Красный

Если бы у него спросили о самой красивой женщине в мире, то он бы без промедлений ответил: «Конан». Говоря откровенно, она была для него единственной женщиной за прошедшие двадцать пять лет. Он ведь встретил еë в десять? Нагато плохо помнил, сколько ему было тогда. Некоторые вещи он забыл по собственной воле. И, к его сожалению, их было слишком много. А иные и вовсе отказывались покидать своё пристанище. Внешность матери полыхала рваными обрывками образов, наполненных нежностью, пропитанной болью. У нее были прекрасные тëмно-красные, словно вино, волосы и серые глаза — это он помнил точно. А еще он знал, что он пошел в нее. Во многом. Если бы ему задали тот же вопрос сейчас — он бы подумал. Узумаки Карин была нелепой в этом жутком торжестве ярко-красного цвета, но при этом — и жутко притягательной. Нагато не мог объяснить это чувство. И Карин не могла. Казалось, она — пусть и взбалмошная, но яркая — пришла к ним из совершенно иного мира. Не такого мрачного и жестокого. Ложь. У Узумаки Карин на теле — множество отвратительных шрамов — последствий ее дара, а в памяти — одни лишь эксперимерты Орочимару и жизнь ребенка, вынужденного повзрослеть слишком рано. Она прятала боль за откровенной одеждой и вызывающем поведением, но стоило только Суйгетсу переступить черту — она вспыхивала. Нагато не любил беспорядок. И не любил тех, кто его устраивает. Но Карин не хотелось причинять вреда. К ней он относился снисходительно. И готов был простить мелкие просчёты и детские в сущности своей шалости. Нагато когда-то прятал такие же шрамы, уже ставшие практически незаметными в темноте его убежища, но все еще отдавали болезненным, пришедшим слишком рано осознанием: люди жестоки. У него не было дара Карин. Но на войне и после нее нужно было как-то выживать. В ее бледно-красных глазах, в взлохмаченных алых волосах он видел этот отпечаток, след боли. Возможно, это их и связывало. Когда она впервые переступила границу Амегакуре, он тотчас почувствовал необъяснимое чувство родства. Сперва был удивлен. Как тогда, в детстве, впервые узнав, что где-то там далеко нет войны.И она тоже: остановилась, озадаченно вглядываясь в промокшую в его ливне одежду. Оглядывалась, то на Мадару, то на других членов команды. Мадара не разъяснил. Но в этот раз оно и к лучшему. Ступая по лестнице, ведущей к последним этажам его башни, она проводила подушечками пальцев по стенам — ей казалось, что всë в этой деревне пылает жизнью и бесконечной горечью утраты. Амегакуре будто была живой, и, Узумаки была уверена, у этой стальной махины было сердце. Гипертрофированное, слабое, бьющееся из последних сил, но — живое. И его пульсация походила на убаюкивающую колыбель заботливой матери. От этого хотелось расплакаться на месте. Навзрыд. Чтобы выпустить вообще всë. Быть может, кричать. Но нельзя — Саске смотрит. В конце-концов, Суйгетсу. И Мадара. Ступени плыли перед глазами, и Карин отчетливо понимала, нет, ощущала всем своим нутром: целый город пропитан чужой мощной чакрой. Она в воде, в бетоне и стали, даже в людях она сияла огоньками. Где-то больше, где-то меньше, но она словно куполом охватылвала Аме, незыблемой стеной защищала её от чужих загребущих лап. И внезапно для себя Карин почувствовала облегчение — ведь ей здесь по какой-то причине рады. Удивлены, но рады. Это она тоже чувствовала. Ведь хотелось, черт побери, хотелось как тогда, в детстве, побежать на встречу к маме, обнять, заглянуть в старенькие, но крепкие сумки с продуктами. Саске на этом фоне казался чем-то незначительным, безупречно мелким и неважным. Совершенно внезапно это не тревожило её. Стало легче.