Век испытаний совести. Часть 1

…

- Отец, а куда мы едем? По проселочной, усеянной опавшими на грязь иглами с лесных сосен, дороге ехало две темные лошади. Верхом на них сидело двое: зрелый низкорослый очень худой мужчина в грязно-горчичной одежде с мечом за спиной и лохматый мальчик лет восьми на вид с небольшим льняным мешком на плече, одетый в простое темно-серое походное кимоно. - Мы едем во дворец господина Тагаемы, - ответил мужчина. - Зачем? – снова задал вопрос мальчик, смотря на отца удивленными черными глазами. - Я хочу представить тебя ему и попросить о чести отдать тебя в школу самураев, - продолжил мужчина, чуть склонив голову набок, к сыну. – Ты способный, из тебя выйдет хороший солдат. - Но зачем? Я хочу быть, как ты! - Ханзо, - холодно осек мальчика всадник. – Я уже говорил тебе ни один раз: быть самураем достойнее, чем быть синоби. Помни это, и в будущем ты будешь мне за это благодарен, когда состаришься в богатстве и достатке. Мальчик нахмурился и опустил голову вниз. Детям негоже спорить со своими родителями, но Ханзо все еще не понимал, почему ему не дают возможности остаться с ними в деревне. Почему отец хочет отдать его куда-то? Почему не хочет ему уступать? Он ведь может стать прилежным воином. Хорошим. И для этого вовсе не обязятельно куда-то уходить. - Но ведь ты тоже живешь в достатке, - после непродолжительного молчания буркнул мальчик. - Не в том, в котором хотелось бы. Я хочу для тебя более достойной жизни, сын мой. Как и любой родитель. И матушка твоя тоже хочет. На это Ханзо ничего не сказал, снова понурив голову. Его капризная детская душа бунтовала против такого решения, но воспитание вынудило смириться. Хоть и не без обиды. С другой же стороны… А может быть папа прав? Он будет достойным и благородным воином. Будет помогать людям. Защищать слабых. И орудовать красивым клинком. А еще носить красивые доспехи, которых нет у синоби. Расстройство быстро сменилось на наивное воодушевление. Да! Так и будет. Правда, расставаться с домом ему все еще не хотелось. - А я смогу приезжать к вам с матушкой? - Когда закончишь обучение – сможешь. - А до этого? Наемник промолчал, игнорируя вопрос, и просто помотал головой. А затем, кажется, натянул поводья и затормозил. - Почти приехали. Смотри! Видишь башни? Внимание мальчика тут же переключилось на дворец, виднеющийся за ветвями деревьев. Лицо тут же окрасилось в эмоцию радостного предвкушения. Прежде Ханзо приходилось видеть дворцы только на картинках в книгах, которые отец приносил из города. - И там живут самураи? - Да. Там живут самураи. Едь за мной. И не отставай! Лошади одна за другой подались в рысцевой ход. И вскоре скрылись где-то впереди, в чаще.

…

- Вставай! Ханзо почувствовал, как по его худой, покрытой многочисленными синяками спине ударил тренировочный деревянный меч, обдав еще не окрепшие мышцы волной сильной жгучей боли. Руки, судорожно сжимающие бамбуковую палку, на миг разомкнулись, выпуская ее на землю. Из горла вырвался тихий шипящий выдох. Удар чуть не выбил из него всю душу. Нависающий над низкорослой фигурой мальчишки престарелый солдат в темно-синей одежде еще раз занес над ним «оружие». Удар. Ханзо просто обессиленно растягивается на траве, утыкаясь покрасневшим лицом в сырую землю. Но молчит. Ни звука не издает, несмотря на то, что веки начинает щипать от накатывающих слез. - Враг не будет ждать, пока ты отдохнешь, Хасаши, - продолжал причитать солдат, снова и снова лупя бамбуком по мальчишке. Но уже не по спине, а по рукам и ногам. – Если не заставишь себя сражаться, то умрешь, и твой господин умрет, потому что ты не сможешь защитить его! Рядом раздавались насмешливые шепотки вперемешку с редкими криками, бранью и натужным пыхчением других ребят – совсем юных и молодых. Некоторые косо посматривли на Ханзо, и Ханзо четко слышал сквозь звон в ушах слова «слабый» и «наемнический доходяга». Здесь, при дворе, к нему относились, как к грязи, потому что он не носил ни знатного титула, ни имени, и не имел за спиной отца-самурая. Но по каким-то неведомым причинам все равно занимался, жил и ходил по княжеской земле, как равный им. Когда солдат вынес палку в сторону бедра Ханзо еще раз – тот, услышав свист краем уха и увидев боккен краем глаза все-таки сумел оттолкнуться локтем и перевернуться набок, хватаясь за тренировочное оружие одной рукой. Из горла снова вырвалось несколько сиплых, тяжелых вдохов-выдохов: Ханзо замахнулся ногой, ударяя своего «учителя» под колено и, когда тот с болезненным шипением отшатнулся назад – выдернул у него меч из рук и выкинул в сторону. А затем поднялся на ноющие и пульсирующие от нагрузки ноги, вместе с этим поднимая свой меч и сжимая тот в обеих руках. Солдат же, придя в себя, просто тряхнул головой, сдувая с лица выпавшую из пучка прядь и, кинув беглый взгляд на мальчика, наклонился, подбирая отнятый боккен. И, отзеркалив позу Ханзо, занес его над головой. - Левую руку опусти ниже, - приказал мужчина. – Если будешь держать клинок так, быстро потеряешь его. Нападай. Ханзо послушно сместил левую руку чуть ниже, крепче перехватывая боккен и уже после этого сделал шаг вперед, атакуя наставника по предплечью. Тот этот удар сразу же отражает и мгновенно атакует ученика по корпусу. И на дьявол его знает какой раз Ханзо все же успевает увернуться, нырнув под чужую руку. Пригнув колени, мальчик разворачивается, освобождая одну из ладоней и, крепче сжав бокке в правой, бьет солдату по лодыжке. Но, что вполне ожидаемо, промахивается и получает несильный, но омерзительно неприятный пинок в бок. Потеряв равновесие, Ханзо снова падает на землю. И сразу же начинает вставать, немного отходя назад. - Ты совершенно не следишь за мной, а просто вслепую бьешь, куда дотягиваешься. И я уже которую неделю не могу добиться от тебя банальной внимательности, - мужчина опускает меч. На этот раз он мальчика не забивает. - Как мне это делать, если я просто не понимаю, на что обращать внимание? Как я пойму, куда Вы хотите меня ударить? - За глазами нужно следить, Ханзо. Когда человек сражается с кем-то, перед ударом он смотрит ровно туда, куда собирается бить. Поэтому во время боя всегда нужно смотреть на лицо своего противника. Сперва будет тяжело, но со временем научишься. - Тогда еще раз? - Рвение похвальное, но мы занимаемся фехтованием уже по меньшей мере часа два. У тебя есть еще другие дисциплины, которые ты сегодня не закрыл. Если перегрузишь тело, не сможешь даже миску с рисом поднять. Отдыхаешь несколько минут, после приступаем к стрельбе. Все понял? - Да, учитель, - понуро кивнул Ханзо.

…

- Быстрее, коротышка! Сквозь пульсацию в висках, плеск воды в ведрах и собственное сбитое дыхание Ханзо слышал, как его усиленно подгоняет кто-то из идущих позади ребят. Шел уже второй или третий год с момента его приезда во дворец. И чем дальше тянулось обучение, тем сложнее и жестче оно становилось. Ханзо привык к крикам, привык к синякам и ссадинам, а его тело более или менее успело смириться с тяжелейшими нагрузками, которым его и других учеников подвергали солдаты. Крепче вцепившись в переброшенное через плечи коромысло, юноша ускорился и продолжил перебирать ногами, взбираясь по неровной поверхности на лесной холм. Он не мог оступиться и не желал уступать другим. Если при рождении ему не удалось стать носителем громкого фамильного имени, но повезло его заиметь, то это везение Ханзо оправдает. Пусть хоть удавятся от злости. Когда впереди показалась вершина, и юноша увидел ожидающего их учителя, то начал ускоряться настолько, насколько ему позволяли силы, игнорируя нарастающее онемение в икрах. Он докажет, что лучше всех этих зазнавшихся дураков. Докажет. Последний рывок. Ханзо чуть смещается, разворачиваясь и вынося вперед свое ведро, но… Вместо того, чтобы удачно обойти идущего впереди, он задевает его ведром, расплескивая воду и падая вместе со всем грузом падая на землю. Ну и, собственно, по неудачному стечению обстоятельств унося за собой и товарища. Идущий впереди парень очень грязно выругался и в бешенстве кинул в Хасаши отколовшийся кусок древисины. - Чтоб тебя черти разодрали, идиот! – рявкнул он. - А чего ты у меня на пути встаешь? – злобно прошипел Ханзо, убирая с лица налипшую на лоб мокрую прядь. – Ты же видел, что я начинаю тебя обходить! - Да откуда мне тебя видеть?! - Встали оба. Когда к ним подошел учитель, юноши умолкли, покорно опуская головы и вставая на ноги. Мужчина же смерил их холодным и презрительным взглядом. - Подняли ведра и отправились обратно к колодцу. Остальные – вылили воду и сделали тоже самое. Начинаем сначала. - Но почему мы должны делать все сначала? – возмущенно воскликнул кто-то из ребят позади. - Потому что за ошибку одного отвечать будут все, - беспринципно осек солдат. – Развернулись и пошли обратно. У вас на все про все не более пятнадцати минут. Где-то раздался гневный шепот. Ханзо же промолчал, скривившись и, отжав край кимоно, поднял с земли сперва одно ведро, а затем второе вместе с откатившимся коромыслом. И, не издав ни звука, направился со склона вниз. И по пути получил толчок в плечо. - Если б ты не решил выпендриться, мы бы уже были наверху. - Если бы ты не решил меня подрезать, этого вообще бы не произошло, - полурыкнул в ответ на претензию юноша. Идти вниз было проще, чем наверх. А потому, как только ученики дошли до колодца – принялись по очереди спускать ведра в воду. Ханзо, в ожидании, устало сел на траву под дерево и поджал к груди ноги, устремив глаза куда-то в пустоту. Тело все еще ныло. Хотелось просто растянуться здесь, в тени, и закрыть глаза. - Хей, Хасаши! Лови! Ханзо повернул голову к говорящему – его ровестнику, судя по внешнему виду, чуть более длинному и крепкому. В его руке появилось небольшое зеленое яблоко: он чуть замахнулся и кинул его юноше. Тот, в свою очередь, поймал его обеими руками. - Спасибо! – не очень громко крикнул в ответ Ханзо. И, растерев плод о рукава, без особой охоты откусил кусок. Есть хотелось очень сильно, но едва ли этого хватит до вечера. А впереди еще верховая езда и метание копий. Когда все набрали воду, и очередь дошла до Ханзо, тот, выкинув огрызок, через силу поднялся и подобрел к колодцу, опуская веревку с подвязанным к нему ведром на дно. Руки уже плохо слушались, и тянуть образовавшийся груз было неимоверно тяжко. Но Ханзо тянул, и тянул, старательно делая вид, что все хорошо. Он должен к этому привыкнуть. Должен быть сильным и стойким. - Мне вот всегда было интересно, с какой стати господин Тагаема взял к себе под крыло сына бесчестного и грязного синоби? Ханзо не шелохнулся, вытягивая и переворачивая ведро, чтобы слить воду в одно из своих. - Да чего ты прицепился к нему, Коичи? Не все ли равно, кто он? - А почему мне должно быть все равно? - Хорош задираться, задницами давайте шевелите, иначе нас накажут. Когда оба ведра оказались заполнены, Ханзо взял коромысло, перекинул его на плечи и поочередно зацепил крючками ручки. Когда мышцы болят – удержать равновесие еще сложнее. А потому он в какой-то момент едва не роняет ношу обратно. - Я пойду впереди. - Че? В каком смысле впереди? - Я. Пойду. Впереди. Потому что все равно буду обгонять. И не хочу столкнуться с кем-нибудь еще раз. - И вместо того, чтобы дожидаться ответа, просто взял и легким рысцовым полубегом направился к склону, начиная взбираться наверх. Сзади все еще кто-то возмущался. Кто-то недовольно ругался. Но Ханзо их не слушал, сосредоточившись только на своем дыхании и выбранном темпе.

…

Яркий луч солнца ударил прямо в лицо Ханзо, заслепляя один глаз и сбивая изначальный прицел. Уже сорвавшаяся с тетивы стрела улетела вперед, пролетая мимо чучела и вонзаясь в стоящее позади него дерево. Корпус, подбрасываемый несущимся вперед конем чуть отклоняется в сторону, но Хасаши успевает вовремя ухватиться за поводья и натянуть их, чтобы сбавить темп. Шестой год. Поздняя весна. Если бы отец увидел Ханзо сейчас, то, вероятно, гордился бы им. Выросший. Возмужавший. Окрепший. Уже уверенно держащийся в седле и уверенно держащий в руках оружие. В пятнадцать лет старший Хасаши уже ходил на свои первые задания, а Ханзо почти закончил свое обучение и вот-вот должен был получить свою собственную пару мечей. Правда, самому юноше отчего-то казалось, что время пролетело слишком быстро. Непозволительно быстро. И что все это не совсем то, что он когда-то себе представлял. «Самурай» - слово, которое звучит громко и гордо, вызывает восторженные крики у мелкой ребятни, воспевается в стихах музыкантов и рисуется на рисовых холстах. На деле же – это слово несет в себе непомерный груз ответственности и долга перед своим князем и своим императором. Самурай не герой из легенд. Он – солдат, призванный до последней капли крови защищать господина. И не имеющий права ни на малейшую ошибку. Свободная рука снова вынимает из колчана на поясе длинную стрелу, накладывая ее на тетиву, после чего оттягивает ее и на этот раз стреляет, не целясь слишком долго. И попадает точно в живот стоящей в нескольких метрах от траектории движения мишени. А после замечает вышедшего на поле престарелого человека. Своего учителя. Единственное, что не менялось в нем с годами – его синее кимоно. Из тысячи здешних воинов Ханзо мог выделить его без малейших раздумий. Сдавив бока коня, юноша остановил его и свернул в сторону мужчины, на ходу спрыгивая на землю и перекидывая поводья скакуна через белую морду вниз. - Если будешь поднимать локти выше – стрела будет лететь четче. - И вам доброе утро, мастер Хироши, - широко, в свои редкие ребяческие усы улыбнулся Ханзо. Услышать от него слово похвалы он и не надеялся никогда. Так среди его народа не принято. – Выглядите гораздо лучше, чем вчера. Как Ваша нога? - Болит, но заживет. Нож не катана. Я бился с демонами куда страшнее и во много раз опаснее, и нападки какого-то наемника в сравнении с этим – пустяк. Не из числа ли головорезов твоего отца был этот сукин сын? Улыбка медленно исчезла с лица Ханзо, превратившись в напряженный, кривой оскал. А ведь сколько времени уже прошло. Но окружающие почему-то до сих пор не позабыли о его недостопочтенной родословной. - Откуда мне об этом знать? – честно спрашивает юноша. - И то верно, - выдохнул Хироши, опуская голову. – Зря спросил. Веди коня в конюшни, накорми его и приходи ко мне. Выпьем по чашке чая и побеседуем. Ханзо кивнул головой. Разговоры с Хироши не были для него чем-то жутким или внезапным. В конце концов он натаскивал его с момента попадания во дворец, в очень многих аспектах заменив родителей. Так что… Развернув коня, юноша послушно направился в сторону пристроек рядом с дворцовой стеной. И шел хоть и не поступью улитки, но неторопливо, огибая кочки, цветы и коренья, растущие вдоль вымощенной песком дороге. На фоне достаточно рослого коня низкий Ханзо выглядел иронично. Всегда. Что прежде, что сейчас, с течением времени. Впрочем, если раньше товарищи умудрялись над этим шутить, то сейчас языки у них не поворачивались. Путь до конюшни был недолгим: пройдя в распахнутые настежь двери, юноша довел лошадь до стойла и запустил в него, сразу же подтягивая к себе ведро со свежими яблоками и рубленой морковью. Конь приободрился и коротко заржал. - Вечером будет тебе овес, - ответил на неопределенный «голос» животного Ханзо, засыпая корм в корыто. А затем двигает к лошади полное ведро уже согревшейся воды. – И вечером пойдем к реке, купаться. Конь топнул копытом и зафырчал, подставляя белую голову к юноше. Потрепи, мол, прежде чем уйдешь. И Ханзо коротко чухнул зверя за гриву. И уже после этого направился на выход, плавно переходя на легкий бег. Добежав до небольшого дома, окруженного садом с красными вишневыми деревьями, Хасаши выравнивает дыхание и проходит дальше, надеясь, что Хироши уже ждет его там. И не ошибся: учитель преспокойно сидел в беседке за садовыми кустами, неторопливо засыпая в две небольшие фиалы покрошенные персиковые косточки. Ханзо останавливается у подножья, быстро кланяется. А потом, получив одобрение солдата, поднимается к нему. - Возможно я могу помочь чем-то? - Нет. Здесь я справлюсь сам. Садись, Ханзо. Ханзо обходит низкий деревянный стол, расправляя края кимоно и опускаясь на колени с левой стороны. К чашке пока не притрагивается – ждет. Даже вопроса не задает первым. И Хироши это, безусловно, видит и не торопится. Еще минут пять, может чуть больше. - Скоро ты выкуешь себе свои клинки и получишь доспехи. А после примешь присягу господину Тагаеме и Его Величеству. И я хочу спросить у тебя, Ханзо – что это тебе даст? - Это вопрс с подвохом? - Нет. Я хочу услышать от тебя вполне простой ответ на вполне простой вопрос. Ханзо опустил черные глаза. Лжет ведь. Ему нужно что-то конкретное. И тем не менее, мыслительный процесс слова все равно запускают. Причем неслабый процесс, вынуждая сперва откинуться на семь лет назад. Чего он ждет от этой службы? Одобрения отца? Или, быть может, возможности себя проявить? А может быть и того, и другого, чтобы стать первым в семье Хасаши с самурайским чином, и вместе с тем показать обидчикам, что даже деревенский доходяга имеет шанс добиться успеха? - Я стану воином. Буду защищать людей от нападок врагов и прочих угроз. Как и должно самураю. - Хорошо. Переформулирую вопрос. А что если угрозой станет твой господин? А врагами – твои товарищи? Тогда что? - …зачем Вы меня спрашиваете об этом? - Потому что я хочу понять, какой ты человек, Хасаши Ханзо. А вот и подвох. Причем не просто подвох, а вопрос, ответ на который с одной стороны может лишить Ханзо головы, либо же перечеркнуть отцовские мечты, либо же… Лишить достоинства. Достоинства в глазах человека, который годами закладывал в юношу какие-то принципы и морали. - Когда-то Вы мне сказали, что Бусидо учит самурая делать выбор в сторону того, что нужно, - очень осторожно продолжил Ханзо. – Что эти «заповеди» единственное, что отличает нас от головорезов. Наверное, я попытаюсь придумать способ, как спасти людей от несправедливости и при этом не пойти против своего господина. Потому что должен быть им защитой. И опорой в тяжелые времена. Но при этом обязан быть верен своему долгу. Хироши неопределенно качнул головой, наконец, опускаясь рядом с воспитанником и пододвигая к нему чашку. - Что ж. Это хороший ответ, - больше мужчина не добавил ничего, хотя Ханзо показалось, словно у него на языке вертелось еще что-то. – Вечером отправимся в кузницу.

…

Дорожная пыль взметнулась густым сухим облаком от топота несущихся в деревню лошадей. Одна за другой они въезжали в поселение, разгоняя испугавшийся народ и поднимая на уши домашний скот. Крестьяне уже давно понимали, что означает приход солдат. И были готовы либо отбиваться, либо умирать от их нападок. Ибо, как правило, все заканчивалось массовым террором и беспорядками. Князь Тагаема был дотошен и жесток в вопросе сбора дани со своих подданных, а самураи в свою очередь никогда не оспаривали его решений, пользуясь случаем и просто наживаясь за счет неспособных дать отпор стариков, слабых мужиков, еще не призванных на войну, и женщин с малолетними детьми. Разочарование – вещь очень опасная и ядовитая. Когда оно приходит, ты теряешь веру не только в то, что делаешь, но и в самого себя, потому что винишь себя за ошибки других людей. Вот и Ханзо тоже начал постепенно приближаться к этой черте. К разочарованию. Шел уже третий год его службы. За это время он успел не только похоронить внезапно почившего Хироши, но и насмотреться на такие вещи, что расскажи ему кто о них раньше – он бы не поверил в такое. Насилие, ложь, бесконечные убийства – все то, что обычно присуще обыкновенным наемникам, гниющим сорняком расцветало среди самурайского строя. И он - молодой, взрощенный в каких-то моральных ориентирах – так и не сумел все это принять и с этим смириться. Теперь, спустя время, вопросы и слова о достоинстве, о которых так часто говорил воспитатель, наращивали вес и смысл. Каждый раз, беря в руки плеть и рассекая ею чью-то спину, Ханзо постоянно задумывался над тем, а должен ли он это делать. Это ли ему было нужно, и таким ли человеком он хочет быть. С самого первого набега по велению господина молодой воин пытался начать искать эти альтернативы. Пытался говорить с товарищами, но тщетно. У него еще не было ни имени, ни авторитета, чтобы противопостовлять что-либо вышестоящим командирам. И вот сегодня, в очередной раз, он был вынужден наблюдать за варварством тех, кто давал клятву перед лицом богов, что будет следовать Пути Воина от самого начала и до конца. «Нужно жить с четким осознанием того, что позорит воинскую честь». Воин – сила. Он вооружен. Он носит доспехи и обучен боевому искусству. И воину не должно проявлять свою силу на том, кто не способен по достоинству ответить на нее. Это один из десяти основных постулатов. Постулатов, которому не следует ни один из солдат. Почему? Да потому что это никому, как видится, не нужно. Лошади тормозят, разбредаясь по деревне. Самураи спрыгивают из седел, начинают расходиться по домам и почти выламывать в них двери. Ханзо же спешивается медленно, краем уха слыша и крики, и слезы, и возмущения, и даже героические возгласы тех, кто решил, что способен защитить себя и свой дом. Похвально. Смело. Достойно. Но бесполезно. - Чего стоишь, Хасаши? – крикнул на стороне один из таких же молодых воинов. Месейоши. Ханзо не отвечает, только поворачивает голову, тем самым обозначая, что все слышит. И уже после, расправив мечи на поясе, двинулся следом за остальными. Нарушить приказ воин не может. Выполнить его он обязан. Но как именно – дело уже его личное. Однако в какой-то момент внимание Ханзо привлекает женский крик. Не испуганный. Не слезливый. А гневный. Повернув черноволосую голову к источнику крика Хасаши замечает, как у порога близстоящего дома стоит невысокая худая девушка и загораживает собой такого же худого, сутулого старика от занесшего дубину солдата. - Да он же совсем немощный! – долетают до ушей воина слова. – Оставьте вы его в покое, изверги! Оставьте в покое наш дом и нашу деревню! - А ну рот закрой! – не менее гневно рявкнул на девушку самурай. Но прежде, чем успел опустить руку с оружием – его руку перехватила рука уже подлетевшего к ним Ханзо. Причем перехватила настолько крепко, что солдат даже не сразу сообразил, что это и какого черта было сделано. - Я сам с ними разберусь, - холодно прочеканил Хасаши. - Ты совсем страх потерял?! – казалось, возмущению «товарища» не было предела. Но невзирая на свои габариты – силы у Ханзо было больше. А потому вырваться он не смог. - А ты оглох? Я сказал, что сам разберусь. Иди отсюда и займись теми, кто сможет тебе хотя бы в морду плюнуть и не сдохнуть от первого пинка в живот. Ханзо крепко оттолкнул солдата в сторону. И тот, что-то сплюнув себе под ноги, развернулся и двинулся дальше, прочь от девушки и старика. Только вот, сама девушка от этого не успокоилась. И теперь напала уже на Хасаши. - Не трожь моего отца, не смей! – еще раз почти что прошипела она, игнорируя возмущения самого старика. Но Ханзо хватает одного достаточно резкого и быстрого движения для того, чтобы приблизиться и взять девушку за предплечье. Его черные глаза пронзили ее оливковые насквозь, очень пристально и гневно. Но без той звериной ярости, с которой смотрел на них ушедший самурай. - Как зовут твою дочь? – требовательно спросил Хасаши, обращаясь к старику. - Харуми, господин, - мягко и виновато откликается он. - Не гневитесь на нее, и не убивайте мою семью. Мы все заплатим, как только соберем урожай. - Почему ты не подготовил все вовремя? – задал следующий вопрос Ханзо, не уводя внимания от Харуми. Та, в свою очередь, молчала и даже не попыталась опустить лицо вниз. - Рук не хватает, господин. Сыновей моих в армию забрали, а сам я уже стар совсем. Мы с дочерью работаем не покладая рук, да только все собрать все равно не успели. - Почему ты не обратился за помощью, если тебе не хватает рук? - Да кто бы помог… В деревне сильных рук почти не осталось. - Три дня. У вас будет на все еще три дня. Но твоя дочь будет наказана за дерзость. - Не смей! – снова гаркнула Харуми, но тут же была жестко встряхнута Ханзо. - Я высеку тебя сильно, чтобы другие не избили сильнее, - железобетонно утвердил воин, понижая тон и проговаривая эти слова настолько тихо, чтобы слышала их только Харуми. После чего поволок девушку с крыльца на землю, второй рукой снимая с пояса длинный плетеный хлыст. Та еще какое-то время сопротивлялась, но под конец уже, очевидно, либо смирилась, либо устала, попросту падая на колени, спиной к Ханзо. Поднять руку на Харуми ему было непросто. Ее смелость была очень необычна, а сила духа – местами даже оказалась крепче мужской. Не всякая женщина станет так решительно защищать кого-то. Не всякая будет бороться против вооруженных вояк. И, что еще более прискорбно, какой-то глубокой внутренней частью сознания молодой воин понимал, что она все делает верно. Только вот пойти против порядков и элементарных устоев не мог. Такое поведение, пусть даже и в благих целях, хамство. Непозволительное хамство. Замахнувшись плетью, Ханзо ударил ею по спине девушки ровно пять раз. Не слишком сильно, чтобы не нанести ярковыраженных увечий, но достататочно крепко, чтобы она вскрикнула от болевых ощущений и в результате сжалась и притихла, уткнувшись лицом в траву. Ханзо еще секунды три смотрел на нее. Смотрел, чтобы привыкнуть к этому, неторопливо скручивая хлыст втрое. И лишь затем медленно повернулся к вылетевшему к дочери старику. - Три дня, - повторил Ханзо. Все так же холодно и мнимо-равнодушно. – Потом будет только хуже. И с этими словами развернулся в другую сторону, начиная отдаляться и слыша, как где-то со спины звучит одна-единственная фраза: «дьяволы». Эта фраза режет слух, как нож. Но по сути своей ведь… Так и есть. И спорить с этим было бы глупо.

…

Над крышами дворца и виднеющихся за пролеском деревенских домов уже начали сгущаться сумерки. Караул давно был назначен, а прислуга начала расходиться спать. Ранняя осень. Полнолуние. Редкое, но такое красивое явление, ныне сочетаемое с красками уже начавшей засыпать природы. В воздухе царила легкая прохлада, витал запах спелых яблок и горели тусклые красные фонари. Ханзо любил это время года. Осень – особенно ранняя – создавала в его уже изрядно потрепанной и очерствевшей душе ощущение умиротворенного покоя. Было в этом во всем что-то такое, приятное и легкое. С момента «набега» на деревню прошло уже месяца четыре. После того случая Ханзо начал чаще бывать среди крестьян. Слова старика о том, что им не хватает рук, осели в его голове очень крепко, и из желания хоть как-то сгладить впечатление людей, он решил проявить со своей стороны инициативу и помочь им на полях. Не без договоренности с командирами, конечно, и не без привлечения нескольких товарищей. На этот раз стремление Ханзо было встречено удивительно положительно. Впервые, наверное, за все время, что он здесь находится. Но сейчас он ехал в деревню не ради риса. Он ехал туда ради встречи с Харуми. Воин гнал лошадь почти галопом и чувствовал в сердце легкое, радостное поднывание. Ему хотелось увидеть девушку как можно скорее. Хотелось снова заглянуть в ее оливковые глаза. Поворот, еще поворот. Конь сворачивает с дороги к реке, огибает бегающих близ нее детей. Те встречают Ханзо криками, тычут в него пальцем. Помнят, побаиваются, и их можно было понять. Воин останавливается около самого крайнего дома, спешивается и перекидывает поводья в руку, сбавляя шаг и неспеша продвигаясь ближе к уже знакомым, горящим в полумраке окнам, из которых его уже издали замечает знакомая старческая фигура. А после, уже спустя мгновение, навстречу выходит и сама Харуми. Как и всегда – она была одета очень просто, но ее хрупкий внешний вид, овальное лицо и необыкновенно теплый взгляд вкупе с этой простотой создавали образ настолько уютный и домашний, что разум невольно проводил аналогии с огнем в очаге. В ней было скрыто много силы. Много эмоций. Но все это было прочно заперто в душе под семью замками, и в моменты покоя и безопасности превращалось в оплот гармонии и тишины, которой Ханзо так порой не хватало. Она подходит к молодому воину, мягко забирает из его рук поводья одной рукой, а второй берет за ладонь, сплетая пальцы с пальцами Ханзо. - Я уже думала, что ты не приедешь сегодня, - произносит Харуми, уводя Хасаши в сторону небольшого самодельного стойла, специально смастеренного ее старым отцом. - Я обещал, что приеду, - губы Ханзо растягиваются в длинной улыбке. Единственно искренней, любящей и живой. – Как прошел ваш день? - Лучше, чем обычно. Спасибо вам за помощь. Наконец-то у нас появилось время на что-то еще кроме работы в поле. Сегодня, кстати говоря, мы хотели устроить небольшой театральный спектакль. Хочешь сходить посмотреть? - Спектакль? Сами? - Да. Люди хотят немного развеяться. К тому же, скоро осеннее равноденствие. - С радостью. Остановившись около деревянного бруса, Ханзо осторожно забрал у Харуми уздечку и свою руку, после чего прочно завязал ее вокруг бревна. А после – засунул за пазуху ладонь и достал оттуда небольших размеров тканевый сверток, протягивая его в женские ладони. Харуми, естественно, была удивлена и сразу же поспешила раскрыть внезапный подарок. - Боги… - почти шепотом пробормотала она. На дне свертка лежала брошь в форме птицы. Маленькая, совсем простая, выплавленая из серебра и чуть-чуть позолоченная на задней части, без лишних наворотов и преукрас. Как показалось Ханзо – дарить девушке что-то более дорогое было как минимум неправильно. Украдут еще из жадности. Да и вряд ли она приняла бы что-то ценнее. - Это угуису, - поясняет воин, плавно сжимая пальцы Харуми вокруг украшения. – Поэты именуют его символом весны и красоты. Носи его у груди. Чтобы весна всегда была и в твоем сердце. Даже в самые сложные времена. - Мне никогда никто не делал таких подарков… - кажется, лицо Харуми чуть исказилось от смущения, волнения, радости и накативших к уголкам глаз слез. Но Ханзо, заметив это, сразу поднес к ее лицу вторую руку, проводя тыльной стороной указательного пальца по нижнему веку. Шмыгнув носом, девушка сперва зажмурилась, делая более глубокий вздох, а после просто прильнула к груди молодого воина, крепко-крепко его обнимая и утыкаясь коротким носом в чуть смугловатую мужскую шею. - Спасибо, Ханзо, - благодарит, наконец, Харуми, - Я никогда ее не сниму. Руки Хасаши молча смыкаются вокруг узкой женской спины, а подбородок ложится на черноволосую макушку. Он опускает глаза вниз, смотрит куда-то сквозь, но именно здесь и сейчас ощущает, что не хочет обрывать этот момент. Ханзо хочется, чтобы он продолжался вечно, и чтобы этот вечер не заканчивался. - Идем на представление про которое ты мне говорила? – после совсем непродолжительного молчания, тактично опуская слова вышеупомянутой благодарности, интересуется Ханзо, оставляя на голове Харуми короткий, мягкий поцелуй. - Угу, - довольно подтверждает девушка. – Идем скорее! Сцену уже собрали – я видела. Может, поможем им чем-нибудь. Нехотя отстранившись, Харуми закалывает брошь над правой грудью и, взяв Ханзо за обе руки, потянула за собой куда-то вглубь деревни.

…

- СТРЕЛЫ НАЛОЖИ-И-И-ИТЬ! В воздухе раздавался свист и лязг стали, вперемешку с криками и топотом многих сотен копыт. Где-то пролетело длинное деревянное копье. А следом за ним на щепки разлетелась боевая колесница. Шестой год службы. Зима. Уже, наверное, вторая или третья по счету междоусобная война с соседними княжествами, в которой Ханзо, уже носящий звание командующего и заимевший славу «демона войны, беспощадного и безжалостного», принимал непосредственное участие. Сколько боли, дерьма и страха было перенесено за последние месяцев пять. Сколько товарищей было похоронено в болотах и на полях, под снегом. Хасаши устал считать. Он уже просто не был способен это делать. Нести на плечах ответственность за тысячи других людей было непомерно тяжело. Каждый просчет, каждая оплошность – это всецело твоя вина, и ничья больше. Винить будут тебя. Проклинать будут тебя. И ты ничего и никому не скажешь и не сделаешь ровно потому, что они будут в этом правы. И здесь даже кодекс, учащий самураев принимать смерть с достоинством, имеет уже далеко не такую весомую значимость. - Всадники! Выстроиться в две шеренги! Копья и мечи поднять! Ханзо стоял впереди, перед другими самураями, сидя верхом на своем белом, вымазанном в чужой крови коне. Его лазурно-золотистые доспехи давно потускнели от грязи, на шлеме не доставало половины рога, а прежде собранные под ворот черные волосы давно растрепались и повылезали неровными, свалявшимися прядями на плечи. Уже достигший отметки где-то в двадцать с чем-то лет и выделяющийся на фоне остальных за счет какого-то внутреннего, бурлящего в груди пламени – Ханзо крепче перехватил свое собственное копье-глефу со свисающим у основания знаменем и раскрутил его в руке, разворачиваясь в сторону виднеющихся где-то впереди, уже разрозненных противников. Из-под тени позолоченной чудовищной маски с острыми клыками горели стекла черных, как ночь, радужек. Ханзо сражался, как зверь. Сражался за свою землю, за своих людей и за тех, кто ждет их всех дома. И Ханзо хотел, чтобы это видели и понимали его враги. Чтобы они боялись их. - ВПЕРЕД! – громко рявкнул воин, спуская поводья и переходя на стремительный галоп с нечеловеческим, яростным боевым кличем. Метр за метром. Шаг за шагом. Лошади несли солдат вперед, как единую лавину, готовую смести со своего пути все, что под нее попадет. И, быть может, воюй они против слабохарактерных заморских захватчиков, то победили бы уже за счет одного лишь упорства и храбрости. Но нынешний враг, обладавший не меньшей силой воли, отступать не намеревался, даже чувствуя свою скорую кончину. Те, что еще имели у себя лошадей, сразу же вступили в конную схватку, как только самураи Ханзо налетели на их разрозненный и избитый строй. Однако их осталось ничтожно мало, и выдержать весь напор этот строй попросту не смог. Тело за телом – воины падали из седел, обагряя собою и без того выпачканный снег. Ханзо вынес ближайшего к себе противника почти тараном вместе со вставшим на дыбы конем, оставляя свое копье в его горле, под неприкрытой частью. Без колебаний. Без жалости. Без тени сомнений. Когда привыкаешь к убийствам и крови на своих собственных руках – каждое новое уже не выглядит для тебя кошмаром. Оно становится опустошенной данностью. На ходу выхватывая с пояса катану, ныне-командующий чуть приспускается набок, наклоняясь и пропарывая второго, пешего воина, в не прикрытую доспехом часть тела между грудью и плечевым суставом. Одно рывковое движение под небольшим углом – и лезвие распарывает мышечные волокна и подключичную артерию. За этим воином идет следующий. И еще один, уже лишившийся шлема, а теперь – головы. Но в какой-то момент Ханзо чуть не выбивают с лошади. Очевидно удержаться ему удается лишь чудом и с невесть откуда взявшейся удачей, но он четко ощущает, как в плечевое сочленение попадает стрела, мало того, что пронзающая всю руку с клинком острой болью, так еще и не позволяющая лишний раз ею пошевелить, чтобы не сделать хуже. Хасаши пригибается вперед, сжимает бока коня и второй рукой вырывает стрелу из раны, а после, заметив, наконец, стрелка, пытается развернуться в его сторону. Не успевает. С правой стороны на него налетает вражеский всадник. Ханзо уклоняется от прямого удара, подставляя согнутую в локте руку и ловя чужое лезвие на стальные крюки наруча. Дергает его на себя, а после – колющим движением пронзает чужой бок. Всадник падает с коня следом за своими многочисленными товарищами. Ханзо же – разворачивает лошадь в изначальную сторону, но… Не успевает, кто-то уже заканчивает дело за него. Крики постепенно утихают. Топот становится тише. Не остается больше никого. Кажется, никого. Лишь тихо постанывающие, особо сильные, кто не умер от нанесенного ранения сразу. Ханзо судорожно вдыхает морозный воздух, чувствуя на небе легкий привкус железа. Бегло осматривается, чтобы убедиться, что опасность им действительно больше не угрожает. А после уже и спешивается, несколько грузно и шатко спрыгивая в сугроб. - Капитан! Ханзо оборачивается, видя, как его зовут его люди, держащие под руки раненого, но еще умудряющегося рваться самурая. На его голове был накрененный набок шлем, увенчанный солнечным диском. Человек посмотрел точно на Хасаши - и в его голубых глазах Хасаши увидел усталую, вымученную ненависть. Передав поводья уже подлетевшему ближе знаменосцу, Ханзо подошел ближе, перешагивая через павшие тела и останавливаясь в паре метров от пленного. - Твои самураи держались достойно, Кедо, - голос был так же хрипл, так же утомлен. – Я дам тебе возможность умереть с честью. - Засунь себе свою честь глубоко-глубоко в задницу, Они-Ханзо, - грубо огрызнулся пленник, сплевывая ему под ноги темный сгусток. – Отруби мне голову здесь и сейчас, и закончим с этим. Самураи, стоящие позади от Ханзо, разом обнажили мечи, но сам Ханзо дернул целой рукой, останавливая их. Дерзость, не дерзость. Кедо все равно умрет. Но умрет, как воин, а не как униженный раб. - Отпустите его, - велел Хасаши, наклоняясь и подбирая с земли горсть снега. Очистив им окровавленное лезвие катаны, он сразу встал в боевую позу, перехватывая рукоять и, быстро наметив место удара, сделал один сильный и мощный замах и разрубил шею. Голова Кедо упала в снег. А следом за ним туда свалилось и безжизненное тело. Ханзо же молча стряхнул клинок и убрал его обратно в ножны, теперь уже видимо ссутуливаясь и опираясь на подошедшего ближе товарища – молодого парнишку, сына одного из уже престарелых вояк. Наконец-то. Теперь точно все. - Принесите походную аптечку! - Не надо, - мотнул головой Ханзо. – До ближайшей деревни я дотерплю. Стрела не так глубоко вошла. - Уверены? – спрашивает юноша, - Может быть хотя бы прижечь? - Тут костер не разведешь сейчас, - дойдя до лошади, Ханзо перекидывает вес на неповрежденную руку и забирается обратно в седло. – По коням! Возвращаемся! С потемневшего неба, тем временем, начал сыпаться мелкий снег. Поднялся холодный ветер.

…

Где-то в небе ударил раскатистый гром и вспыхнула белоснежная цепь длинных молний. Меж ветвей цветущей сакуры пролетают игристые вихри теплого воздуха, срывая красные цветы и сбрасывая их на маленький дворцовый пруд. Май. Месяц, когда природа заканчивает свое полноценное пробуждение во всех частях страны Восходящего Солнца. Из стоящего совсем рядом буддийского храма раздаются тихие мантры, веет приятным ароматом ладана, мирры и сандалии. Сегодня там собралось много народу, в том числе и сам князь Тагаема и его семья. Третий день свадебной церемонии. Свадебной церемонии Ханзо Хасаши и Харуми. Напротив алтаря, под звук дождя и тихий-тихий треск огня, в окружении многочисленных свечей, сидел монах, а напротив него – облаченные в праздничные одежды молодожены. Невеста в чистом белом кимоно, с белым лицом, белой кожей и белыми цветами в черных волосах, и жених в темном, одной рукой держащий на широком плече бамбуковый зонт, расшитый золотыми журавлями. Казалось, весь мир застыл во времени вместе с ними. Ханзо и подумать не мог, что доживет до этого момента. В его возрасте мужчины уже воспитывают сыновей, а он только-только забирает в свой дом женщину, намереваясь создать с ней очаг и семью. Впрочем, с чем только боги не шутят. После возвращения с войны Хасаши считал дни до момента, когда господин позволит ему забрать Харуми под свое крыло. И тот, сперва, этого не желал, ссылаясь на то, что «ты теперь человек далеко не самого низкого статуса». Но со временем сдался, махнув рукой, и дал добро. И как только дал – Ханзо сразу же пришел в дом к отцу своей избранницы. Своего родного отца – Кацумото Хасаши – он известил уже в самом конце, отправив к нему гонца с письмом. Но вопреки всем ожиданиям, престарелый наемник хоть и дал свое благословение – на свадьбу не явился, ибо счел, что синоби не пристало сидеть за одним столом с князем. Он прислал только небольшой подарок - гребень с двумя скорпионами для Харуми, который некогда привез своей собственной жене, матери Ханзо (не без ее согласия, сам собой). Со слов гонца – приказал, чтобы та носила его с достоинством, как и фамильное имя его сына. Это не слишком сильно расстроило Ханзо. Решение отца – это решение отца, и его политика в отношении кастового разделения имела место быть. Сильнее всего, пожалуй, молодой Хасаши жалел лишь, что Хироши не было рядом. Если он и видит его сейчас, то только с Небес, не имея возможности встать рядом с остальными гостями. Когда монах заканчивает речь – на улице снова бьет раскат грома. А Ханзо разворачивается к жене, беря ее за ладонь, наклоняясь ближе и наконец-то накрывая ее губы своими. Та отвечает сразу, со всей своей внутренней смелостью и радостью. Сзади раздаются торжественные хлопки.

…

Среди звука завываний прохладного июньского ветра раздался протяжный гудок сигнального рога. Входные ворота отворились, впуская внутрь небольшой отряд из пятнадцати всадников, нагруженных несколькими увесистыми мешками. Они тотчас сбавили шаг, притормаживая лошадей и переводя их сперва на рысь, а после практически синхронно останавливаясь напротив широкой песчаной дорожки, ведущей к княжескому дворцу. С тех пор, как здешний наместник отправил их в деревню за сбором запоздалой дани прошло уже больше суток – но вопреки всем ожиданиям самураи вернулись обратно без единой капли крестьянской крови на своих латах. Однако поражало даже не это, а то, что отсутствие воинов затянулось, и никто из них даже не стремился пока задумываться о том, как на это отреагирует даёме. Первым из пятнадцати на землю спешился невысокий человек в мутно-красных доспехах с рогатым шлемом, все это время ехавший впереди всех прочих своих братьев по оружию. Крови на нем не было, но была грязь – много грязи. Он одной рукой перебросил поводья через голову коня, передавая их подлетевшему навстречу молодому юноше и стянул ранее упомянутый шлем с головы, опуская лицевой частью к земле и зажимая под подмышкой. Следом за невысоким человеком начали спешиваться и другие, тут же скидывая из седел перевозимый «груз». - Да уж, - нарушил молчание один из самураев, устало выгибая затекшую спину. – Боюсь, я теперь еще долго не забуду сегодняшнюю ночь. - Ой, да не разводи ты сопли, - отмахнулся стоящий рядом с ним товрищ с круглым, отекшим лицом. – Ты ж солдат, а не баба. Скажи спасибо, что спать пришлось не на сырой земле, как тогда, на границе. - Действительно, - буркнул первый воин. – Я даже не знаю, что хуже: грязь с дерьмом или колючее сено. Человек с рогатым шлемом в ответ на последнее заключение беззвучно усмехнулся, обнажив верхние зубы. - Дерьмо определенно хуже, Мейдзи, - заключил он, после чего обратился ко всем остальным. – Начинайте пока перетаскивать рис к амбару. На поклон к господину я пойду сам. - И что скажешь ему, Ханзо? – вдруг спросил другой самурай, стоящий совсем рядом с ним. - Все как есть. Дожидаться новых вопросов Ханзо не стал и быстрым уверенным шагом двинулся к лестнице - быть может даже увереннее, чем следовало бы. На пути воина никто не останавливал: князя Тагаему известили обо всем без промедлений еще в первую минуту, и он сам очень терпеливо ожидал, когда кто-нибудь из вернувшихся вознамерится объяснить как минимум причину внезапного исчезновения. В приемную Ханзо вошел поступью непоколебимо-ровной и остановился напротив небольшого возвышения на почтительном расстоянии, тут же склоняя корпус на сорок градусов вниз в поклоне. И все молча, покорно. - Вот кого, значит, мои люди выбрали в качестве ответчика, - раздался резкий, звонкий и в крайней степени неприятный голос. - И где вы все это время были? - Мы заночевали в деревне, господин, - отчеканил Ханзо. – Вынужденно, ибо до самых сумерек работали на поле вместе с вашими крестьянами. - Работали на поле? – с искреннем изумлением и отвращением переспросил князь. – С какой-такой стати вы этим занимались? Вам был отдан другой приказ. - Мы выполнили Ваш приказ, господин, - просто, прямо и ненавязчиво отрезал самурай. – Но без лишних жертв со стороны мирного населения. Наконец, последовала небольшая заминка. - В деревне почти не осталось рабочих рук, - чуть тише продолжил Ханзо, ненадолго поднимая глаза на Тагаему. – Многих забрали в армию, и заниматься пожинкой урожая практически некому. Если этот вопрос не решить – люди не успеют собрать рис до начала сезона дождей. После сказанных слов князь застыл, устремив на воина немигающий, пронизывающий до костей взгляд. Ханзо встретил его максимально стойко. Стойко, мужественно и все так же твердо. Он не должен бояться. Не должен давать даже намека на внутрение колебания. Тишина продлилась секунд десять, может пятнадцать. И лишь по прошествии этого времени господин Тагаема моргнул и расслабил лицевые мышцы. - Мне нравится твоя смелость, - лениво вытянул он. – Из моих самураев мало кто осмелился бы проявить самостоятельность в принятии серьезных решений. Хорошо. Я тебя услышал. - Благодарю, господин. – Воин повторно поклонился и, собрался, было, удаляться, расценив ответ князя, как завершение беседы, но тот поднял согнутую в локте руку в останавливающем жесте. - Я повышаю тебя в звании и назначаю асигару-тайсё, Хасаши Ханзо. Не вздумай заставить меня пожалеть о принятом решении. Речь даёме эхом отлетела от ушей самурая, вызывая на его лице всплеск мимолетного недоумения и нескрываемого удивления. Ханзо вскинул темные брови и мгновенно склонил голову ниже, испытав прилив скромной, но яркой радости – примерно такой, какую испытывают при получении какого-то подарка, который ты не ждал и о котором никогда бы не подумал, и оттого воспринял как нечто необыкновенно ценное. - Это великая честь, - спешно пробормотал он. - Для кого честь, а для кого – проклятие, - двусмысленно ответил князь, и уже тогда, небрежно взмахнув кистью, повелел Ханзо удалиться.

…

В тронном зале императорского дворца играла приятная, легкая инструментальная музыка, симфонирующая из мелодии сэмисена, сякухати и кото и наполняющая стены непринужденной праздничной атмосферой. Сегодня сегун собрал у себя у всех самых знатных представителей государства в честь празднования дня осеннего равноденствия – в этом году совпавшего с сезоном сбора последнего урожая. Во дворце присутствовали наместники самых разных мастей: от князей до достопочтенных лордов. Но многие из этих самых лордов в этот день выполняли свою стандартную воинскую задачу: охраняли ранее упомянутых князей. Здесь же сегодня был и князь Тагаема в сопровождении нескольких самураев, среди которых присутствовал и Ханзо. После того, как господин возвысил его в воинском звании, молодой воин сопровождал его почти повсеместно. Великая, как говорят в народе, честь, признак высшей степени доверия. На деле – просто слепая уверенность в преданности и воинском мастерстве Хасаши, прежде никогда последним не замечаемая. Вместе с Ханзо на прием пришло несколько самых лучших и доверенных его воинов. Тех, в ком он не сомневался, и кому был готов доверить не только спину князя, но и свою собственную, если придется. Они все находились недалеко от Тагаемы и разделились по небольшим группам в двое человек, чтобы не вызывать лишних подозрений у дворцовой охраны и не давать им лишнего повода заподозревать их в каком-нибудь заговоре против Императора. Увы и ах – издержки времени и бесконечных междоусобных войн внутри страны. С начала приема прошло уже около пары часов, и все это время Ханзо даже не прикоснулся к предлагаемому слугами вину и особо не притрагивался к еде: во время службы, даже в столь неформальной, казалось бы, обстановке, расслабиться ему не удавалось. Годы, проведенные на войне, сформировали в командующем тотальное недоверие к окружающим и порой даже чрезмерную параноидальную бдительность. Чувство опасности движется с ним нога в ногу вот уже не первый год, и кроме как дома ему не удавалось о нем позабыть ни на единую секунду. Тем более, что сегодня, помимо знати, среди гостей Ханзо видел нескольких наемников. Те даже не пытались скрыть свои лица и терлись около солдат – по всей видимости, наняты они были непосредственно сегуном в качестве подстраховки. Но самое интересное и подозрительное крылось даже не в их присутствии в целом, а в том, КЕМ были эти наемники, и КТО из них был сегодня здесь. Хасаши помнил эти цвета: синий и черный. В свое время Лин Куэй покушались на жизнь его господина и пару раз на его собственную во время последней войны с княжеством Хсу Со. И Ханзо очень хорошо помнил льдисто-голубые глаза синоби, что однажды на его глазах заморозил человека. Весь вечер взгляд Ханзо то и дело блуждал от старика в сине-черных одеяниях к человеку с льдисто-голубыми глазами. Они вели себя свободно и не выражали своим видом угрозы, но эту угрозу генерал ощущал чисто подсознательно, кожей. В какой-то момент подвисшего японца отвлекло касание чьей-то руки по плечу и юношеский голос за спиной. - Ханзо? – Голос принадлежал парнишке, одному из самураев, взятых сегодня на прием. Племяннику его товарища по оружию. Ханзо словно бы вместе с ударом тока включился в реальность и тут же повернул черноволосую голову на оклик. Его флегмотный, омраченный взгляд стал чуть легче и заинтересованнее. - Все нормально? – спросил юноша, с настороженным подозрением выгибая одну бровь. - Да, - совершенно спокойно ответил генерал. – Как ты думаешь, ради кого они тут? Последовал кивок в сторону длинной старческой фигуры, стоящей подле какого-то имперского советника. Юноша проследил за этим и поднял оливковые глаза в указанном направлении. - Я задаюсь этим вопросом еще с самого начала этого приема, - хмуро ответил он. – У Императора много солдат. Едва ли ему пригодятся ниндзя, тем более из Китая. Если только… Если только они здесь не с целью кого-то тихо порешать. Мы-то с ними сталкивались, а вот насчет других… Сложно сказать. Обычно «жертвы» клана не выживают. - Ты заставляешь меня думать о том, о чем я думать до этого момента не хотел, Акано, - медленно и тихо проговаривает Ханзо, кисло подморщивая губы. - Слушайте, мне кажется, тут не только Лин Куэй, - еще тише добавил юноша, после чего чуть указал свободной рукой в другую сторону. Ханзо перевел внимание в другую сторону. Рука Акано показывала на того самого человека с голубыми глазами, стоявшего рядом с… Еще одним стариком. Низким, совсем неприметным, одетым очень просто и без каких-либо заморочек. Казалось бы, что в нем могло быть подозрительного? Совершенно ничего, если бы острое зрение Ханзо не уловило бы его профиль – до боли знакомый, ни с чем не спутываемый. На миг его веки округлились, вырисовывая на лице нескрываемое удивление и что-то еще, на первый взгляд совершенно неопределенное. Что-то, что обычно испытывают, увидев кого-то дорогого, но не появляющегося по меньшей мере несколько лет. - Я его знаю, - спешно пробормотал генерал и, украдкой коснувшись рукой плеча юноши, мол, я сейчас вернусь, двинулся в сторону говорящих. По мере приближения шаг Ханзо становился быстрее и жестче. Казалось – вот-вот, и он перейдет на бег, но нет. Старик заметил его первым. На его узком, морщинистом лице не отразилось совершенно ничего. Визуально ничего. Лишь глаза заблестели как-то иначе. Вместе со стариком обернулся и его нынешний собеседник, уловив смену фокуса первого. - …спасибо, - донеслось до слуха Ханзо, - мастер Би-Хан за столь содержательную беседу, но я буду вынужден Вам отказать. Полагаю, на этом у вас все? - Как жаль, мастер Хасаши, - с небольшой заминкой отвечает человек с голубыми глазами, не сразу отводя взгляд от приближающегося самурая. Он помнил его. Знал, кто это, - Все. Не буду больше отнимать у Вас Ваше время. Надеюсь, Вы обдумаете мои слова и в дальнейшем выскажете другой ответ. - Вряд ли, - старик ответил Би-Хану простым, уважительным кивком. Би-Хан, в свою очередь, сделал тоже самое, после чего – начал отходить прочь. И лишь после этого все внимание его собеседника переключилось на Ханзо, как раз уже остановившегося совсем рядом. Старик окинул его долгим, изучающим взглядом и по прошествии нескольких секунд, кажется, позволил себе более видимо улыбнуться. Сколько Ханзо помнил его – он никогда не проявлял открытых эмоций. Всегда показывал все полутонами, чтобы сохранить внешнее обманчивое хладнокровие. - Здравствуй, сын, - вроде бы бесцветно, но ощутимо тепло поздоровался старик. Он поднял обе руки, поднося их к свободной, не сжимающей шлем руке генерала и взял ее в ладони в своеобразном рукопожатии. - Отец, - Ханзо поздоровался так же дежурно-учтиво, парируя в ответ на, как ему показалось, безразличие. Парировал сквозь рвущуюся наружу, полную немого шока радость от самого факта встречи с человеком, которого он не видел с момента, как был отдан на обучение. Меньше всего Ханзо ожидал увидеть его именно здесь и сейчас. – Что Вы… - Ты так вырос, - будто бы ничего не слыша продолжает старик, все еще не отрывая глаз от сына. Он смотрит внимательно, туманно-завороженно. Так, как обычно смотрят люди, увидившие что-то, чего они очень хотели, но никогда не ожидали увидеть именно на данный момент. Взгляд переплывает на лицо. – Возмужал. Возвысился. Я знаю, что значит цвет этих доспехов. Скажи, Ханзо, ты уже служишь Императору? - Князю, - сразу же поправил Ханзо. Перебивание неозвученного вопроса и столь прямой вопрос осушают речь генерала, заставляют его свести брови на переносице. – Князю, к которому Вы меня отдали. - Но, как погляжу, весьма успешно, - теперь губы старика растягиваются в уже более видимой улыбке. Вроде бы все еще очень теплой, но такой… Сожалеющей. Сожалеющей и натянутой. – Я рад видеть тебя, Ханзо. - И я Вас, отец, - воин видит это скрытое напряжение. Возможно, даже слишком хорошо, нежели мог бы. Ханзо чувствует, как его распирает изнутри от желания поговорить с ним и восполнить потерянные годы, проведенные вдали от дома. Услышать какое-то одобрение хоть сейчас, если то вообще было возможно. Ведь именно его отец хотел, чтобы он стал самураем. Хотел, чтобы Ханзо жил иначе, жил достойно и наотрез отказывался даже думать о перспективе того, чтобы его ребенок продолжал его дело и вступал в клан Ширай-Рю. – Что Вы делаете тут? Вопрос, наконец, звучит полно. Полно, но как-то растерянно. Старик в ответ разводит руками. - Меня пригласил сегун. Сам знаешь, наш клан оказывает ему ус… - Я понял, - оборвал отца Ханзо. – И сейчас ты тоже «работаешь»? Старик поджимает губы и отрицательно качает головой. Даже если это и так – он никогда ничего не скажет. Будет молчать, увиливать, придумает с десяток тысяч оправданий и необыкновенных историй. Шпионы красноречивы в своей задаче укрыть истинность намерений. - Нет. По крайней мере на этот раз нет, - таки отвечает старый мастер. – Поведай мне о себе. Как твоя жизнь? Я хочу знать все. Ханзо смотрит на отца остро, по-коршунски внимательно. И сначала молчит, опешив от внезапного вопроса и от того, что даже и не знает, с чего ему начать. Рассказать про двадцать с лишним лет жизни очень непросто. К тому же, жизнь Ханзо давно гуляет на слуху – его военные заслуги и громкое прозвище уже не раз мелькало среди деревенских вплоть до столицы. - Ты скоро станешь дедом, - первое, о чем после долгой паузы проговаривает генерал, невольно улыбаясь в усы. Пожалуй, это самое важное. Ничто не доставит старому человеку больше радости, чем новость о продолжении его рода.

…

Над головами закружилась стая голодных черных воронов, крыльями рассекая воздушное пространство над вымоченном от дождя и грязи поле, окруженном редкими деревьями и устьем реки. Ни ветер, ни гром, только нескончаемый, холодный ливень наполнял уши Ханзо своим шумом, смывая с него кровь собственных товарищей. Бывших товарищей. Лицо без шлема и маски – открытое, пыльное, облепленное мокрыми волосами, было поднято к небу. Ханзо стоял и не двигался, просто ловя на себя капли и редкий мелкий град. Вода текла по его доспехам, мечу и коже, унося с собой весь гнев, сомнения и прочие чувства, еще парой часов ранее кричащие о необходимости выполнить поступивший от господина приказ. Сейчас от всего этого не осталось совершенно ничего. Только… Та самая пустота, которая разрослась и заполнила собой душу Хасаши еще после того, как он впервые кого-то убил. Где-то у ног лежала голова князя Тагаемы. Лежала, утопая в дерьме и лужах, отдельно от такого же выпачканного потрепанного тела неподалеку от Ханзо. Когда-то давно, почти двенадцать лет назад, ныне покойный Хироши спросил Ханзо о том, как бы он поступил, если бы ему пришлось выбирать между верностью и честью. Ведь Бусидо требует от самурая и верности, и благородства. Тогда Ханзо сперва испугался, а после ответил, что сделал бы все, чтобы сохранить свою честь, и при этом не посметь ослушаться своего господина. И вполне успешно следовал этой истине до самого конца, пока одним днем им не поступил приказ о сожжении одной из деревень, прилегающих к владениям Тагаемы. Война лишила многие семьи сыновей и мужей. Многие перестали управляться с хозяйством, перестали платить дань. Князя это разозлило, и он пожелал в назидание преподать урок всем подданным путем истребления слабого звена. И когда Ханзо попытался предложить Тагаеме более гуманный способ решения сложившейся проблемы – получил в ответ слова о том, что не ему – рабу, созданному служить – оспаривать его решения. И что жалея людей он никогда не сможет добиться успеха в своей военной карьере. Тагаема сказал, что кодекс – это просто бесполезная философия, которая расходится с реальностью. И Ханзо был с этим категорически не согласен, сослав свою беременную жену к отцу, а после подняв эту тему среди своих солдат. Философия – это единственное, что отделяет самураев от обычных наемников. Единственное, что ставит их на порядок выше. В жизни простых людей должны существовать те, смотря на кого они будут видеть оплот защиты, а не угрозы. В их жизни должны существовать те, на кого они захотят равняться, с кого захотят брать пример. Вот, для чего был создан их кодекс. И вот, что усердно пытался донести до Ханзо Хироши. И вот, какой ответ он хотел получить от него тогда, за столом. Воин, у которого есть принципы и четкое осознание того, что позорит его достоинство, должен поступать так, как следует, а не так как ему кто-то велит. Он должен бороться за свои идеалы, должен оберегать тех, кто бороться неспособен, и должен быть носителем справедливости. И только тогда этот воин сможет называться человеком. Хорошим и благородным человеком. - Ханзо! Ханзо поворачивается к подошедшему ближе Месейоши. Живому, почти совсем не раненому. - И что теперь будем делать? Как только до Императора дойдут вести о мятеже, нас всех повесят, как предателей. - Не повесят, - отрезал Ханзо. – Те, кто готов, могут совершить ритуальное самоубийство. Кто желает пожить еще – могут стать ронинами и податься в наемнический клан. - Наемнический клан… Это тот, что зовется Ширай Рю? – Месейоши сперва выгнул брови в легком удивлении, а потом… Махнул рукой. – Впрочем, так ли велика разница. Если ты еще планируешь пожить, я пойду за тобой хоть в огонь, хоть на плаху, хоть в омут. Многие, думаю, тоже. Ханзо отвесил товарищу благодарный, полупочтительный кивок головой. Пожить он еще планировал. Хоть наемничество уже давно стало для него чем-то грязным и совершенно не вязалось с теми идеалами, которые Хасаши перед собой выставил, однако теперь у него появилась семья и необходимость устроить их жизнь самым наилучшим образом. Пусть даже и путем убийства за деньги. - Оставьте свои доспехи здесь. Вряд ли они вам уже пригодятся, - бросил Ханзо, начиная демонстративно откреплять от рук ремни. Один за другим. До тех пор, пока тяжелый нагрудник и наплечники не остались рядом с мертвыми. И только после этого он забрался верхом в седло и, натянув поводья под оглушительное ржание вставшей на дыбы лошади, заговорил, обращаясь уже не к одному Месейоши, но ко всем: - Все, кто хочет идти за мной, может отправиться со мной в деревню синоби в северной части леса! Кто же не готов брать на себя тяжкий грех – имеют право здесь и сейчас…

…

Под копытами лошади то и дело всплескивались брызки грязи. Дорога, по которой Ханзо в последний раз ездил двадцать лет назад, ничуть не изменилась – только травой поросла, да протоптана была многими десятками проходивших по ней ног. Ронин смотрел в пустоту, пытаясь смириться и принять то, что сделал собственными руками, и принять факт того, что несмотря на благородство изначальной цели все равно совершил предательство, подвергнув гибели далеко не одного своего товарища. Тяготило ли это Хасаши? Доставляло ли душевный дискомфорт? Да, доставляло. И пусть простой народ теперь воспоет это восстание в песнях и стихах, обелив честное имя самураев, доказав, что они способны не только бездумно убивать, но и оберегать – Ханзо будет помнить кровь на своем меча и груди, а вместе с ней и кровь своего прежнего господина, павшего вместе со всеми, кто вызвался за ним идти. Ханзо ни слова не проронил за все время, проведенное в пути. А когда впереди показались первые очертания отцовской деревни – просто прибавил ход, ускоряя шаг коня и переходя из обычной поступи на торопливую рысь. И чем ближе были дома, тем больше мысли воина возвращались к ждущей его молодой жене. Беременной жене. Съехав с тропы на склон холма, ведущего к небольшой реке, подле которой расположился клан Ширай-Рю, Ханзо почувствовал прилив тягучей ностальгии. Все здесь было по-прежнему. Так же, как и в годы его детства. Те же деревья, тот же мост, те же огороды. Люди разве что другие. Те, с кем он играл до отбытия во дворец Тагаемы, уже давече выросли и завели свои собственные семьи. Появление ронинов вызвало переполох среди местных: те тут же повылезали из окон, вгрызаясь любопытными глазами во всадников. Кто-то где-то успел возмутиться, кто-то охнуть, а где-то даже прозвучало имя молодого Хасаши. Воины свернули лошадей в сторону небольшого деревянного храма, и за несколько метров от него остановились, начиная спешиваться. На ступенях, встречая гостей, стоял невысокий, худой старый человек в простом грязно-горчичном одеянии. У него была сухая, покрытая пигментными пятнами кожа, трапецевидные черты лица, седые, уже полысевшие на макушке волосы и глубокие, черные глаза, смотрящие на окружающих так же, как смотрел сам Ханзо. Кацумото Хасаши был практически зеркальным отражением своего сына, только более помятым временем и истерзанным возрастом. И сейчас его черные глаза были полны холодного осуждения. Такого, от которого становилось не по себе даже тем, кто не имел к нему ровно никакого отношения. Старый грандмастер завел за спину руки и спустился на землю, подходя ближе к Ханзо. - Когда ты сказал мне, что намерен сделать, я счел тебя безумцем. Сейчас же я смотрю и вижу, что ты не безумец, а безрассудный дурак, посмевший пойти против воли Императора. Что ты забыл здесь? Как посмел вернуться? - Решил, что единственно верным путем теперь будет путь наемничества, - сухо ответил отцу бывший молодой командующий, перекидывая поводья коня через его морду и подвязывая его к рядом стоящему дереву. – Я пришел сюда, чтобы перечеркнуть прежнюю жизнь и начать новую. - С чего ты решил, что я позволю тебе это сделать? Ты предатель. Ты предал Императора, князя Тагаему и мое доверие. - Весь твой клан, отец, состоит из предателей. Тех, кто предал самих себя, отринув смерть через священный ритуал. Кацумото побледнел, суживая веки до мелких щелок. Он был в бешенстве. - Ты мог стать генералом. Попасть в императорский дворец, Они-Ханзо. Ты имел все шансы стать легендой, обеспечить себе и жене достойную жизнь. Но вместо этого… - Вместо этого я выбрал свои принципы и честь, - отрезал Ханзо, переходя на более тихий и вкрадчивый тон. – Принципы, которые мне прививал ты и мой учитель. Возьми меня в свой клан. Ты знаешь, что я умелый боец и принесу тебе много денег. - Ни за что. - Я все равно не уйду. - Если не уйдешь – сильно об этом пожалеешь. - Я прошел три войны и одержал победу в мятеже. Как считаешь, пожалею ли? Кацумото слышал в словах сына вызов. Яркий и серьезный вызов. - Пожалеешь. - Нисколько. И вызов в его словах действительно был. Ханзо смотрел на старика неотрывно и не мигая. Как дикий зверь, в любой момент готовый отразить атаку. И Ханзо этим диким зверем был. Он был готов до последнего бороться за себя, свое место и свою идеалогию даже вопреки чужому мнению. Это его жизнь. Его выбор. Его право. И никто, даже родной отец, не посмеет его этого права и выбора лишить. - Пожалеешь, - эхом повторил Кацумото, - Я сделаю так, что ты сам отсюда уйдешь и на коленях отправишься молить прощения у сёгуна.

…

Солнце из-за верхушек деревьев плавной наступью покрывало собой крыши деревенских домов, предвещая наступление нового дня. По счету уже третьего, проведенного Ханзо среди клана Ширай-Рю. Здесь, как и в доме его прежнего даёме, вставали с рассветом и сразу выходили на тренировки и работу – кто «денежную», а кто по хозяйству. И среди всей этой массы конкретно Ханзо к наемнической работе еще не допускали. Да и к тренировкам с отцовской подачи тоже неохотно – старик был не менее упрям, чем сам воин, и тошнотворно принципиален, до сих пор считая из глубокой личной обиды за неосущественные мечты, словно имеет право решать его судьбу. На него и пришедших с ним товарищей до сих пор посматривали косо, но без презрения, как иногда казалось Ханзо, а с едва различимым, неприкрытым уважением. Невзирая на резкость грандмастера, многие члены клана не находили поступок молодого Хасаши ужасным. Для многих – тех, кто пришел из бедных крестьянских семей и в свое время так же страдал от гнета жадных князей - он был героическим. И Ханзо знал это. Он добивался этого. Но не ради личной славы, а ради того, чтобы дать людям поверить в то, что в их грязном и жестоком мире есть место справедливости. Для отца же это было сродни пощечине. Так рьяно не желающий видеть собственного сына убийцей, он был готов глотку ему перегрызть за втоптанные в грязь перспективы. Быть самураем почетнее, чем быть синоби. Только вот, Ханзо разочаровался в этих перспективах. Разочаровался еще тогда, когда впервые взял в руки плеть и ударил ею больного старика – отца его молодой жены - лишь за то, что он не сумел собрать достаточное количество риса. Кодекс, данный им, чтобы быть отличными от обычных бандитов, не имел никакого смысла, и тщетные попытки следовать ему в обход прямым приказам господина становились все бесполезнее и бесполезнее с каждым годом. Единственное, о чем поистине жалел сам Ханзо – так это о том, что не поднял это восстание раньше. О том, что слишком долго терпел, до последнего тлея надеждами на то, что ему удастся маневрировать между чужой алчностью и принципами Бусидо. Иногда за деньги убивать почетнее, чем носить выкрашенные в лазурь доспехи и генеральский шлем. И пусть он будет получать за кровь на руках чистое золото, коим сможет обеспечить Харуми и будущего ребенка, нежели до конца своих дней станет давиться лживым почетом и спасаться самообманом. - Хей, ронин! Из вороха размышлений Ханзо вырвал оклик, прозвучавший со стороны соседнего дома. До сего момента стоявший в огороде и пропалывающий чернозем для засевки, он обернулся и увидел фигуру одного из соклановцев. - Сборы уже начались, кидай все давай, и пошли! - Так рано? – резонно поинтересовался воин, бросая железные грабли рядом с грядкой. - Быстрее начнем, быстрее освободишься, шевели задницей, - ответил ему наемник и, не дожидаясь ответа, побрел в сторону тренировочной поляны. Ханзо кисло сжал губы. Сейчас ему, как никогда до этого ранее, начинало казаться, что грандмастер намеренно усложняет ему жизнь. Старый козел. Отряхнув руки о бока длинной льняной безрукавки, воин двинулся следом за товарищем, плавно переходя на легкий, рысцевой бег. И в очень скором времени добрался до нужной точки. На поляне уже стояло человек десять, не меньше. Большинство – те, кто пришел сюда вместе с ним. Остальная часть – прожженые ниндзя, коих старик привлекал к тренировкам для пущей жесткости и реалистичности. К слову, сегодня грандмастер тоже был тут. Ханзо узнал его по проплешине на макушке. - …сегодня мы продолжим осваивать смешанную борьбу и использование преимуществ окружения, - вещал он, украдкой глянув на подоспевшего воина. – Главная особенность синоби – умение сражаться в ограниченной среде при ограниченных возможностях с несколькими соперниками одновременно. Я знаю, что многие из вас были самураями, но, не сочтите за излишнюю грубость – ваша методика совершенно непрактична и твердолоба. Потому я хочу, чтобы вы отточили навык гибкости и находчивости. Взгляд бездонных, лисьих темно-карих глаз устремился на Ханзо. - Ты будешь первым. Айро, Мэсейоши, Такеши, - худощавая, покрытая пигментными пятнами рука указала на Хасаши. – Вперед. Остальные разошлись от центра к краю, сразу же освобождая место для тренировки. Ханзо бегло глазами окинул предполагаемых противников и сместился ближе к левой половине поляны. Они уже проходили через это. В первый день, во время показательной тренировки на выявление навыков, старик поставил против него этих троих и еще одного мужика – кажется, его звали Яо. И если в фехтовании ему удалось обойти их всех, то в рукопашном и без условных ограничений ему здорово намяли бока, разбив нижнюю губу и здорово придушив почти до потери сознания. У синоби не было понятия чести – они били толпой, били со спины, использовали самые гнусные и грязные приемы, руководстуясь принципом «бей, чтобы больше не встал». И ему, с малых лет приученному к другому укладу, учиться подобным вещам самому было непросто. К тому же, в его-то уже не самом юном возрасте. Краем глаза Ханзо уловил валяющуюся где-то в траве веревку. И, за неимением иных альтернатив, сразу же начал смещаться к ней, не спуская глаз с приближающихся соперников. Они начали распределяться так, чтобы взять Хасаши в кольцо и отрезать ему любые пути к отступлению или возможному сопротивлению, как гиены, загнавшие в угол добычу. Ноги сами срываются с места, делая два резких скачка и хватая веревку с земли. И сразу же, как только Ханзо это делает, на него нападают с двух сторон. От одного ему удается уклониться, второго – ухватить за руку и толкнуть под силой инерции вперед, но вот от третьего – увернуться не удается, и воин получает с локтя в поддых, а затем – с ноги под колено, тут же падая на пыльную землю. От повторного удара его спасает собственная реакция: Ханзо выносит вперед ногу, косым ударом подбивая лодыжку нападавшего и отправляя его носом в почву следом за собой, а после – откатываясь назад и сразу же вставая на ноги. Перед глазами все еще кружили мелкие цветные мушки от сковывающего брюшные мышцы болевого спазма, но воин их игнорировал, упрямо упираясь стопой в твердую поверхность и наспех скручивая конец веревки в узел. Крестьяне делали нечто подобное на его памяти. Брали земляную лопату, да привязывали к веревке, создавая тем подобие лезвия для дальнего боя. Впервые использующий нечто подобное, но осознающий, что иных вариантов у него нет – Ханзо с резкого движения раскручивает веревку и кидает ее в ноги второго соперника, тут же резко одергивая на себя и сразу же наступая на другого, намотом с другого конца перетягивая вынесенную для удара руку и выкручивая ее в противоположную сторону.

…

Из легких вырвался болезненный, сдавленный хрип. Тупой железный меч, используемый здешними наемниками в качестве тренировочного, ударил Ханзо под грудную клетку со всего размаху, выбивая из него всю душу. Он согнулся напополам, приседая на колени и упираясь одной рукой в холодную землю. Как в юношестве. Точь-в-точь. Выждав дежурные три секунды, воин сплевывает изо рта сгусток крови, скопившийся меж челюстей из-за разбитой в мясо губы, и через онемение в конечностях снова поднялся на ноги, упрямо сжимая в ладонях свое оружие. Отец не соврал, когда сказал, что сделает жизнь в клане невыносимой для своего сына. Ханзо изо дня в день пропадал на изнурительных тренировках, учась тому, что должны уметь наемники, чтобы нормально и достойно работать. Одного умения махать мечом, как оказалось, было мало. Знаний в стратегии тоже. Многие дрались в рукопашную, используя фактически все, что попадется им под руку, и вместе с тем были отлично сведущи в самых жестоких и сложных принципах маскировки. Чтобы жизнь Ханзо медом не казалась, Кацумото выгонял его ни свет ни заря на поле, выставляя против него по шесть-семь соперников разом. Ведь, как он вещал, «ты у нас великий Они, чудовище, о котором ходили слухи аж на западных островах Японии». А чудовиша должны быть поистине страшными. И уметь то, что не умеют другие. - Не устал еще? – поинтересовался у Ханзо крупный, мясистый мужик – один из соклановцев. Ханзо показалось, что в его словах была скрыта насмешка. А потому он мотнул головой и крутанул в руке клинок, снова занимая боевую стойку. - Ну как хочешь, - махнул рукой наемник и сразу же атаковал в лоб, отвлекая на себя внимание уже изрядно измотанного ронина. От его удара Ханзо ушел быстро и на пятый раз даже успел среагировать на атаки сзади прежде, чем его возьмут на удушающий. Третий и четвертый нападающие тоже быстро улетели через бедро носом вниз, а вот пятый… Пятый успел сделать подсечку, отправив Хасаши на лопатки. Больно ударившись затылком о землю Ханзо ненадолго потерял всякую ориентацию в пространстве. Перед глазами пошли красные круги, а в ушах встал мерзкий тупой звон. Теперь вставать уже не особо хотелось. Хоть и было нужно. - Ладно, хорош на сегодня. Ты молодец, кто бы чего ни говорил, - один из упавших неподалеку от Ханзо поднялся первее и протянул ему руку, чтобы помочь встать. Ронин в последний раз рвано выдохнул и, все так же молча, ухватился за ладонь наемника. - Тебе бы рукопашный подтянуть, - заметил третий напарник. – Дерешься на мечах ты отлично, но из-за того, что делаешь акцент только на нем – сильно теряешь в ловкости. Предлагаю забить пока на фехтование. Подтянем с тобой борьбу. - Только не прямо сейчас, ладно? – все же признаваясь в своей усталости просит Ханзо. – Еще одно падение на спину – и к жене вы понесете меня ногами вперед. Мужики всгоготнули. - Ладно, ладно. Тогда давай вечером с травами покукуем. Киро научит тебя готовить яды и целебные мази. В нашей работе это очень нужное умение. Ты с растениями как вообще? - Травоведение у нас в школе было. Во время военных походов лекарства приходилось делать из того, что находили. Гогот повторился. - Ну тогда хорошо. Идем.

…

- ТОЛЬКО НЕ ПО ГОЛОВЕ! В воздухе просвистела веревка с подвязанной к ней тупой деревянной тяпкой для огорода и врезалась в лоб одному из наемников, вынуждая того осесть задницей вниз. - Скорпион, дери тебя кони раком, так же и убить можно… Ханзо одернул на себя свое «оружие», небрежно наматывая его на локоть, и очень паршиво улыбнулся сопернику во все тридцать два зуба. - То есть меня, Асано, ты бить железкой по хребту можешь, а я тебя куском дерева по голове нет? С момента вступления Ханзо в клан Ширай-Рю прошел уже год. Может, чуть поменьше. Но за это время он успел не только освоиться, но и свыкнуться с новой жизнью. Через нежелание и брань Кацумото все же начал выпускать сына на полноценные задания, позволяя ему начинать оттачивать все то, чему его научили, и спустя n-ое количество синяков, неудач и шишек синоби сумел выработать какую-то свою особую тактику, основанную на чистейшей спонтанности и смекалке. Агрессия, воинское искусство, особая любовь к ядам и активное использование коротких ножей и веревок в скором времени закрепили за Ханзо новое прозвище: Скорпион. Скорпион тотчас стер вообще все, что когда-либо напоминало окружающим о некогда живущим под солнцем самурае Они, закрепив это имя исключительно в письменах. Сам Ханзо тоже уже успел обо всем забыть, сосредоточившись на новой работе, на новом быту и новорожденном сыне. Пожалуй, еще никогда ранее, как нынче, Хасаши не чувствовал себя таким счастливым и свободным. - Если б ты меня ударил железкой по хребтине, я бы не расстроился. А вот если ты мне мозги отшибешь – расстроюсь. И деньги зарабатывать не смогу. И вообще инвалидом останусь. - Да что ты. - Хасаши! Сзади раздался крик бегущего к наемникам молодого юноши. - Хасаши, тебя зовет грандмастер! Ханзо обреченно вздохнул, неторопливо стягивая с руки веревку и небрежно кидая ее вниз, после чего, более ничего не говоря, побежал в сторону храма, даже не спрашивая у парнишки, где ему искать отца. Пара минут, и синоби уже добирается до ступеней, легко забираясь по ним и исчезая во входной арке. По пути он притормаживает пару проходящих мимо мастеров, уточняет, где конкретно находится Кацумото, и без промедлений сворачивает в указанном направлении. И когда находит, замедляется окончательно, упираясь ладонями в колени и отвешивая старику чисто формальный уважительный поклон. - Звали? - Звал, - устало отвечает старый Хасаши, как обычно стоя в позе гордого орла у небольшой буддийской статуи. Ханзо подошел ближе, останавливаясь на дистанции метра в два. Нахмурился, пытаясь без вопросов понять, чего, собственно, хочет от него грандмастер. Увы и ах, отношения у них были слишком натянутые, чтобы относиться к любого рода беседам, как к чему-то неформальному. - Вчера мне снова приснился сон. Сон, в котором ты стоял около императорского трона, достойный и почти сияющий в ореоле честной славы. - Ты хотел поговорить со мной о своих снах и снова попытаться вызвать у меня вину за то, что я не оправдал твоих желаний и мечт? – сходу и резко спрашивает Ханзо, кривя губы. – Не получится. Я о сделанном все еще не жалею. - Дурак ты, Ханзо. - Я не хочу слушать обвинения и оскорбления. Давай сразу к делу. - К делу, так к делу, - ядовито заключил Кацумото, набирая полные легкие воздуха. – Я не молодею. И все чаще задумываюсь над тем, что пора выбрать себе преемника. Человека, который продолжил вести за собой мой клан и обеспечит ему достойное будущее. Ханзо промолчал, давая отцу возможность довести мысль до логического конца. - Сперва я думал о тебе. Ты мой сын, хороший лидер. Умеешь руководить и умеешь располагать к себе людей. Ханзо все еще молчал. - Но после я вспомнил о твоем поступке и передумал. И посчитал, что должен тебе об этом сказать во избежание последующих возмущений. Лицо молодого Хасаши вмиг помрачнело и охолодело. Но не от обиды. И даже не от злости. Оно помрачнело от неприязни. - Это все? - В каком смысле? - Я спрашиваю: это все, что ты хотел мне сказать? Кацумото, явно не ожидающий такого прямолинейного вопроса, немного растерялся. Но Ханзо этим незамедлительно воспользовался. - Не беспокойся, отец. Я не горю желанием становиться грандмастером. Пусть им станет тот, кому это будет действительно интересно. А меня устроит и моя нынешняя должность. Я могу идти? Старик сжал губы и, опустив глаза, согласно кивнул, мол, «да». С этим согласием Ханзо сделал крутой разворот в сторону дверей и поторопился покинуть храм.

…

Солнечные лучи, ударившие в обветренное, загоревшее лицо Скорпиона пригрели кожу приятным летним теплом. Где-то наверху пели птицы, свистел легкий ветер. Ханзо любил выходить на огород рано утром, когда все остальные либо спали, либо только-только просыпались. С момента появления Сатоши вся домашняя суета почти всецело и полностью легла на плечи синоби: он из принципа не захотел, чтобы его жена нагружала себя ненужными хлопотами вместо того, чтобы уделять время себе и ребенку. Кто-то скажет – глупость, кто-то назовет это странным, но самому Ханзо было глубочайше на это наплевать. Шел уже второй час, в ходе которого Скорпион перекопал почти все грядки, засадив их свежими семенами моркови и кабачков. Уже утомленный, вспотевший, как собака, и не видящий перед заплывшими глазами ничего кроме чернозема, воин закопал последнюю яму и с хрустом выгнул затекшую, как у столетнего деда, спину. После разговора с отцом прошла уже неделя. Но осадок почему-то все еще давал о себе знать. Чего он хотел этим доказать? Пытался унизить? Раз за разом, каждая их встреча превращалась в оскорбления или игру на струнах совести. Иногда Ханзо даже казалось, что отец просто не способен принять факт того, что у него может быть свое собственное мнение на какой-либо счет. - Ханзо! Ханзо закрывает глаза. Опять кому-то от него что-то нужно ни свет ни заря. - Ханзо, грандмастер умирает!

…

Погода сегодня не благоволила похоронам. Была излишне солнечной, пусть и прохладной из-за близости осени. Ханзо стоял около берега реки, наблюдая за тем, как лодка с телом его отца догорала где-то вдалеке небольшим ярким костром. На его лице не отражалось совершенно ничего. Ни печали. Ни облегчения. Ни злобы. Лишь пустота: глухая, черная и непроглядная. Сердце молодого воина не пропустило даже лишнего удара, в то время, как многие другие позволяли себе пролить на землю скупые редкие слезы или горестно вздохнуть, вспомнив, каким Кацумото Хасаши был прекрасным человеком. Ханзо же не знал его. А все, что видел, трудно было отнести к положительным качествам. Но жизнь иронична, чувства тоже – когда тот, кого мы за что-то презираем и не можем простить умирает, мы сразу начинаем думать о том, что вероятно были по отношению к этму человеку слишком жестоки. И Скорпион тоже об этом задумался. Задумался над тем, что мог и понимал отца. Понимал его гнев, разоварование и непринятие. И хоть все перечисленное никак не вязалось с понятием «приемлемо» - пришла пора это отпустить. Смириться. Забыть. Так же, как Ханзо когда-то отпустил Хироши и свою мать. Когда последние языки пламени потухли в водяной глади, синоби молча развернулся и поспешил удалиться. Делать ему здесь было больше нечего.

…

В голове еще стояли крики людей и топот множества копыт. Лязг стали. Вой ветра. Треск чужой плоти и огня, охватывающего деревенские дома. И самым, пожалуй, отвратительным во всей этой ужасной какафонии было то, что Ханзо не мог ни пошевелиться, ни произнести ни слова. Его сковало бессилием. Сковало темнотой. Сковало ужасной каленой болью, тянущей далеко-далеко на самое дно. А после эта боль сменилась болью обжигающей. Да такой, что словами сложно описать – все его тело будто бы окунули в котел с кипящей водой. Говорят, что люди Ад придумали. Придумали для того, чтобы заставить людей молиться. Но все это ложь. Люди Ад не придумали. И Богов они не выдумали. Многие там были. Многие горят там до сих пор. Ад это место, сплошь пропахшее кровью и серой. Сотканное из уродства, грехов и отчаяния. Не придуманное, и куда более ужасное, чем то, что изображают на картинах художники и рассказывют поэты, мулы и монахи, вещая о его кошмарах в своих проповедях. Все грешники попадают в Ад после смерти. И для Ханзо, несущего на своих плечах грехи убийства и предательства, Ад был единственным из всех возможных исходов после смерти. Его удел – чувствовать вечную боль физическую и душевную и не чувствовать течения хода времени. Будут миновать годы, десятки лет и столетия – но ничего более не поменяется. Он вечно будет слышать крики умирающих воинов на поле боя. Вечно будет слушать крики своих соклановцев, вырезаемых убийцами из китайского клана. И вечно будет смотреть в голубые глаза колдуна, лишившего его жены, малолетнего сына и жизни. - …ialpon trian oilas en ialpor, aboapri soyga teloch Shinnok [1]… - Слова магического заклинания звучали в ушах, как гул ветра, обволакивая нагую, вымазанную в собственной крови бледную кожу. Мышцы трещали. Кости ломило. Вокруг горел какой-то яркий зеленоватый свет. А еще, кажется, на теле мертвецаа что-то вырезали. Вырезали заживо. - …ofecufa, mea cnoquod, ofecufa, od ednas dooain Siatris! [2] S… I... A... T… R... I... S… S… I... A... T… R... I... S… S… I... A... T… R... I... S… [1] – «Гореть будешь огнем ненависти, служить во имя повелителя смерти Шиннока» [2] – «Восстань, мой раб, восстани и носи отныне имя Скорпион!»