Сигареты и петушки на палочке

Холодная и мрачная квартира в центре Петербурга. Сейчас февраль — самый тяжёлый месяц для всех петербуржцев. День выдался суровым и промозглым, темнело всё ещё рано, но не так как в декабре. Гнетущая атмосфера давила на и без того сломленных и потерявших смысл существования людей. Потерялась сама искра, сама вера в жизнь и счастье, её будто запорошило снегом, будто затоптали ноги прохожих, она будто навсегда осталась витать лёгкой тенью в смрадном воздухе, наполненным человеческим отчаянием. Даже солнце, казалось, не хотело смотреть на это муравьиное горе, оно отвернулось от, молитвенно сложивших руки людей, оно спряталось за тучами. Из-за чего каждый день казался скомканным и бессмысленным. Бледная костлявая рука потянулась к зажигалке. Слабые лучи солнца очертили профиль мужчины. Нос с горбинкой, невольно сжатые зубы и челюсть, тонкие, высохшие губы с трещинами. Чёрные грязные волосы спадали на лицо, прикрывая глаза и игривую ухмылку, вызванную упавшим в грязь прохожим. Достоевский уже давно никуда не выходил по собственному желанию, только если кому-то невероятно необходимо было с ним встретиться. Старая огромная рубашка, висела мешком на худом теле, такой же давности штаны давно хотели отойти в мир иной, но Фёдору видимо не было до этого дела. Он никогда не любил следить за собой. Сигарета закончилась. Достоевский с раздражением потушил её о стену, обои на неё он так и не поклеил, поэтому бояться было нечего. Небольшое пятнышко присоединилось к множеству таких же ожогов, образуя вместе какую-то своеобразную психоделическую картину. Взгляд блуждал по квартире, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, хоть что-то что помогло бы вернуть прежнюю мотивацию и азарт. Ничего. Глаз опустился на часы, радостно подсказывающие сколько сейчас времени. "18:32 должно уже смеркаться, но из-за снега всегда темно" тягучие мысли растекались в расслабленном от никотина мозгу Фёдора. Не было сил даже включить свет на кухне. А зачем, если можно сидеть так? К тому же электроэнергия не тратится. Щелчок. Поворот ключа. Послышался звук открывающейся входной двери. Достоевский заметно напрягся и бесшумно грацией кошки спрыгнул с подоконника. Единственный человек кому он давал ключи от своей квартиры, но он слишком далеко отсюда, так ведь? Послышались громкие звуки отряхивания ботинок от снега. Секунда тишины. И… — Дост-куууууун! Фёдор выдохнул, лицо расслабилось, а на губах заиграла незаметная улыбка. Вариантов не оставалось. Это Николай. Он вышел из кухни и встретил близкого сердцу человека. — Я уронил телефон в лужу, он больше не включается, поэтому не позвонил. А ты чего такой уставший? — Гоголь снял варежки ручной работы и схватил Фёдора за руки. — Холодные! Но не переживай мы тебя согреем! Морозная свежесть исходила от этой тёмной улыбки, холодные руки и румянец на пухлых щеках, а ещё такой живой огонёк в невероятно знакомых глазах. Нежные чувства растекались в груди. Достоевский слабо сжал руки Николая, ощущая пальцами текстуру ладоней, структуру тканей. Фёдор словно завис, расслабленно наблюдая за телодвижениями и громкими возгласами Гоголя. Только рядом с этим человеком он мог почувствовать себя по-настоящему счастливым в абсолютном комфорте, который как часто бывает начался с дискомфорта. Тогда Николай показался ему слишком громким и активным. Но он любил говорить, а Достоевский слушать. Фёдор легко понимал людей, а Гоголь мечтал быть понятым. Так год за годом они сближались пока их отношения не переросли в нечто гораздо более душевное чем обычная людская дружба. — Федь! Ты чего такой грустный? Я тебе вообще-то бульончик приготовил! — Ты что его сюда вёз? — Ну да, он вкусный! Разогреть только! — радостно воскликнул Николай, отряхнул с себя снег и всунул свой пуховик в руки обескураженному столь резким появлением друга Достоевскому. Тот улыбнулся и лишь пробурчал себе под нос: — А ты всё никак не меняешься. Но Гоголь этих слов не услышал. Он уже был на кухне и резво разогревал суп. Фёдор же с какой-то особой нежностью повесил куртку на вешалку и прошёл к Николаю. Он уже был в своём любимом фартуке с уродливыми сердечками и помешивал уже тёплый бульон. Приятный запах растекался по всему помещению, он окутывал каждый сантиметр кухни, заботливо проникал во все щели и уходил через приоткрытое окно. Гоголь стал разливать суп по кружкам. — Как же у тебя холодно! Возьми, погрейся хоть. Достоевский принял кружку и начал потихоньку пить. Гоголь как обычно переборщил с солью, но бульон всё равно был вкусным. Укроп плавал на поверхности, а суп был достаточно жирным и наваристым. От него исходил лёгкий пар. Николай закрыл форточку и его взгляд упал на россыпь ожогов на стене. Их было гораздо больше чем до этого. Фёдор всегда называл курение пустой тратой денег, но во времена всепоглощающей тоски всё-таки прибегал к данному способу расслабления и курил, курил… Гоголь понимал это всегда. Он интуитивно чувствовал мрачную атмосферу квартиры и её обладателя. Надо что-то делать. И Николай сделал. Он молча подошёл к Фёдору со спины и обнял искренне, вкладывая в свои прикосновения смысл, известный лишь им обоим. Достоевский откинулся на стуле и закрыл глаза. Он робко улыбался. Ресницы трепетали от неизвестных эмоций. Стало вдруг так спокойно на душе, все тревоги отошли на второй план. Остался только призрачный шёпот Николая. — Всё будет хорошо. И этому хотелось верить. Гоголь убрал руки, улыбнулся и сел напротив, любуясь греющим о кружку ладони Достоевским. Его волосы спадали на лицо, на серых впалых щеках играл румянец. В проблесках глаз казалось загорелась игра. — Давай сходим куда-нибудь? — В словах Николая не было жалости, он принимал и понимал мужчину, сидящего напротив. И это вероятно полюбил в нём Фёдор. — Тебе нужно развеяться, давай, давай!! — Ну если ты так хочешь… — Ура! Ты у меня самый лучший!! — Заверещал Гоголь, словно ребёнок, которому разрешили съесть больше конфет чем обычно. Он схватил собеседника за руку и сжал её. — Мы с тобой отлично проведём время! Я всё продумал! Тебе точно понравится! — Хорошо. — Прозвучал ответ и печальная улыбка озарила комнату. Недолгие сборы и пререкания. И вот Николай уже отчитывает Фёдора за то, что тот не хочет надевать шапку. — Ну зачем мне шапка? У меня здоровье крепкое. — Не пизди. Достоевский закатил глаза, но белая ушанка была бережно водружена на его голову, и смысла сопротивляться он уже не видел. Действительно хорошим здоровьем он не отличался. Но знали об этом немногие. Фёдор никому не рассказывал о своих болезнях, а симптомы умел скрывать безупречно. Только Гоголь, который наведывался всегда без стука замечал любую простуду, которой был так подвержен Достоевский. Они вышли из парадной и почти сразу столкнулись с шквалом снега. Сумерки окутывали город, производя вид мрачный и неприглядный. Фонарь, который должен был весело освещать дорогу путникам, почти погас, его самого словно довела до ручки эта жизнь. Он изредка мигал, но потом потух, потеряв надежду. Благо идти было недалеко. — Тебе не холодно? — Николай схватил руки Фёдора и стал их ощупывать. — Холодные! Ты почему варежки не надел?! — Мужчина начал поспешно снимать свои и натягивать их на ледяные ладони Достоевского, варежки были колючими, поэтому он поморщился. Но понимал, что если будет продолжать сопротивляться навязчивой заботе Гоголя, то тот может обидеться, а подобное внимание даже приятно в какой-то степени. — Спасибо… Николай просиял и засмеялся. Он начал прыгать вокруг и прогонять озябших голубей. Допрыгался. Лёд был скрыт снегом и Гоголь его не заметил. Он завопил на полуслове и свалился в сугроб. — Вааааааа! Федя! — Ты как? — Достоевский с кряхтением наклонился и протянул руку упавшему, — Поднимайся давай. — Всё хорошо! Спасибо! — Николай свернул губы в трубочку и отпустил смачный поцелуй. В ответ Фёдор смущённо отвёл взгляд и приложил все свои усилия, чтобы поднять мужчину. В итоге сил не хватило и Гоголь сам поднялся. Последующий путь прошёл без происшествий. — Куда мы идём, Коль? — Сейчас узнаешь! Они повернули за угол. Взору открылась огромная ярмарка. Громкая музыка оглушала, а яркие огни застилали глаза. Множество людей сновали туда-сюда. Кто-то посещал мастер-классы, а кто-то катался на огромной карусели, оседлав игрушечную лошадку или сидя в карете. Увидев это чудо, глаза Николая загорелись. Он безумно любил такие штуки. Миллионы лампочек и море людей. Детские песенки из советских мультфильмов звучали из колонок. А петушки на палочке, которые продавались ближайшем в ларьке! Достоевский немного напрягся. Он давно не бывал в местах такого сосредоточения людей, но Гоголю походу это нравилось, поэтому он расслабился и решил отдать себя шуму и огням, разумеется посматривая и анализируя поведение людей. Они прошли через главные ворота, и Николай устремился к сладостям. Он кажется жить без них не мог, для него не было большой проблемой съесть кубиков десять сахара за раз. Вот и сейчас глаза разбегались от увиденного на прилавке. — Нам пожалуйста два петушка на палочке. Ты ведь будешь, да? — обратился Гоголь к спутнику. — Да, но я могу и сам… — мужчина уже шарил по карманам в поисках кошелька. — 100 рублей меня беднее не сделают, а тебе приятно! Продавщица двусмысленно и вопросительно покосилась на них. Николай протянул деньги и улыбнулся девушке. — Благодарю. — Гоголь протянул леденец Достоевскому и пожелал тому приятного аппетита. — Вкусно? — Да, очень, спасибо тебе. Смущение накрывало слишком сильно. Поэтому Николай впрочем как и всегда взял инициативу в свои руки. Они пошли в самую гущу людей — на карусель. Отстояв невероятно длинную очередь из детей, они хотели было пройти на аттракцион. Но хамоватый сотрудник преградил путь рукой, и Николай врезался в неё, не заметив препятствия. Он удивлённо поднял взгляд, не понимая почему ему не дают пройти. — Простите? — Это аттракцион для детей. Вам сюда нельзя. — Но там находятся взрослые тоже. Можете нас пропустить, пожалуйста? — вступился Фёдор, стараясь быть вежливым и не начинать конфликт. — Нет, это родители детей, которые катаются. Не начинайте скандал, пожалуйста. — с ядовитой усмешкой, передразнил Достоевского мужчина. — Но ведь ничего не изменится, если вы нас пустите. — Мужчина, вы меня не понимаете, я вас не пущу, вы задерживаете очередь. — управляющий не дал Фёдору ответить, развернулся и пошёл в будку, чтобы запустить карусель. Достоевский посмотрел на Гоголя. Тот стоял чуть не в слезах, улыбки на его лице не было, в глазах отражалось вселенское разочарование, а рука с леденцом невольно повисла. Фёдор сделал шаг в сторону, чтобы остановить сотрудника, он даже хотел дать тому взятку, уж очень не хотелось расстраивать своего близкого человека. Но Гоголь схватил его за запястье. — Не надо, Федь, не нарывайся. — Но ты ведь очень этого хотел. Карусель уже замигала, заиграла музыка, послышался детский смех. Николай переборол себя. В следующий раз может всё получится. — Это ничего! Давай пойдём в парк? — Хорошо, как скажешь. Пара развернулась и пошла к выходу, а сотрудник аттракциона прошептал в своей будке: — Гомики, блять. Несмотря на хамство Достоевский и Гоголь решили продолжить вечер в радости, не обращая внимание на неадекватных людей. Купив тёплый чай, они сели на лавочку в Таврическом саду, заботливо скрытую голыми ветками ивы от посторонних глаз. Только тут Николай осмелился положить голову на плечо Фёдору и взять того за руку. — Спасибо за сегодняшний вечер, Коль. Давно я так не выбирался. — Тебе действительно понравилось? — Гоголь воодушевлённо поднял голову. — Да. Ты всё отлично придумал. — Ну тогда я по-настоящему рад.