевому псу, если потребуется. Сам вложит в эти руки, от которых всегда знал лишь ласку, свой поводок. А взамен попросит лишь одного: не прогонять. Позволить оставаться рядышком пусть даже просто в качестве его агента, как раньше, если все происходящее сегодня действительно на один раз. Только никакой отставки, пожалуйста! Максимум редкие отпуска, в которые и так просто невыносимо отлучаться от шефа. Хотя это ведь именно он чаще всего и настаивает на необходимости для него отдыха, когда сам пашет за десятерых и нередко засыпает прямо на рабочем месте!       — А сейчас я попрошу тебя немного потерпеть.       Вспомнишь, как говорится, одного неисправимого трудоголика…       — Что… — Нечаев буквально подавился воздухом, судорожно вздохнув, так как едва договоривший предупреждение Сеченов вошел в него до упора одним мощным толчком. Вцепился в простынь до побелевших костяшек пальцев с такой силой, что та не порвалась лишь чудом, учитывая кучу понапиханных в его кости железок. Из-за них он и через металлоискатели-то через раз нормально проходит. И потому же теперь не пытался хотя бы схватиться за плечи шефа для опоры, опасаясь ему навредить. Ведь от таких пальцев точно пострадает не только взмокшая на спине рубашка, которую академик так и не удосужился снять, но, скорее всего, кожа и даже плоть. Его собственный комбинезон уже давно неизбежно скомкался под ним и перекочевал куда-то в ноги. К слову, о них. Да он колебался даже перед тем, чтобы скрестить их у Сеченова на пояснице, прекрасно зная, что и они — еще те стальные тиски, которыми (если точнее, бедрами) он как-то раз из отсутствия доступа к оружию свернул шею одному мудаку.       — Охтыж, еб…       Это воспоминание вылетело из его головы, словно пробка от бутылки праздничного шампанского и, кажется, если только он не сходит с ума, даже сопроводилась в голове тем же звуком, как только обхвативший руками эти самые бедра Сеченов сделал пробный толчок. Но прежде, чем он успел произнести свою излюбленную фразу-паразитку до конца, Дмитрий, будто предвосхитив ее, поспешил накрыть его губы своими. И лишь слегка поморщился от боли, когда почувствовал, как до сих пор не отошедший от ярких ощущений Сергей прокусил его нижнюю губу до крови. Судя по распахнутым от испуга глазам П-3, он явно уже хотел отстраниться и начать извиняться, но Сеченов ему не позволил, удержав его ладонью на месте за бритый затылок, чтобы лишь сильней углубить поцелуй. В конце концов, сугубо на взгляд Дмитрия, что был в шаге от того, чтобы окончательно потерять голову от тесноты его мальчика, медный привкус даже придавал ему приятной остроты. И это была официально последняя связная мысль в голове академика, героя СССР и научного гения (или как там еще его Серёженька любит его восхвалять?), что теперь, когда он наконец начал двигаться, выбивая из Сергея стоны, хрипы и даже редкий скулеж, оказалась восхитительно пуста. Сеченов был лишь рад таким переменам.       Хотя бы на сегодняшний вечер он хотел побыть просто Димой. Самым обыкновенным влюбленным мужчиной. Который этим только начавшимся вечером обязательно заставит поверить одного невозможно упрямого просто-Серёжу в то, что он для одного просто-Димы все-таки больше, чем… да вообще все.