Немного о боли: без голливудских улыбок

      То ли это в машине так душно, то ли у него в голове — сплошной туман, но Тарталья приоткрывает окно в такси и прислоняется лбом к стеклу. Дорога ровная, без кочек, водитель хорошо справляется с тем, чтобы у Тартальи не разбилась голова от столкновения с окном; всплывает мысль, что нужно оставить таксисту побольше чаевых. Личных водителей он уже сменил трижды, и постоянно у них были проблемы с тем, чтобы держать язык или руки при себе, несмотря на строгие контракты; такси в кое-то веки кажется более удобной и безопасной опцией, если спрятать волосы под уродливую шапку, а на лицо повесить обычную медицинскую маску.       — Моя дочка Вас обожает, — говорит водитель Тарталье, когда тот передаёт между сидений несколько купюр. — Хороших Вам выходных.       У Тартальи нет особых сил улыбнуться, но он говорит тихое «спасибо» и «передавайте ей привет».       Дом встречает привычной тишиной; он даже не уверен, дома ли Чжунли. Тарталья лезет в холодильник — сегодня не удалось даже перекусить в обед, тащит первое попавшееся и суёт в микроволновку на полторы минуты. Телефон разрывается сильно отложенным будильником на приём лекарства: он выключает его на сегодня совсем и раздражительно листает сообщения от менеджерки.       Половицы немного скрипят, когда он поднимается наверх и прислушивается. С комнаты Чжунли доносится пронзительная тишина, поэтому Тарталья, не церемонясь ни капли и выплёскивая накопившееся за день напряжение, распахивает дверь.       Тот сидит на кресле у окна, читая что-то — красная обложка, твёрдый переплёт. Он даже не поднимает головы, когда Тарталья врывается.       — Напоминаю, завтра на семь вечера, закрытая встреча, официальный стиль, — оповещает он, дожидаясь, пока Чжунли наконец соизволит поднять на него взгляд. — Не забыл?       — Кажется, это твоя прерогатива — забывать, — безразлично бросает Чжунли, вызывая у Тартальи кривую ухмылку на лице.       Он захлопывает двери быстрее, чем Чжунли успевает сказать что-то ещё. Микроволновка разрывается мерзким писком, и даже её дороговизна не спасает от слишком нагретой горячей тарелки. Есть уже перехотелось, откровенно говоря; единственное, что заставляет его засунуть в рот еду — причитания режиссёрки о том, что она не собирается снимать в кадре живой труп.       Тарталья отрывается от телефона в тот же момент, когда на кухню спускается Чжунли. Он спокойно щёлкает электрическим чайником, но у Тартальи находится с ним рядом желания ноль — раздражительно подхватив тарелку в руки, он уходит к себе.       Завтрашний день обещает быть долгим. Вечер — утомительным.       Нингуан настояла на том, что их заберёт её личный водитель во избежание казусов. Подъехал тот ещё минут двадцать назад, но из-за разрастающегося непонятно почему внутреннего напряжения Тарталья всё это время бегает из комнаты в кухню и из кухни в ванну, пытаясь собраться. На закрытые вечеринки стилистов и визажистов не приглашают, да и он сам в состоянии позаботиться о себе — он считает, что молодость лишней косметикой и одеждой портить не стоит. Что там в тот момент делает Чжунли, он даже не знает, но в какой-то мере благодарен ему за то, что даже не пытается попасться под горячую руку.       В сотый раз проверив содержимое сумочки, он выходит и, ругаясь на противный дождь, который грозится испортить его причёску, мелко клацает каблуками к самой машине.       Чжунли уже внутри — на нём классический костюм, что и на самом Тарталье, только выглядящий более строго. Он хмурится, рассматривая его внешний вид — супруг хорош в этом, всегда выглядит безупречно, но…       — Ты надел этот галстук назло что ли? — выгибает бровь Тарталья, цепляясь взглядом за шею Чжунли. — Мне он не нравится.       — Но он нравится мне, — водитель трогается, Чжунли пожимает плечами и отводит взгляд в окно. Тарталья громко фыркает.       — Тебе делать нечего, я не пойму? Зачем портить мне настроение прямо перед вечером, где нужно быть нормальными? — Тарталья подаётся вперёд, чтобы заглянуть в лицо супругу. Тот вздыхает показательно тяжело, но поворачивается на него.       — Я просто надел галстук, который мне нравится. Точка, — раздражение Чжунли скрывает ровный тон, но его едва заметные эмоции говорят об обратном — Тарталья знает его слишком давно. Приподнятые брови, едва поджатые губы и общее напряжение плечей; Тарталья чуть ли не скрипит зубами от злобы.       — У тебя их сотни, чёрт возьми, — Тарталья дёргает Чжунли на себя за пиджак, и это ничем не заканчивается — тот слишком силён физически и остаётся неподвижным. — А ты берёшь именно тот, который я ненавижу.       — Ты ненавидишь не галстук, — хмыкает Чжунли.       Тарталья не выдерживает — поднимается со своего места и, попытавшись придавить Чжунли за плечи к сиденью, вылезает ему на колени. Тот не успевает сделать что угодно, прежде чем Тарталья дёргаными движениями срывает с него галстук. Машина поворачивает — Чжунли рефлекторно придерживает завалившегося Тарталью, но ему словно всё нипочём: он снимает свой галстук и затягивает на шее мужа, немного пережав.       Тарталья слезает с Чжунли, приоткрывает окно со своей стороны — и выбрасывает чужой галстук прямо туда.       Всё так же молча он пытается подстроить собственный образ под изменение — расстёгивает несколько верхних пуговиц рубашки и копается в сумке в поисках какой-нибудь подвески на шею, в итоге найдя чокер.       — Пусть никто не видит, что меня даже не метили полгода, а то ещё подумают, что мой муж — импотент, и будут меня жалеть, — язвительно тянет Тарталья, раздражаясь ещё больше от того, что Чжунли молчит и никак не реагирует.       — Выглядишь не очень-то официально, — только и говорит Чжунли, заставляя Тарталью фыркнуть.       — А я уже думал, что ты скажешь, что это я фригиден, — он премило улыбается, заглядывая в лицо супруга. — Не скажешь? Вообще ничего не скажешь?       Чжунли отчетливо стискивает челюсти. Тарталья искривляет губы. Водитель останавливается у нужного места.       — Кусок камня, — бросает он, выползая из машины и игнорируя водителя, открывшего ему двери.       Здесь не так много людей, чтобы теряться и делать лицо каждую секунду; их встречает Нингуан, и Тарталья позади неё замечает прессу.       — Ты же говорила, что это — частная вечеринка, — не переставая улыбаться и сжимая ладонь на предплечье мужа, сквозь зубы цедит Тарталья.       — Ну, я могу сказать только то, что Дори ещё отсыпят несколько злобных сторис в инстаграме по этому поводу, — хмыкает она, легко пожимая плечами, словно это — вовсе не проблема. — Господи, на вас лица нет. Расслабьтесь, а то сейчас к вам пристанут с объективом в самое лицо.       — Тут расслабишься… — выдыхает Тарталья, здороваясь со знакомыми лицами. — Подойдём к закускам, там знакомые стоят.       — Добрый вечер, — Чжунли склоняет голову, большим пальцем поглаживая ладошку Тартальи. — Наслышан о Вашем дебюте, поздравляю…       Тарталья не очень хорош в светских беседах, но прелесть таких мест в том, что после нескольких бокалов шампанского кто угодно станет более дружелюбным. Сам он не пьёт в публичных местах, зная, что его может увезти совсем легко; на фоне где-то маячит его знакомый, редко появляющийся в таких местах из-за семейной жизни Кавех, и Тарталья уже хочет отпустить руку Чжунли и подойти к нему, но тот делает неаккуратное движение, чтобы не сбить спешащего официанта. Чжунли едва цепляет его локтем в бок, но у Тартальи вырывается:       — Ты что творишь?..       Он тут же осекается, краснея от страха. Усталость и раздражительность берёт верх, но Чжунли спокойно улыбается.       — Прости, дорогой, я случайно, — он тянется пальцами, чтобы погладить его по талии, но Тарталья отстраняется слишком показательно.       Кавех оказывается прямо перед ними, глаза — полны ужаса, но на лице расцветает яркая улыбка.       — Как давно я тебя не видел! — он тянет руку к Тарталье, чтобы пожать её. Тот обессилено опускает голову, и ему нужно ещё секунд десять, чтобы собраться воедино, но ещё лучше — десять минут или десять лет. — Знаешь, где уборная?       Тарталья неопределённо кивает и, даже не взглянув на Чжунли, ровной походкой идёт туда, удерживая улыбку на лице. Внутри он дрожащими руками достаёт телефон и отключает доставучий будильник, но таблетницы в сумочке не оказывается — он чертыхается и просто подходит к раковине.       В туалет стучат, и Тарталья сразу понимает, что это Чжунли — туалет-то для омег, и стучаться сюда им нет смысла. Не дожидаясь ответа, Чжунли всё же приоткрывает дверь и робко заглядывает внутрь.       — Всё в порядке?       — Нет, — резко отвечает Тарталья, впиваясь в него взглядом. — Нет, не в порядке, очевидно. Нас точно нафоткали журналюги, чтоб Дори горела в аду, твою мать…       Он наклоняется над раковиной и утробно рычит. Ещё несколько мгновений, и он выдыхает, стараясь вернуть прежнее состояние.       — Пусть Нингуан решает это как хочет, но я сваливаю.       Тарталья забирает свою сумку и подходит к выходу. Чжунли мягко его останавливает, не давая проскочить мимо.       — От тебя пахнет, — говорит он, — может, ты перенервничал из-за скорой течки?       — Я пью подавители, — хмурится Тарталья, дёргая плечом. — И это не твоё дело.       Но приходится задержаться: Тарталью вновь ловит разговорчивый Кавех. Его болтовня о детях и своем супруге немного расслабляет, но навеивает тоску, поэтому тему Тарталья меняет, и в итоге успокаивается совсем. Чжунли тоже активно участвует в разговорах, профессионально делая вид, что ничего не произошло и омега ловит себя на мысли, что вот так не слушал его голоса наедине уже очень и очень давно.       Хандра возвращается, меняясь не необоснованной агрессией, но апатией; он уже еле стоит на ногах к двенадцатому часу ночи и держится за предплечье Чжунли слишком сильно. Нингуан смотрит им вслед внимательно, словно говоря, что они почти справились со всем.       Это первый такой серьёзный его проёб за всё время. Тяжело засыпая у себя в постели, Тарталья не может отделаться от мысли, что первыми строками новостных источников будут точно не слова о его сногсшибательном наряде или актёрском мастерстве.       — Алло, у меня нет слов, — приторно начинает разговор Нингуан, и её голос точно не сулит ничего хорошего. — Ты что, всё ещё спишь?       — Нет, — отвечает Тарталья, садясь на постели. Дисплей телефона показывает без пяти шесть — за пятнадцать минут до будильника. — А что?       — Загляни потом, что я тебе скинула в мессенджере, и подумай над своей репутацией на досуге, — улыбается в трубку менеджерка и сразу отключается.       Тарталья выдыхает и падает назад в постель. Усилием воли и ещё двумя отключенными будильниками, он всё же ползёт в ванную, по пути заглядывая в сообщения. «Скандальная новость! Звёздная пара Мораксов расстаётся? Вчера вечером на закрытой вечеринке клуба ОАЗИС, куда нам удалось попасть с доброй воли одной из организаторок, произошло нечто непредвиденное. Кажется, даже в семейной жизни идеальных пар всё идёт не так гладко. В следствие некой толкучки Тарталья заистерил на мужа прямо перед всеми, и что это такое — капризный характер омеги или же «первые звоночки»? С некоторых надёжных источников нам также известно, что у омеги, вероятно, предтечное состояние. Желаем семейной паре поскорее разрешить все конфликты и упасть с головой в любовь! смотреть фото 1 смотреть фото 2»       У Тартальи вырывается нервный смешок. Эти «надёжные источники», мерзкие предположения и домыслы на ровном месте полностью портят его утро.       Чжунли уже сидит на кухне, и сил его избегать тоже нет. Хочется ткнуть лицом в эту статью, назвать виноватым — но только Тарталья знает, что виноват в произошедшем только он.       — Уже видел ту статью? — спрашивает Тарталья как можно более непринуждённо, наливая себе кофе.       — Какую из? — Чжунли отрывается от своей кружки и поднимает взгляд. — Их несколько. Ни одна из них не несёт в себе разоблачающей правды или хоть толики информативности, — он пожимает плечами, Тарталья же выдыхает, качая головой. — Здесь нет твоей вины. Прости.       Тарталья отворачивается, не выдерживая взгляда. Кофе стремительно остывает, завтракать не хочется; он уходит из кухни совсем быстро, поднимаясь к себе, чтобы одеться.       Двери за ним захлопываются; Чжунли остаётся дома один.       Кабинет Хайтама заставлен комнатными растениями, книжными полками; здесь всегда тонко пахнет цветами, окно пропускает мягкий солнечный свет. Он поправляет очки на носу, приветствуя Чжунли в своём кабинете.       — Как себя чувствуете? — он перекидывает ногу через ногу, ловя вздох Чжунли. — Что-то произошло?       — Был с супругом вчера на публичном мероприятии, но что-то пошло не так, и вот — он злится и расстроен из-за того, что попал в жёлтые новостники, — Чжунли привычно садится в кресло напротив. — Не считаю, что это его вина — мне следовало быть аккуратнее. Но его сильно выматывает его режиссер-постановщик, поэтому… он хуже контролирует свои эмоции.       Хайтам кивает, но по его выражению лица не понять, что он об этом думает.       — Вы опять этим занимаетесь, — Хайтам едва дёргает уголком губ, — перекладываете всю вину на себя. Вы не можете контролировать чужие эмоции и действия никоим образом, и даже если Вы стали катализатором какой-либо ситуации, это не означает, что последующая реакция людей — Ваша ответственность.       — Мне хочется его понять и сделать жизнь чуть проще, но, — Чжунли прикрывает глаза. — Я устал.       — Хотите вернуться к той теме, которую мы обсуждали пару сеансов назад? — мягко предлагает Хайтам. Тот вздыхает и мотает головой. — Хорошо. Есть ли что-то определённое, о чём Вы бы хотели сегодня поговорить?       Чжунли отрешённо отворачивается к окну. Он переводит взгляд на растения, на книги, словно пытаясь изучить ещё лучше давно изученное и словно это ему поможет понять другие вещи.       — Я не понимаю, чего мне не хватает — зрелости или твёрдости. Я стараюсь сохранять спокойствие, но это, кажется, злит его только больше. Он назвал меня… хм… «камнем». А я боюсь, что если буду реагировать — то сделаю ещё хуже, чем есть.       — Вы не хотите «сделать хуже», верно?       — Разумеется, нет.       — Тогда чего Вы хотите, господин Чжунли? — Хайтам склоняется чуть ближе, заставляя своим вопросом его почувствовать витающую в воздухе неуверенность — исключительно вымышленную, в его собственной голове. — Вы упоминали, что хотите «как прежде», но я решил отложить этот вопрос. Теперь же хочу спросить — что Вы вкладываете в эти слова?       Чжунли отвечает не сразу. В голову лезет многое: Тарталья, когда они только познакомились на учёбе и сблизились на студпоездке — тот только поступил, а Чжунли заканчивал магистратуру; Тарталья, когда они неудачно раззнакомились с его семьёй — им не понравился Чжунли, и его омега дико переживал из-за этого; когда они только купили новый дом в самом рассвете их карьеры, предвкушая новую счастливую жизнь.       — Вы меня поставили этим вопросом в тупик, — глухо смеётся Чжунли, на самом деле, не веселясь совсем. — Я просто хочу, чтобы у нас в отношениях всё стало как раньше, но это не показывается возможным.       — Господин Чжунли, — Хайтам снимает с себя очки, складывая руки на коленях. — Дважды в одну реку не войдёшь. Есть только один путь — вперёд, в будущее, на работу над собой, над отношениями, но это всегда — задача для двоих. Я хочу сказать, что причинение боли партнёру от обиды — обоюдосторонний меч. Вы закрываетесь, в попытках защитить не только себя, а и его — от Вашего гнева, Ваших слов, эмоций. Попробуйте не просто молчать — скажите то, что у Вас на душе. Пусть хоть так Ваш супруг получит сигнал о том, что Вам не всё равно, как ему может казаться.       — Мне никогда не было всё равно, — тихо отвечает Чжунли, качая головой. — Я люблю его даже так. Мне проще так жить — думать, что это от переутомления, от стресса, от гормонов течки, что угодно, но только не мысль, что ему на меня плевать. Ненависть — самое честное чувство, и единое ему доступное, наверное, с того момента, как я самолично всё разрушил, положив на стол тот контракт.       Хайтам молчит несколько секунд, ёрзает в кресле и коротко отводит взгляд. Возвратив взор на Чжунли, он прямо заглядывает ему в глаза.       — Вы никогда ранее не упоминали о контракте. О чём идёт речь?       — О глупостях и неоправданных надеждах. В какой-то момент я понял, что наше перетягивание одеяла ни к чему не приведёт, и я… поступил слишком жестоко, как мне кажется сейчас. Мне это виделось лучшим выходом, с виду того, что его менеджерка сказала — развод каким-то образом снизит его рейтинги или статус в обществе, потому что нашу звёздную пару обожают фанаты. Но так как я не хотел больше продолжать собственную карьеру, а хотел только его рядом, когда он — ровно наоборот, я предложил поддерживать эту сказку для фанатов, а сам залёг на дно. Я подумал, что это хоть немного спасёт наше положение, а оказалось хуже — он обозлился, и с тех пор не прекращает вести себя вызывающе или злобно по отношению ко мне.       — И поэтому Вы считаете себя виноватым, верно? — Чжунли кивает, но Хайтам продолжает. — Но судя по Вашим словам — брак начал трещать по швам ещё до предложенного контракта. Он же стал лишь тем, что поставило точку — но точно не изначальной причиной.       Чжунли молчит, обдумывая слова. Возможно, психолог прав. Возможно, нет. Возможно, Чжунли слишком устал, чтобы рационально думать и решать что-либо; возможно ему действительно пора прекратить цепляться за прошлое.       Любая мысль о Тарталье болезненно отзывается колюще-режущим в районе сердца. Педантичность и рассудительность — стороны Чжунли, всегда балансируемые хаотичностьюи яркостью Тартальи; сейчас же хочется малодушно сравнить себя со сломанными механическими часами, которые из-за неисправности пружин перестали работать вовсе.       Уходит от Хайтама он немного разбитым, но старательно пытающимся собрать себя воедино.       Он не ожидает увидеть Тарталью на кухне, и даже удивлённо бросает взгляд на часы — обычно супруг задерживается на съемках допоздна.       — Ты почему сегодня так рано? — Чжунли снимает пальто и ставит покупки на стул, тут же их разбирая. Тарталья, до этого сонно уткнувшийся лицом в локти, поднимает голову.       — Это мой дом тоже, вообще-то, — раздражительно, но скорее растерянно бормочет он, потирая глаза. — Елан разозлилась и по домам всех разогнала.       — В смысле, режиссёрка? — Чжунли выгибает бровь. Тарталья неловко отводит взгляд и коротко кивает. — Почему?       — За неадекватное поведение, — с задержкой отвечает он, не возвращая взгляда — становится ясно, что, скорее всего, катализатором событий был именно он. — Ничего, завтра бодрячком. Осталось немного, пару недель и только.       Чжунли отворачивается к холодильнику, распихивая продукты по местам, копошится по полкам и щёлкает что-то на микроволновке, бросая взгляд на неподвижно сидящего Тарталью.       — Тебе нужно отдохнуть.       Тарталья даже не фырчит иронично, и Чжунли уходит с кухни. Из транса его выводит только писк микроволновки, оповещающий о том, что обед разогрет.       — Ещё раз! Три, два.       Тарталья коротко выдыхает, отходит к стартовой позиции и поворачивает голову в сторону второго актёра.       По ощущениям, даже хороший макияж от визажиста не спасает его от огромных синяков под глазами — они словно расползлись по всему лицу. От статичной позы дико болит спина, голова слишком забита всякой дуростью, чтобы вписаться в роль с лёгкостью; словно он вообще забыл своего персонажа, и сейчас, на съемочной площадке, стоит он сам.       — Мне не хочется начинать разговор таким образом, — Тарталья щурит взгляд, складывая подбородок на руки. — Но Вы меня вынуждаете. Хотите меня разо…       — Стоп, — Елан самолично подходит, обойдя его сзади, и упирает руки прямо в стол. — Ты разговариваешь так, словно тебя вынуждают выпить вкусный коктейльчик в баре из рук папика, — она строит улыбку, не предвещающую ничего хорошего. — Очнись, Тарталья. Ты не один здесь — все затрахались и хотят уже закончить эту сцену. С чем связан твой кислый видок? Неужели те слухи по поводу Чжунли были правдивы?       Тарталья слушает её вполуха — Елан всегда строга и даже иногда жестока, зная, что иногда нужно надавить, чтобы вызвать нужную эмоцию или отклик. Но упоминание Чжунли, ещё и в таком контексте, заставляет его очнуться, и точно не в том отклике, которого ждала Елан.       — Ты переходишь границы, — шипит он, наклоняясь над столом. Елан хмурится, качая головой.       — Не зазнавайся, Тарталья. Меня не волнует, что у тебя происходит в семье. Ты пришёл на площадку, значит ты забыл о реальной жизни, и даже если тебе завтра рожать первенца и это совпадает с датой съемок, ты должен прийти на съемки.       — Тебя это не касается! — Тарталья смаргивает влагу с глаз, которая отчего-то проступила так не вовремя. — Я сделаю всё как надо, и остальное не должно тебя ебать, Елан.       — Не-ет уж, это меня касается, это касается всех, кто торчит на одной точке уже третий день из-за твоих истерик, потому что тебя перестал трахать муж.       Тарталья бросается вперёд, перевернув свой стул. Моментальное реагирование звукорежиссёра, буквально схватившего его за шкирку, спасло голову Елан от потери нескольких клочков волос.       Женщина качает головой, упирая руки в бока. Внутри Тартальи — ужас от сотворённого и злоба клокочет, и его не может даже удержать сильный альфа, крепко держащий за предплечья.       — Ты отстранён на неделю. Нам есть чем заняться без тебя. Если не вернёшься в адекватном состоянии — я клянусь, что солью твоего персонажа и абсолютно все узнают, как ты себя вёл на съемочной площадке. Понял?       Тарталья не находит больше слов, и звукореж его отпускает. Его буквально прошибает дрожь, но всё, что он может — так это коротко кивнуть, развернуться и уйти.       Елан — та ещё стерва, но она права, что Тарталья запутался, не имея права мешать личное с рабочим. Голова идёт кругом от осознания собственных глупостей, и себя буквально-таки хочется ударить — или разрыдаться на месте от бессилия.       Словно сам себя не узнаёт. Тарталья крепко жмурится, мотает головой и кутается в шубу теснее — зябко, и достаёт телефон, заходя в чат вечной морально-аморальной поддержки.       Заливать пустоту чем-нибудь — тоже не в его стиле, и неважно, это касается вина, сигарет или общения с кем угодно; но сейчас Тарталье кажется, что он сойдёт с ума, если останется в одиночестве. С этим справляются Кэйя и Альбедо, подбирающие его прямо у обочины — сидящего на бордюре в дорогой и нынче запятнанной шубке, в дрожащих пальцах сжимающего сигарету.       — Ты в курсе, что начинать пить в обед — неприлично? — Кэйя выгибает бровь, выворачивая руль и чуть ли не дрифтуя на повороте. Альбедо показательно вздыхает, Тарталья не реагирует никак, хотя обычно первый, кто начинает его подначивать к дорожным трюкам. — О-о… ну тут всё запущено.       — Когда тебя это останавливало?.. — Тарталья хмыкает, показательно игнорируя все фразы Кэйи. — Куда мы?       — Я не знаю, что он выдумал, я еду с вами исключительно затем, чтобы вы никуда не встряли, — подаёт голос Альбедо. Кэйя обиженно что-то бурчит под нос, и Тарталья потихоньку расслабляется.       Начинают они дома у Кэйи, «разбавив это уныние лиц» домашним вином — по словам самого Кэйи; это длится недолго, потому что уже спустя два часа, двух литров на троих и потерянных двух тормозов — они вызывают такси, чтобы их довезло до клуба.       Тарталья выглядит откровенно плохо, и если бы здесь присутствовали какие-то его достаточно трезвые фанаты, чтоб узнать в побитом жизнью юноше в мятом полушубке своего идола, то… ему было бы всё равно.       Произошедшее сначала с Чжунли, а потом и с Елан выбило его из коллеи окончательно; по правде, он и так до того походил на разбитый-ржавый локомотивчик. Тянущий до последнего.       — От тебя воняет, дорогуша, — Кэйя притягивает Тарталью ближе и буквально утыкается носом ему в шею — жест не самый приличный в обществе, но всем вокруг и так плевать, а Тарталья близким друзьям позволяет вторгаться в личное пространство. От прилипчивого Кэйи всё равно не отделаешься, да и они оба замужем, пусть и… Тарталья не так удачно, как того хотелось-хочется. — Ты же теперь всегда принимаешь подавители?       — Принимаю, — Тарталья выпутывается из цепких рук Кэйи и не очень уверенной походкой вовзращается к диванчикам и лежащему на них Альбедо. — Но… э… забыл, кажется, пару приёмов. Ой, таблеток. Да посрать вообще, ок?       — А я уже обрадовался, что ты выступаешь за естественность, — подаёт голос Альбедо, уловивший краем уха их разговор. — Даже подумал, мол, круто, что ты подаёшь хороший пример своим фанатам и фанаткам.       — Да? — Тарталья неуверенно хмыкает, закутываясь в шубу — почему-то после танцев словно стало прохладнее, хотя эффект должен быть ровно противоположным. — Я просто… Неважно, забей.       Не может же он сказать, что просто не хочет ощущать родного запаха мужа и триггериться этим? И, подсознательно, боится влияния его феромонов — даже зная, что тот бы ничего не сделал… Тарталья просто выбрасывает эти мысли прочь, но поникает ещё сильнее.       Вечер затягивается.       Ужин давно остывает, так что Чжунли прячет его в холодильник. Задержки Тартальи на работе — не новость, и тот давно перестал его предупреждать, если сегодня не возвращается домой.       По самолюбию это не бьёт, скорее… бьёт прямиком в сердце. Но такие правила, и он сам их установил, не пытаясь влезть к Тарталье ближе.       Звонок от него одновременно радует и пугает — вдруг что-то случилось? — но всё оказывается куда прозаичнее.       — Алло, — по голосу слышно, что он то ли выпил совсем много, то ли звучит как-то тревожно и растерянно. — Чжунли?       — Да, — он нервно поднимается с кресла, откладывая книгу. — Что-то случилось? Ты где?       — М-м… — он тянет задумчиво, а потом звук прерывается на басы музыки, ещё через полминуты — на шум дороги. — Я так устал, Чжунли…       Он хорошо знает, что его супруг плохо переносит выпивку, и что сподвигло его пойти в какой-то клуб — загадка, заставляющая нехило так переживать. Не дожидаясь, пока Тарталья скажет что-то ещё, Чжунли на ходу меняет домашние спортивки на джинсы и выходит в коридор.       — Я замёрз, — Тарталья выдыхает в трубку, затем икнув. — Кэйю и Альбедо забрал… чей-то муж. Ой, Кэйин муж, Альбедо же не замужем… блин, — он вздыхает так досадно, словно ему и вправду грустно за этот факт.       — Скинь мне геолокацию, и трубку не бросай, ладно? — мягко предлагает Чжунли, уже закрывая входную дверь. Тарталья снова вздыхает, но угукает, и Чжунли получает сообщение в мессенджере через несколько секунд.       — Я замё-ерз, — вновь говорит Тарталья, чем-то шаркая на фоне. — Я в той тупой шубе, которую мы вместе купили год назад. Белая. Милая…       Чжунли кивает, на секунду забыв, что говорит по телефону. Ехать недалеко, и он занимает Тарталью бессмысленным разговором, чтобы знать точно, что тот в порядке и никуда не делся.       Бросает он трубку только тогда, когда замечает Тарталью на обочине, зябко кутающегося в полушубок.       Тот сразу обходит машину и чуть неуклюже падает на переднее кресло, пристёгиваясь и не попадая в защёлку с первого-второго раза.       — Почему твои друзья уехали без тебя? — Чжунли не пытается звучать осуждающе, но Тарталья, кажется, ничего не замечает.       — Я сказал, что хочу остаться, и что они мне ничего не сделают.       Неудивительно — вытащить бегемота из болота легче, чем переубедить Тарталью. Чжунли честно не пытается винить его друзей в чём-либо, но упорно считает, что оставлять пьяного омегу в клубе одного — заведомо плохая идея. И не «даже Тарталью», а «именно Тарталью» — и хорошо, если бы это окончилось всего лишь крахом его репутации, а не крахом всего многоэтажного здания на ровном месте.       — Почему ты туда пошёл?       Запах Тартальи — жёлтые одуванчики — смешивается с алкоголем и чем-то напоминает цветочные вина. Тот утыкается лбом в стекло, но Чжунли, не отрывая взгляда от дороги, отнимает его назад. Дурацкая привычка его мужа, но ведь так можно запросто получить травму от неудачного поворота.       Тарталья упорно молчит и громко сопит, видимо, притворяясь мёртвым. Но через несколько секунд всё-таки подаёт голос, не поворачивая головы на Чжунли:       — Меня Елан от съемок отстранила на неделю. За… неадекватное поведение.       — Зато отдохнёшь и поспишь, — мягко отвечает Чжунли, надеясь этим хоть немного успокоить Тарталью. — Это всё стресс, ты перерабатываешь.       — Я хотел быть лучшим, — Тарталья хмыкает, и когда Чжунли останавливает машину, поднимает на него взгляд. — Но как могу я быть лучшим в своей стезе, если я даже человек никудышний?       То, с каким сожалением и горечью это сказано, заставляет сердце Чжунли буквально сжаться от боли. Он сцепляет челюсть, но ничего не говорит или не успевает — Тарталья отстёгивается и первым идёт домой.       — Тарталья, — осторожно зовёт он, закрывая двери и собирая разбросаннын им вещи — туфли, верхняя одежда, сумочка. — Тебе помочь принять душ? Опасно идти туда одному, когда ты пьян.       — Я наберу ванну, — бормочет он, выпутываясь из порванных на коленке колготок.       — У тебя может подняться давление и ты упадёшь в обморок. Я просто постою рядом, почищу зубы и побреюсь, ладно? Я не буду смотреть, обещаю.       Тарталья моргает пару раз, заторможенно осознавая сказанное, и затем кивает, пожимая плечами. Чжунли правда не смотрит, как и обещал, только проводит взглядом, как тот прячется за тёмной шторкой и поднимает за ним его бельё, сразу отправляя в стирку.       Чжунли умывается, ловит в зеркале свой уставший потемневший взгляд и поспешно отворачивается.       Почему настолько необъяснимо, насколько больно за Тарталью?       Тот плещется в воде, и до боли между рёбер хочется залезть к нему, обнять, пощекотать чувствительные бока и вызвать смех, поцеловать мокрую улыбку — и Чжунли ловит себя на мысли, что не видел он настоящей его улыбки уже слишком давно.       На бритьё лица не хватает сил — Чжунли безразлично сверлит взглядом раковину, уперевшись в неё руками, и ждёт, пока Тарталья выйдет из душа.       Тот не задерживается, осторожно вылезает и обматывается полотенцем — Чжунли смотрит, как он шлёпает босыми мокрыми ступнями по кафелю в поисках тапочек — он постоянно их забывает взять с собой. Он коротко улыбается и качает головой, почему-то ощущая себя сейчас как никогда хреново.       Тарталья уходит спать и засыпает совсем быстро — где-то через час Чжунли находит в себе наглость осторожно заглянуть в его спальню, и тот, укрытый чуть ли не с головой и руками обнявшись с плюшевой игрушкой морского чудища, крепко спит.       Единственный в этом доме этой ночью.       Ему уже не шестнадцать и даже не двадцать — об этом ему напоминают ранний подъем из-за выпитого алкоголя, тошнота и болящая голова. В горле стоит противная сухость, голова кружится, но Тарталья упорно поднимается и даже садится на кровати. Расфокусированный взгляд цепляется за бутылку воды на столе, и он делает слишком резкий порыв к ней, отчего у него темнеет в глазах.       Выпитая вода и ещё примерно минут пятнадцать (по ощущениям — несколько часов) сверления стены напротив, и Тарталья доходит до ванной. Он хорошо помнит произошедшее, начиная тем, как остался в клубе один и заканчивая тем, как Чжунли сторожил его у ванной.       От себя самого противно.       Тарталья наскоро чистит зубы и сидит в холодной воде, пока наконец не ощущает себя человеком хоть немного больше, чем на десять процентов. Болит живот — он ведь и не ел ничего толком со вчерашнего вечера.       Чжунли уже сидит на кухне. Тарталья плюхается на стул, поднимает взгляд на мужа, что-то внимательно читающего в телефоне. На языке так и вертится вопрос — «насколько я тебе противен?», но озвучиться никак не может.       Тарталья отводит взгляд и падает лицом в столешницу.       — Тебе приготовить завтрак?       — Мг, — отвечает он не сразу. Почему-то от этого вопроса ненависть к себе поднимается ещё сильнее.       Он так и лежит, маринуясь в чувствах и как-то теряя связь с реальностью — когда Чжунли ставит перед ними обоими тарелки и свежезаваренный чай, Тарталья чувствует, что у него наверняка поднялась температура. А ещё — что это первый их совместный завтрак за очень долгое время.       — Чем ты… займёшься сегодня? — Тарталье кусок в горло не лезет несмотря на голод, но он ест, стараясь сделать беспристрастное выражение лица.       — У меня приём у психолога в три часа дня, после — хотел увидеться со старым другом за ужином. До того времени планирую быть дома и заняться кое-какими документами, которые заинтересовали меня недавно, — Чжунли говорит так же буднично, не пытаясь изучить Тарталью глубже или вскрыть его состояние — или Тарталье так кажется, или тому всё равно вправду. Слова про друга почему-то странно цепляют. — Ты что-то хотел?       — Нет, я… нет, — Тарталья мотает головой, бездумно ковыряя палочками еду. — А что за друг?       — Венти, ты должен его помнить.       — А, бывший одногруппник, я помню, — странная горечь собирается на языке, — милый… Помню, он красивый и шутит смешно.       — Да, правда, — Чжунли коротко улыбается, но спустя секунду хмурит брови. — Аякс, всё в порядке?       — А почему ты спрашиваешь? — в голосе проскальзывают истерические нотки, и одновременно с тем на него накатывает слишком сильная усталость и новая волна головкружения.       — Ты побледнел сильно, — Чжунли поднимается со своего места и нависает над ним. — Пошли, я тебя на диван проведу.       Тарталья не находит в себе сил сопротивляться, и буквально скручивается на диване, обхватывая колени руками. Живот простреливает болью, и он рвано выдыхает сквозь зубы, не позволяя скулежу прорваться.       — Аякс?.. Тебе больно? — голос Чжунли звучит как через толщу воды. — Я сейчас вызову скорую.       — Н-не надо, — спазм отпускает, и Тарталья выдыхает. — Это просто… течка началась.       — Но… — Чжунли, уже сжимающий телефон в руках, медленно прячет его назад. — Всё ведь в порядке проходило раньше.       — Раньше я не сидел полгода на подавителях и… ты был рядом, — Тарталья не пытается звучать обвинительно, но это получается само собой. Он садится на диване, теперь куда более отчётливо чувствуя запах Чжунли — лилий, смешанных с чем-то острым и восточно-тёплым. — Я забыл несколько раз принять таблетки. Ну, и ещё как-то всё навалилось… гормоны всколыхнулись.       Чжунли всё так же медленно и словно бы нерешительно кивает.       — Я могу как-то помочь?.. Я могу отменить встречи, приготовить обед или ванну, — он старается заглянуть в глаза Тартальи, но тот настоятельно избегает этого. — М-м?       Тот физически не может себя заставить сказать «останься просто так», и хочет верить, что это всё — влияние бушующего организма, и желание уткнуться в шею Чжунли и прорыдаться — от простой усталости и боли в животе.       В горле снова пересыхает, и язык словно вообще не слушается, двигаясь еле-еле.       — Да, отмени, пожалуйста, — лепечет он, падая на диван спиной. Живот снова неприятно сдавливает, но он следит за тем, как Чжунли кивает и набирает по очереди номера.       За приём всё равно приходится заплатить, а перед Венти Тарталья не испытывает никакой вины от слова совсем — он, признаться, ему никогда не нравился, и объяснить это трудно, если избегать слов «ревность» и «подозрения». Тарталья не из предвзятых или ревнивых, и опять-таки всё хочется скинуть на свою капризность из-за неприятного периода, но как-то не хочется заниматься самообманом в лишний раз. Проще не думать вовсе.       Чжунли, не трогая Тарталью, раздвигает диван и приносит плед и игрушку из его комнаты. По просьбе — ещё и воду, и включает телевизор на минимум, присаживаясь рядом. Тарталья обнимает нарвала, укладывая его между коленями, но спустя пару минут раздосадовано выдыхает и уходит.       Возвращается он с подушкой Чжунли. Тот обращает на это внимания, но ничего не говорит, хотя раньше у него в привычке было мягко подшучивать над Тартальей за то, что он таскает его вещи в надежде урвать чужого запаха себе поближе. Просить Чжунли обнять себя или уткнуться ему в шею просто так слишком страшно сейчас, так что он ограничивается обнятой подушкой, отбирает у мужа пульт и переключает на какой-то другой канал, делая громче.       — Скажи мне, если ты что-то хочешь, — Чжунли склоняется к нему, и Тарталья почему-то глупо тает от этих слов, не сразу словив связь с реальностью.       — Хочу, чтобы мы сделали вид, что всё как раньше, — шепчет тот, закрыв глаза. Сказанное не сразу осознаётся, и он уже хочет хмыкнуть и помотать головой, но Чжунли успевает ответить.       — Притвориться?..       Тарталья слышит, как он сглатывает, и склоняет голову к его плечу. Он устало выдыхает «да», не зная вообще, на что надеется и чего хочет. Наверное — иллюзии защищённости. Иллюзии того, что его любят. Главное помнить, что суть именно в слове «иллюзия».       — Хорошо, — Чжунли мягко его обнимает за плечи, укладывая себе на грудь — как обычно делал и гладил по волосам, когда Тарталья чувствовал себя плохо во время течек. — Тебе принести обезболивающего?       — Нет, мне уже легче, — он позволяет себе расслабиться, укутанный запахом Чжунли. — Почему ты согласился?       Тот молчит несколько секунд, утыкается носом в волосы Тартальи на макушке и пожимает плечами.       — Нам нечего терять, думаю.       «Потому что всё уже потеряно», — хочется малодушно добавить, но Тарталья прикусывает язык.       Программа по телевизору не цепляет внимание, и, вопреки всему, Тарталье становится спокойнее в чужих объятиях. Чжунли оглаживает его плечи, путает рыжие кудри — Тарталья в ответ тянется к свободной его руке и переплетает пальцы.       Тарталья не видит, но чувствует, как тот поворачивает голову и наверняка пялится на произошедшее. Это по-глупому похоже на их первые взаимодействия, когда они только познакомились и притирались друг другу — Чжунли нервничал из-за их разницы в возрасте, пусть и небольшой, а Тарталья невозмутимо шёл вперёд и пытался расшевелить непробиваемого бойфренда.       — Не осторожничай, словно мы на первом свидании, — Тарталья хмыкает, когда Чжунли цокает языком. — Ну, подыграй, ты же актёр!       — Я бывший актёр, — Чжунли чуть отстраняется и заглядывает ему в лицо. — И я никогда не играл в свои чувства к тебе.       — Ага, — с задержкой неопределённо отвечает Тарталья. — Поговорим об этом… потом.       — Ты хочешь поговорить?       — Нет, я хочу, чтобы ты наконец обнял меня покрепче и убедил этим мой тупой организм, что я в порядке.       Чжунли хмыкает и легко перетягивает Тарталью себе на колени, укладывая спиной на свою грудь. Программа по телевизору меняется, и Тарталья, воскликнув «о!» делает громче.       — Помнишь, мы в кино пошли на свидание, нет? Смотрели как раз это. — Тарталья поворачиватеся на него и ловит задумчивый взгляд. — Ну, ты ещё сказал, что ничего не понял.       — Вообще-то я сказал, что не в восторге от подобной фантастики, но мне понравилось, — Тарталья на его ответ только закатывает глаза и, перевернувшись на живот, ставит подбородок ему на грудь. — М?       — Да, а потом ты взял и снялся в двух фэнтези-проектах, — он коротко хихикает.       — Это другое, — Чжунли вторит его улыбку и обнимает Тарталью за поясницу. — Болит живот?       — Нет, отпустило, — он вздыхает и забирается выше. — Мы давно не проводили течки вместе.       — Аякс, — Чжунли приподнимается, подтягивая его на себя выше. — Давай поговорим?       — О, нет, нет, — Тарталья мотает головой. — Давай… не порти момент. Потом. Мне хреново, и я хочу провести эту течку с тобой. Ладно?       — Хорошо, — Чжунли прикрывает глаза и, поправив ему чёлку, оставляет короткий поцелуй у него на лбу. — Ты не против?       — Мы женаты уже целую вечность, не осторожничай так, словно мы только-только съехались, — Тарталья улыбается в этот раз совсем легко. — Как бы там не было, ты знаешь меня очень хорошо.       Чжунли кивает, согласившись, и Тарталья подставляется под его незатейливую ласку по щеке. Он наклоняется, обмениваясь дыханием и тяжело сглатывает — осознавать, что это их первая близость в прямом значении за полгода — болезненно и странно. Тарталья подаётся первым, чувствуя глупый трепет перед поцелуем, как если бы они и вправду вернулись на пару лет назад. Чжунли запускает ладонь в кудри, льнёт ближе, отвечает на мягкий, ленивый поцелуй — скорее влажное касание губ и языка.       — Скучал за поцелуями с тобой, — шепчет Тарталья прямо в губы, едва отстранившись. — Давай ещё?       — Физически не могу тебе отказать, — подыгрывает Чжунли, целуя его снова.       Напряжение растворяется в чувственном поцелуе — Тарталье вправду не хочется думать ни о чём. Он изголодался по Чжунли, по его прикосновениям, поцелуям, и даже если вожделение в какой-то части диктуется физиологией, Тарталья помнит, что это всё взаправду. Как и все обиды на него, так и все сохранившиеся чувства и тоска.       — Это всё течка, — оправдывается Тарталья, зная, что это неправда и зная, что Чжунли тоже это понимает. — Ты же знаешь, у меня либидо повышенное…       Чжунли не отвечает, укладывая ладони на тонкую талию и задирая футболку. Тарталья поддаётся под касания, в два счёта стаскивает её с себя и устраивается поудобнее на чужих бёдрах.       — Ты ещё ничего не сделал, но я уже теку, — он судорожно дёргает нелепый бантик из верёвок на штанах Чжунли, пока тот его не останавливает лёгким прикосновением ладони.       — Тише, Аякс, мы не спешим, — он сам легко развязывает затяжки и гладит Тарталью по щеке и шее. — Не нервничай.       — Я не нервничаю, — хмурится он, вопреки заливаясь румянцем на щеках. — Просто немного переживаю.       Чжунли угукает и подтягивает его за бёдра на себя выше, гладит по костлявым лопаткам и зарывается носом в шею, бесстыдно вдыхая аромат пьянящих одуванчиков. Тарталья коротко выдыхает, когда Чжунли проводит пальцами по затылку и прижимается губами к плечу, близко к тонкому зажившему шраму.       — Обновить хочешь? — игриво улыбается Тарталья, подставляясь.       — Тебе было слишком больно, чтобы я был готов это повторить, — Чжунли целует прямо в шрам — настолько аккуратно, что у Тартальи идут мурашки.       — Жалко, а то после недавнего скандала на вечеринке это могло бы возыметь провокационный эффект, — Тарталья говорит это, на самом деле не желая произносить именно то что произносит. Выражение лица Чжунли меняется на откровенно растерянное, и Тарталья испуганно осекается. — Чжунли, я не это имел ввиду… правда.       — Сделаю вид, что поверил, — он возвращается в расслабленное состояние, хотя глаза говорят обратное. — Аякс, у меня нет никакой защиты. Ты не боишься повязаться?       — Не боюсь, у нас никогда не получалось, — Тарталья надеется, что в его голосе не слышится горечь. — Маловероятно, что выйдет и в этот.       Связываются они каждую течку и гон, с тех пор, как отыграли свадьбу — но зачатия не случалось ни разу. Может, Тарталья терял эмбрион на ранних сроках, чтобы вообще узнать о нём, может, они просто друг другу в этом плане совершенно не подходят — и Тарталья никогда не говорил о том, как это сильно его расстраивает. Особенно со знанием того, как сильно Чжунли любит детей и его самого. Или любил.       Тарталья вздыхает, избавляя Чжунли от футболки, ведёт пальцами по груди и прессу — видимо, спортзал он всё ещё посещает исправно. Они целуются снова, и Тарталья расстворяется, не думая ни о чём больше — только о руках Чжунли, гладящих его талию, о его губах, влажно целующих, о сильных твёрдых бёдрах, на которых Тарталья сидит.       — Это течка виновата… — он прячет покрасневшее лицо в шее Чжунли, когда тот опускает его домашние шорты и через бельё оглаживает влажную ложбинку между ног.       — Ты никогда не перестанешь этого смущаться? — Чжунли ласково целует его за ухом, получая в ответ раздражительное фырчание. — Лис.       — Да как мне не смущаться, — он вздыхает и ёрзает на бёдрах Чжунли, хмуря брови от напряжения. — Это ты вечно… ищешь поводы меня смутить.       — Мне перестать?       — …Пока нет.       Чжунли усмехается и тянет бельё Тартальи вниз, оголяя его полностью. От немного резких касаний к своим ягодицам тот резко выдыхает, сдерживая внезапное желание потереться членом о чужой пресс.       — Хочешь, я тебя вылижу?.. — Чжунли собирает смазку с бёдер Тартальи пальцами и обхватывает его аккуратный розовый член. Тот выдыхает сквозь зубы и мотает головой.       — Не в этот раз, — он вцепляется ноготками в плечи Чжунли, ища опору. — Хо… хочу от пальцев и твоего члена, пожалуйста.       — «Пожалуйста»? — он выгибает бровь, но вспыхнувшее в глазах Чжунли игривое самодовольство заставляет Тарталью покраснеть и несдержанно хлопнуть его по предплечью.       — Ну, вырвалось! Я вежливый просто!.. — бормочет он, раздвишая бёдра, чтобы Чжунли мог беспрепятственно скользнуть двумя пальцами внутрь. — Мх…       — Я не заметил этого за тобой, честно признать, — Чжунли целует его шею, облизывает мочку уха и чуть тянет за серёжку.       — За-амолчи, — тянет гласные Тарталья, несдержанно насаживаясь на три пальца Чжунли.       — Что и требовалось доказать.       Тарталья мычит ему на ухо, но вовремя приходит в себя и перехватывает руку Чжунли за кисть, останавливая. Признаться в том, что он — практически лужа просто от пальцев — стыдно и непосильно, так что обходится он действиями. Управлять ситуацией хочется исключительно из какой-то мнимой надежды не развалиться совсем в чужих руках, но у него не хватает выдержки даже стащить бельё Чжунли до конца, поэтому он только отодвигает его, обхватывая руками крупный член.       — Умничка, — Чжунли запрокидывает голову назад, и Тарталья чувствует прилив уверенности оттого, что не только один он здесь плавится от желания. — Давай, лис, я помогу.       Чжунли жарко и крепко обхватывает за бёдра, и Тарталья запоздало вспоминает, что даже в такой позе у него никогда не получалось доминировать. Это не минус, потому что даже сейчас он доверяет Чжунли настолько, чтобы в такой уязвимый период прийти к нему — и Тарталья только сейчас понимает, насколько всё глупо.       Глупо, противно, мерзко — не так, как должно быть. А ещё — горячо, мокро, хорошо — он двигается, выгнувшись в пояснице и обхватив шею Чжунли руками.       — Тише-тише, не сжимайся, — хрипит Чжунли, сомкнув пальцы на талии. — Давай, умничка.       Тарталья угукает и приподнимается, чтобы опуститься снова — похвала заставляет его течь ещё сильнее. Чжунли большой, но смазки и растяжения достаточно, чтобы он опустился до конца и выдохнул.       — Не устанешь? — Чжунли убирает чёлку с его глаз и проводит большим пальцем по скуле. — Я помогу, милый. Давай, вот так.       Ноги разъезжаются в стороны, но крепкая хватка Чжунли на бёдрах не даёт растечься. Тарталья мерно двигает тазом, царапает чужую грудь и в какой-то момент не выдерживает, подаётся вперёд и целует его — смазанно и царапающе зубами. Поцелуй приходится прервать в пользу движений, в которых Тарталья сбивается с какого-либо ритма, отдаваясь во власть Чжунли совсем.       — Я устал, — выдыхает он, и этого достаточно, чтобы Чжунли тут же сменил позу — уложив его на диван спиной и запрокинув одну ногу себе на плечо. — Да, отлично…       Чжунли входит под другим углом, заставляя Тарталью сдавленно промычать. Он нащупывает руку Чжунли и тянет на себя, укладывая на шею, и смотрит так пьяно-умоляюще, что не поддаться нельзя.       — Любишь же ты это, — Чжунли улыбается, оставляя резкие поцелуи-укусы по его груди. Руку сжимает он едва-едва, чувствуя под пальцами тонкую шею, ощущаемую такой хрупкой, что эта власть кружит голову.       Тарталья смотрит прямо на Чжунли, приоткрывает сухие губы в немом стоне и закатывает глаза, стоит тому ускориться в движениях и сжать пальцы сильнее.       — Умница, — рвано выдыхает Чжунли ему на ухо, опустившись ниже. — Давай, любимый, кончи для меня.       Тарталья подходит к краю, но Чжунли размыкает руку на его шее. Оргазм всё равно настигает ослепляюще, и Тарталья сильно сжимается и мечется по постели, пока Чжунли не подхватывает его под поясницу и не прижимает к себе. Несколько минут они просто лежат так, молча и не очень удобно обнявшись.       — Я посплю… — бормочет Чжунли, оглаживая пальцем искусанные и всё ещё очень чувствительные соски. — Ты тоже отдохни.       Сцепка — чуть ли не одна из любимых его вещей в течку или гон, и Тарталья в этом признавался Чжунли ранее — а тот галантно шутил, что он просто тренирует их усидчивость.       Говорить это сейчас он не собирается, так что просто угукает, блаженно закрывает глаза и, уткнувшись носом в шею Чжунли, засыпает.       — Я могу поинтересоваться, почему Вас не было на той неделе? Вы никогда ранее не отменяли запись день в день.       Чжунли снова ищет спасение в вазонах и горшках — и не находит. Возвратив в какой-то мере виноватый взгляд на доктора, он вздыхает.       — Так получилось, что мы провели его течку вместе. Я знаю, что избегание — не решение, но пока наши конфликты сошли на нет — это ради его отдыха перед тяжёлыми съёмками, и… Это мне дало некий толчок, — Чжунли откидывается на кресле, но расслабиться до конца себе не позволяет. — Я понимаю, что наши нынешние отношения разрушают всё то хорошее, что между нами было до. Я не знаю, как он отреагирует, но… хочу предложить окончательный развод.       Хайтам задумчиво кивает, складывая руки на груди.       — Вы ранее абсолютно избегали темы развода и касаемых этого точек, а теперь сами заявляете об этом. Я бы сказал, это похвально, но пусть мне и близка Ваша точка зрения, я думаю, что здесь нет места поспешности, и предложить это ему стоит аккуратно.       — Один раз я уже поспешил, предложив ему то, что разбило ему сердце, — Чжунли горько улыбается и качает головой. — Но я искренне хочу ему счастья. Я не хочу, чтобы он возвращался домой к нелюбимому мужу, изводил себя на работе и на публику строил счастье. Эти полгода буквально убили в нём что-то светлое, и я… просто не могу больше на это смотреть.       — Вы так уверены, что он Вас не любит? — Хайтам говорит ровно-безразлично, но эти слова всё равно режутся болью. — Вы спрашивали напрямую?       — Признаться, я посчитал это неуместным. На самом деле… неважно, любит или нет, — Чжунли меняет позу в кресле. От размеренного тиканья настенных часов, кажется, начинает болеть голова. — Он заслуживает любить того, кто достоин быть с ним рядом.       Ожидать чего-то подобного стоило с самого начала, но положительный тест на беременность всё равно кажется слишком ошеломляющим. Тарталья закрывает рот рукой, пытаясь переварить увиденное — он потратил все три набора тестеров, и бежать за ещё одним в ожидании чуда просто глупо. Наверное, он почувствовал — не гормонально или внешне, но как-то ощутил неладное, поэтому и заказал курьера сразу, как только Чжунли отлучился.       Завтра ему возвращаться на съёмки, и как вообще это всё переварить — загадка. Это всё кажется каким-то злым умыслом судьбы, и Тарталья хочет дать себе в лицо за то, что сослался на «ну раньше же не получалось». Он искренне верил (до этого грёбаного момента), что если какой-нибудь Всевышний захочет подарить им ребёнка, то это произойдёт обязательно, и самое смешное, что никакие Боги в этом-то процессе не участвовали. Исключительно их обоих вина.       Как сказать Чжунли об этом и стоит ли вообще — тот ещё вопрос. Мысль о том, что Чжунли предложит ему аборт съедает изнутри, потому что Тарталья детей хотел всегда. Пусть это всего лишь несколько глупых клеток внутри, но избавляться от них… не хочется.       Пока он ждёт под дверью, в больной голове пролетают тысячи сценариев: вот он рассказывает, Чжунли настаивает на аборте, Тарталья драматично хлопает дверьми и навсегда исчезает из его жизни; вот Чжунли расстраивается от этой новости, потому что может быть хуже, чем ребёнок от нелюбимого человека; вот Чжунли счастлив, и… всё налаживается по чудесному щелчку пальцев.       Обида на Чжунли сидит огромным тугим комом на сердце. Проведённое время вместе только дало вспомнить, как раньше им было вместе с друг другом хорошо, и помогло Тарталье что-то… переосмыслить. Может, никакого Всевышнего и не существует вовсе, да и пусть он горит синим пламенем, но продолжать так жить просто невозможно. Если он раньше не готов был чем-то жертвовать ради семьи, то сейчас — с виду выгорания, усталости и вероятного пополнения — может быть готов. Тарталья один не справится с этим всем, и… становится до простого ясно, что Чжунли мог устать слушать все его истерики и копившуюся обиду. Сделанная тебе однажды боль не должна выливаться в причинение боли другим.       Звук открывающейся входной двери заставляет его буквально вздрогнуть. Тарталья подбегает к Чжунли и встревоженно за ним следит, и это настроение, кажется, передаётся и ему самому.       — Что-то произошло?..       — Да. Нам нужно поговорить.       — И я это сказать хотел.       Фраза Чжунли заставляет нервничать ещё сильнее. Стресс — плохой стимул развития плода, но ничего не поделать; на дрожащих ногах Тарталья плетётся обратно на кухню, где падает на стул напротив Чжунли.       — Я первый, потому что на миллион процентов уверен, что у меня важнее, — а ещё потому что Тарталье кажется, что если он не скажет прямо сейчас, то умрёт от напряжения. — Я беременный.       Чжунли не выглядит ошарашенным — он выглядит шокированным. Тарталья молчит, упорно ожидая того, что же он ответит.       — Мы ведь считали, что мы несовместимы. От меня? — Чжунли говорит это так спокойно, что Тарталье тут же хочется дать ему в лицо.       Он сжимает кулаки под столом и опускает голову, стараясь сдержать злые слёзы.       — Несмотря на то, что между нами было, — ровно говорит он. — Мы всё ещё считались официальными супругами. И считаемся до сих пор.       В концу фразы голос предательски дрожит. Чжунли срывается со своего места и садится к нему ближе обнимая за плечи, и на этом моменте Тарталья не может сдержать слёз совсем.       — Я не имел в виду ничего злого, Аякс, — Чжунли прижимает его к себе и гладит по волосам. — Я верю и доверяю тебе, всегда доверял. И я приму любое твоё решение по поводу ребёнка, но хочу, чтобы ты знал — я буду безумно рад стать отцом.       Тарталья всхлипывает ещё несколько минут, прежде чем успокаивается и отстраняется. Он трёт красные глаза и, не поднимая головы, сопит в нос:       — А что ты мне хотел сказать?..       Чжунли выглядит откровенно обескураженным.       — А я… хотел предложить развод.       Тарталья взрывается хохотом — полуистерическим.       — Добрый день, — Хайтам коротко кивает и опускает взгляд в блокнот, но затем чуть растерянно моргает, подняв голову обратно на Чжунли, всё ещё стоящего у двери. — Проходите?..       — Добрый. Я хотел… — за ним внезапно вплывает омега ростом поменьше с едва заметным животиком, выглядывающим из-под короткой футболки, и Хайтам и слова не успевает сказать, как тот уже усаживается на кресло.       Хайтам снимает очки, трёт глаза и не сдерживает вздоха. И с какого момента он переквалифицировался на семейного психолога?..