Exceptio

Он был там. Дазай слишком хорошо помнил это место, слишком хорошо помнил этот день, слишком хорошо помнил всë, что произошло тогда. И вот, он снова в этом здании. Снова бежит. Бежит, чтобы снова увидеть его. Увидеть Одасаку. Увидеть своего друга, истекающего кровью. Чтобы снова смотреть ему в глаза, пока те медленно угасают. Снова чувствовать это глубокое отчаяние, бессилие, злобу. Осаму боялся этого, но бежал. Бежал в надежде хоть сейчас успеть, хоть сейчас изменить то, что уже давно произошло. Но кто он такой, чтобы суметь? Резкий глубокий вдох. Дазай широко раскрывает глаза, принимая положение «сидя» на кровати, подтягивает ноги к груди, группируясь в попытке защититься от чего-то, неведомого даже ему самому. Вокруг непроглядная темнота. Плотные шторы не дают ночному свету города пробиться в комнату. Сердце колотится слишком быстро; воздуха, как будто, перестаëт хватать. Эмоции, испытанные во сне, и не думают утихать, лишая тело подвижности и заставляя испытывать ещë больший страх. Идея безумная, отчаянная и неожиданная, резко приходит в голову, заставляя мужчину на секунду усомниться в собственной адекватности. — Фëдор! — зовëт Осаму, не успевая осознать, что делает и к каким последствиям может привести это действие. В других обстоятельствах это показалось бы дикостью, необъяснимой глупостью, но сейчас… Сейчас всë по-другому. Сейчас Дазай нуждается в помощи и в этот раз, хоть это и кажется безумно неправильным, иррациональным и глупым, он обращается за этой помощью. Сейчас ему есть к кому обратиться. Через минуту в коридоре слышатся шаги. Скрип приоткрывающейся двери разрушает удушающую тишину, заполняющую комнату. В полумраке показывается знакомая фигура. — Чего тебе понадобилось среди ночи? — послышался достаточно раздражëнный, но знакомый, уже почти родной, успокаивающий голос. — Воды, — прикладывая немалые усилия для того чтобы сказать хоть это, ответил Дазай. Его собственный голос звучал слишком тихо, слишком затравленно. Это заставляло мужчину чувствовать себя ещë более незащищённым и неуверенным. — Сейчас принесу, — Достоевский ушëл. Молча, не задавая лишних вопросов, в них и не было необходимости. Через пару минут Фëдор вернулся. Сел на кровать и передал стакан с водой Дазаю. Тот принялся жадно поглощать кажущуюся обжигающе холодной жидкость. — Не торопись так, ещë подавишься, — почти заботливое предупреждение, даже в таком состоянии, несколько позабавило Осаму. — Можешь на это даже не надеяться. — Если бы я надеялся, то в стакане у тебя была бы далеко не вода, — равнодушно парировал Достоевский. — Резонно. А ты чего не спишь? — Дазай задал этот вопрос не столько с целью действительно узнать ответ, сколько из желания хоть как-то нарушить напряжëнную тишину в комнате и развеять воспоминания о привидевшемся сне, картины которого всë ещë всплывали перед глазами: заброшенное здание, пол, усеянный гильзами, собственные окровавленные руки, ещё тëплое тело друга, которое только что покинула жизнь. Из нахлынувших воспоминаний уже не столько о самом сне, сколько о давно прошедших событиях, повлекших за собой появление этого навязчивого кошмара, мужчину выдернул ответ собеседника: — А ты не знаешь? — Знаю. Но я хочу проверить. — «Проверить» — передразнил Фëдор, — Я ждал, когда в ночи меня на японский манер позовут по имени и отправят за водой. — Правда-правда? — с плохо наигранным удивлением поинтересовался Дазай. — Конечно нет. Делать мне нечего. — Тогда чем ты занимался? — Конкретно сейчас молился. Хотел пойти спать, но кое-кто, — последнее слово мужчина выделил чуть сильнее, чем остальные. — мне помешал. — Сегодня какой-то праздник? — Осаму упорно делал вид что мистический «кое-кто», на которого пожаловался Фëдор, к самому Дазаю не имеет ни малейшего отношения. — Нет. — Странно. Очень странно. Или подожди. Который сейчас час? — чуть запоздало поинтересовался Осаму. — Три часа ночи. — Удивительно. Ты не заболел? — мужчина с сомнением посмотрел на собеседника. — Нет. — Точно-точно? — Да. — Прям совсем-совсем? — Тебе не надоело? — Но я ведь правда беспокоюсь! — деланно обиделся Дазай. — Ложись обратно. Днëм, если хочешь, можешь побеспокоиться. — А — Лягу на диване, — перебил Фëдор. — А почему не со мной? — Могу и с тобой. В виде исключения. Необъяснимое ощущение облегчения охватило мужчину от мысли, что остаток ночи он проведëт не один. Да, конечно, Достоевский явно не был тем человеком, рядом с которым можно было чувствовать себя в безопасности, скорее даже наоборот, но сейчас… Сейчас даже такая компания Дазаю казалась куда безопаснее одиночества. Фëдор ушëл, оставляя Осаму наедине с собой, своими мыслями и уже пустым стаканом. А в комнате стало снова темно и тихо. Дазай сполз на край кровати, нащупал в темноте лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке, и с щелчком выключателя заставил прибор озарить небольшую комнату неярким светом. Этого хватило, чтобы без страха промахнуться мимо тумбочки, поставить на неë стакан. Стеклянная, полупрозрачная посуда приломляла свет, кидая на стены тусклые блики. Осаму откинулся на кровать и прикрыл глаза, стараясь ни о чëм не думать или, в самом крайнем случае, думать о том, чтобы ни о чëм не думать. Через несколько минут послышались чьи-то тихие шаги, после чего щёлкнул выключатель, и комната снова погрузилась в кромешную темноту. Через ещë какое-то непродолжительное время кровать на противоположной от Дазая стороне слегка прогнулась под чьим-то весом. Осаму с некоторым усилием разлепил веки и, поняв, что на кровать, спиной к нему, лëг именно Фëдор, воспользовался ситуацией, заключив Достоевского в объятия. Со стороны последнего послышался недовольный вздох, но сопротивления ожидаемо не последовало. Дазай довольно уткнулся в плечо своей «жертвы» и с почти иррациональным чувством спокойствия погрузился в сон.