Gentle Monster

Чонгук ненавидит похороны. Для него церемония превращается в пытку, принуждая к лицемерному общению с людьми, в родстве с которыми он глубоко сомневается. Ещё он терпеть не может хризантемы. Они напоминают ему дешёвую креповую бумагу, скомканную неумелыми руками детсадовцев, отчего он мысленно радуется, наблюдая за тем, как гниющие лепестки оставляют уродливые разводы на гранитной плите. Глаза приковываются к мраморному надгробию, возвышающемуся над горкой разлагающихся цветов, — смотритель кладбища явно обходил эту могилу стороной. Чонгук шумно тянет воздух и, пополнив лёгкие сосновым ароматом вперемешку с резким запахом преющих растений, задерживается на поросшей мхом гравировке даты смерти: дюжина месяцев показалась целой вечностью. Он невольно хмурится, искажая лицо в вымученной гримасе. — Ты тут, — позади раздаётся пугающе знакомый голос. Чонгук обернулся и вперился немигающим взглядом в застывшую поодаль фигуру. — Почему ты так на меня смотришь? — парень изгибает бровь в недоумении. — Будто призрака увидел! — тот, заливаясь звонким смехом, направляется в сторону оцепеневшего друга. — Тэхён… — одними губами произносит Чонгук. — Это правда ты? — он чуть прищуривается и подаётся вперёд, пытаясь рассмотреть приближающийся силуэт. — Ты давно не приходил сюда, — без упрёка вспоминает Тэхён и, поравнявшись с нежданным гостем, аналогично изучает неухоженное место захоронения. — Почти год, — сожалеюще отзывается Чонгук. — Обстоятельства не позволяли. — Я знал, что найду тебя здесь, — он слабо улыбается, принимая оправдания. Тэхён не изменился. На нём всё такой же до неприличия выглаженный брючный костюм. Бежевый. Очередной: Чонгук потерял счёт сразу, как только увидел два пиджака, отличающихся лишь на полутон. Тэхён тогда не на шутку разозлился, — чёртов модник всё пытался убедить, что цвет слоновой кости и миндальный это кардинально разные оттенки. А Чонгук внимательно слушал. Следил за каждым жестом, каждой дрогнувшей ресничкой, обрамляющей редкий разрез глаз, в которых он беспомощно тонул, добровольно отдаваясь декомпрессии, как патологический мазохист. Но костюм определённо его раздражает. Хотя бы потому, что именно этот образ ноет в подсознании, вырисовывая детали их последнего вечера вместе. И пусть на брюках ярко выраженные стрелки, а лацканы ужасно ровные, что-то навевает необъяснимую тоску. Взгляд спустился ниже, подмечая рваный вертикальный порез на рубашке в области груди. Тэхён, вроде как, не был приверженцем нетрадиционной моды, но даже Чонгук согласится, что подобный элемент не добавляет внешнему виду опрятности. Тэхён слишком ленив, чтобы сорваться в ателье из-за такой мелочи, и весьма неопытен, чтобы справиться с деликатной проблемой сам. Помощь друга пригодилась бы, но телефон Чонгука вот уже год предательски молчит. Должно быть, Тэхён не захотел звонить. — Я скучаю по нему, — Чонгук разглядывает углублённые буквы, которые складываются в полное имя усопшего и, сморгнув подступившие слёзы, через силу выдавливает: — Очень скучаю. — Я тоже, — беззвучно выдыхает Тэхён, мысленно жмурясь от боли в голосе оплакивающего. Чонгук склоняет голову вбок, визуально пробегаясь по давно забытому профилю, — ещё немного и он точно скажет ему избавиться от ненавистной составляющей гардероба. И почему только Тэхён предпочитает хранить такие воспоминания? Должно быть, такой же мазохист. — Не хочешь пройтись? — вдруг выпаливает Чонгук. — Прогулки по кладбищу, — мечтательно вздыхает тот, прикрывая веки. — Ты всегда был у меня романтиком, — усмехается Тэхён и легко хлопает инициатора по плечу. — Кто, если не я, — он подхватил сарказм и, неуклюже развернувшись на пятках, двинулся по кем-то заботливо вытоптанной дорожке. Пустынную местность разбавляют редкие посетители, похожие скорее на обезличенные фигурки, чем на людей. Каждый одаривает Чонгука откровенно рассматривающим взглядом, стоит им поравняться на одном из порогов неприметной тропинки. Чонгук лишь по-доброму улыбается в ответ, наблюдая, как те, смущённые его реакцией, отворачиваются и активно обсуждают увиденное со своими спутниками. Должно быть, Чонгук такой же чёртов модник, раз привлекает больше внимания, чем Тэхён. — Почему они так смотрят на меня? — искренне не понимает Чонгук. — Даже не знаю, — наигранно тянет Тэхён. — Наверное потому, что ты вырядился во всё белое? — заключил он, оценив слишком броскую одежду компаньона, выделявшуюся из монохромной палитры. — Выбирать не приходилось, — пожимает тот плечами. — С размером, правда, не угадал. Уж больно жмёт, — Чонгук укоризненно качает головой и, насильно выпрямляясь в спине, старается ослабить ткань на рукавах. — Тебе идёт этот цвет, — грустно усмехается Тэхён. — Ты говорил так про каждый цвет, — Чонгук, цокнув языком, закатывает глаза. Год разлуки забрал слишком много. И дело вовсе не во времени и лестных речах об упущенных возможностях и несказанных словах: тройка сотен дней превратила жизнь Чонгука в бесцельное существование, размывая границы суток и заставляя лицезреть непривлекательную реальность. Реальность, которая всё чаще напоминала ему кошмарный сон. — Ты изменился, — коротко бросает Тэхён, вырывая Чонгука из размышлений. — Выглядишь не очень, — беззлобно подметил тот. — Я почти не сплю. Мысли покоя не дают, — угрюмо произносит Чонгук, смотря себе под ноги и перекатывая носком зерно щебня. — Врачи прописали снотворные, — он на секунду замолкает, пристально следя за повторяющимися движениями несчастного камешка. — Название ещё такое, что никак не запомню. — Помогает? — любопытствует Тэхён. — Как видишь, — Чонгук поворачивается и, оттягивая двумя пальцами исиння-чёрную кожу вокруг глаз, нервно хмыкает: — Не очень. От прежнего Чонгука мало что осталось, но сарказму он никогда не изменял. Его лицо заметно осунулось, выделив острые скуловые кости, так и норовящие проколоть наружный покров, а улыбка, которую он принудительно давил на комплименты, ломалась от судорожно подрагивающих уголков губ. Взгляд потускнел, теряясь в свинцовых впадинах вместо глазниц, и сколько бы Тэхён ни всматривался, сколько бы ни пытался пробиться сквозь пелену безразличия, застлавшую когда-то горящие глаза, он находил одну лишь пустоту, отрешённость и неозвученные претензии к несправедливой жизни. Солнце отбрасывает временные тени от нависающих хвойных веток, но зрачки Чонгука, упорно нереагирующие на смену освещения, понемногу вытягиваются, трансформируясь в вертикальную веретенообразную щель, похожую на кошачью зеницу. — Какие снотворные тебе прописали? — с беспокойством в голосе интересуется Тэхён. — Как-то на «K» начинается. Кл… — затруднённо выговаривает Чонгук. — Кло… — Клозапин? — нехотя предполагает Тэхён. — Вот! Точно! — оживился Чонгук, издав звонкий щелчок пальцами. — Ты у нас фармацевтом заделался что ли? — Нет, — холодно, словно разочаровавшись ответом, отрезает Тэхён. Тишину нарушают неспешные шаги и хруст гравия под ногами. Лесной ландшафт постепенно переходит в степной, а за пределами готических ограждений кладбища и вовсе сменяется равниной, поросшей травянистой растительностью. Издалека доносятся звуки прибоя, что скрывается за каменным утёсом и служит местом слияния двух стихий. Морская влага оседает на коже невесомой испариной, восстанавливая забранные безмерным одиночеством жизненные соки. Чонгук подставляет лицо под обволакивающий поток, позволяя ветру трепать пряди спадающей на лоб чёлки. — Тут красиво, — протягивает на выдохе Тэхён и, запустив руки в карманы, по примеру Чонгука останавливается возле самого обрыва. — Иногда, — неуверенно начинает тот, — мне хочется поддаться этому искушению, — Тэхён вскидывает брови в немом вопросе. — Искушению прыгнуть, — поясняет Чонгук, кивнув на зовущую неизвестностью пропасть. — Тогда я бы навсегда перестал чувствовать. — А что ты чувствуешь? — В том-то и дело, — он прикрывает веки и глубоко вдыхает пропитанный солью воздух, — что я ничего не чувствую, — Чонгук косится на внимательно слушающего собеседника и, чуть помедлив, признаётся. — Я перестал чувствовать с тех пор, как… Как мы… — он осекается и второпях начинает подбирать грамотную формулировку. — Я не думал, что мы так скоро расстанемся, — парирует тот, не найдя правильных слов. — Чонгук… — Я скучаю по тебе, — быстро сдаётся он. — Мне тебя очень не хватает. — Но я же сейчас с тобой, — тепло улыбается Тэхён. — Не это ли важно? — в ответ Чонгук лишь слабо дёргает уголком рта, не выдержав пронзительных глаз напротив, отворачивается и устремляет взгляд вдаль. Сознание вырисовывает воспоминания, подкрепляя мелькающую киноплёнку фантомным трепетом внутри: лёгкое волнение, что он испытывал перед встречами, сбившееся в поцелуях дыхание, приятную дрожь от проведённых вместе ночей. Губы, срывающие низкие стоны в полумраке их спальни, руки, обжигающие чувственными прикосновениями, нежная шея, в которой он топил заглушённые стиснутыми зубами крики и тонкие пальцы Тэхёна, по-хозяйски изучающие каждый дюйм его тела. Тогда Чонгук сгорал дотла, и если бы самосожжение не было смертным грехом, то он, не раздумывая, предавал бы себя огню изо дня в день. Тэхён был его отрезвляющим помутнением, самой болезненной анестезией и всеми возможными оксюморонами, словарный запас для которых пришлось бы черпать из бесчисленных литературных произведений. Их любовь была кристально чистой, — настолько, что в мире ещё не нашлось химика, способного создать такой истинный раствор. Она была без изъянов, приближённая к идеалу — предмет зависти заядлых перфекционистов. Любовь, от которой было так хорошо, что плохо. — Мы были чертовски счастливы, — горько усмехается Чонгук, прерывая затянувшееся молчание. — Что с нами стало? Он соврёт, если скажет, что надеялся на ответ. Соврёт вдвойне, если признает, что в нём теплится надежда вернуть или хотя бы наладить отношения. После случившегося ему сложно смотреть в эти бездонные глаза, переливающиеся в спектре противоречий — благодарности или скорби, принятии или отрицании, смирении или застывшей обиды, причину которой они оба не успели обсудить. — Я до сих пор не попросил у тебя прощения, — Чонгук решается развеять недосказанность годовой давности. — За что? — удивлённо переспрашивает Тэхён. — За тот вечер. — Я не злюсь на тебя, — спешит разуверить Тэхён. — И никогда не злился. Послушай, — мягче обращается он, разворачиваясь. — В том, что произошло, твоей вины нет. Я не хочу, чтобы ты жил с этим чувством и… — Я был за рулём, — моментом обрывает его Чонгук. — Я не справился с управлением. Из-за меня мы попали в аварию. — Это был несчастный случай, — не отступает Тэхён. Июнь прошлого года. Тёплый летний вечер. Сплетённые руки на подлокотнике Jaguar R-Dynamic. Чонгук тогда гордо вырулил из автосалона, вжимая педаль новенького купе до упора и уносясь к привычному месту встречи, чтобы, забрав по пути с работы Тэхёна, устроить совместный тест-драйв по ночному городу. Стрелка спидометра стремительно миновала показания с шагом двадцать километров в час. Отметка за отметкой, чёрточка за чёрточкой, скорость неумолимо близилась к трёхзначным числам, первая цифра которых редко была «1». Временами и вовсе колебалась между «2». Впереди — магистраль, манящая свободой и бескрайними просторами, разметка, сливающаяся в сплошные белые линии, гул мотора, отдающий размеренной вибрацией и аромат кожаной обивки, смешанный с любимым одеколоном. Впереди — молодость, беззаконие, подпитанное кровью, пульсирующей в висках и разносящей по венам адреналин с диким рвением к запретному. Впереди — вся жизнь. Взгляд с размытых очертаний окрестностей переместился на хаотично раскиданные по лобовому стеклу капли дождя. Асфальт мерцал глянцем и, отражая направленный пучок света от фар, косвенно намекал на посредственное сцепление с поверхностью. Далеко позади остались рутинные заботы, будничная суета, и у Чонгука не было ни малейшего желания оглядываться. Дофамин, впрыскиваемый своеобразными форсунками так же, как и топливо под капотом во впускной коллектор, разрывал все нити с реальностью. С реальностью, единственной связующей с которой был Тэхён. Чонгук продолжал гнать, крепче сжимая его ладонь, пока не ощутил, что руль под пальцами бесконтрольно рыскает и не задерживается в прямом положении. Он отпустил руку пассажира и, сдерживая прокатившийся по спине холодный пот, постарался выровнять машину, которую с увеличивающейся амплитудой заносило и кидало из стороны в сторону. Когда переднее колесо коснулось обочины, из-за внезапной смены сопротивления грунтов их несколько раз развернуло и корпус несильно задел барьерное ограждение полос. Удар пришёлся в левое крыло, но даже лёгкого касания на высокой скорости хватило, чтобы автомобиль взмыл в воздух, а затем приземлился на крышу и проскользил ещё пару десятков метров колёсами вверх. Дальше всё было, как в тумане: скрежет металла, яркие искры, повторяющие извилины на дороге от жжёной резины, боль от давящего натяжением ремня безопасности и звук битого стекла, разбросанного мелкими кристалликами в небольшом радиусе от перевёрнутого кузова. Шок и расфокусированное зрение не давали Чонгуку полностью осознать случившееся. Стоило ему разглядеть в полутьме блестящую на виске кровь, как он тут же отстегнулся и, уперевшись руками в обшивку, бесформенно рухнул на потолок. Он принялся судорожно шарить вокруг Тэхёна, приговария «Сейчас, держись!», но вдруг застыл и вперился неверящим взглядом в торчащий из груди осколок и растекающееся возле его основания алое пятно. — Из-за меня ты оказался в больнице! — почти срывается Чонгук, прокручивая в голове щемящие сердце воспоминания. — Тебе досталось так же, как и мне, — всё уклоняется тот. Очнулся Чонгук через пару часов. Последнее, что он помнит, это красно-синие блики и вой приближающейся сирены. Ещё помнит слёзные мольбы оказать помощь в первую очередь Тэхёну. Потом только режущий глаза свет от белизны интерьера, который Чонгуку сначала показался загробным миром. На его крики сбежались все медсёстры, а он отчаянно, не жалея голосовых связок, звал Тэхёна. Сотрудники заверили, что тот находится под пристальным наблюдением. На все вопросы о тяжести травм и стабильности состояния они также отмахивались тактичным «Вам надо отдыхать». Неведение сводило его с ума. Вопреки наставлениям персонала, Чонгук, используя штатив для капельницы в качестве опоры и попутно проклиная медицинскую этику, доковылял до соседней палаты. — Я так испугался, — дрожащим голосом хрипит Чонгук. — Боялся, что ты не придёшь в себя… Что больше не увижу, не прикоснусь, не… — лепетал он без умолку. Тогда Чонгук буквально жил у Тэхёна на койке и только в случае крайней необходимости, — при ежедневном обходе главного врача, — успевал проскользнуть к себе в палату. По возвращению он часами смотрел на безмятежного Тэхёна, скрываемого больничным одеялом, внимательно следил за мерно вздымающейся грудью, фарфоровой кожей, изящество которой портили редкие ссадины и гипнотизировал, чтобы те хоть едва заметно трепыхнулись, взглядом ресницы. Борясь с окутывающим сном, он разрешал себе на мгновение прикрыть веки, наслаждаясь, как ненормальный, короткими сигналами аппарата жизнеобеспечения и молясь не услышать длительный писк. — Я помню, как ты всё время про меня расспрашивал, — треснуто говорит Тэхён, силясь не смотреть на погрязшего в чувстве вины Чонгука. — Мне кажется, ты спросил тогда каждого в больнице. — Спустя пару дней со мной всё-таки заговорили. Я был непреклонен, — хвалит Чонгук собственную настойчивость. — Врач сказал, что осколок попал в левое лёгкое. Хирург провёл частичную резекцию повреждённых тканей, — он опускает взгляд на свисающие лоскутки бежевой рубашки. — Сказал ещё, что ты быстро пойдёшь на поправку. — Чонгук… — Мне даже представить страшно… А если бы тебя госпитализировали позже? — злится тот, игнорируя обращение. — Что было бы?! — Чонгук, — громче повторяет Тэхён. — Моя жизнь потеряла бы смысл! — не унимается он, желая рассказать всё, что не успел. Открыться так, как никогда. Признаться в том, в чём не смог. — Я бы… — Чонгук! — рявкнул от безысходности Тэхён, но сразу же, завидев испуганные глаза, виновато свёл брови к переносице. — Меня там не было, — уже спокойнее продолжает он. — Где не было? — Меня… — он кусает изнутри губу и долго собирается с мыслями. — Я не покидал реанимационное отделение. — О чём ты говоришь?! — восклицает Чонгук и лихорадочно, в полном отрицании, мотает головой. — Я приходил к тебе, сидел и рассказывал про все наши… — В той палате никого не было, — набрался храбрости Тэхён. — Врачи ждали твоего полного восстановления, прежде чем… Чем… — Прежде чем что? — сердито чеканит Чонгук, заглядывая в лицо упорно избегающего зрительного контакта Тэхёна. — Прежде чем сказать, — парирует тот. — Что сказать?! Чонгук отчётливо помнит свои несанкционированные вторжения к соседу по несчастью. Если постарается, то даже сможет по минутам расписать каждый визит, позу в которой сидел, интонацию и чуть ли не слово в слово пересказать все занимательные истории, что служили единственным развлечением для безмолвного пациента. — Хорошо, — наигранно соглашается Чонгук. — К кому я тогда приходил? — Ни к кому, — нерешительно отзывается Тэхён. — Ты часами сидел в пустой палате и разговаривал. — И врачи просто смотрели, как я прогуливаюсь по коридорам? В больничной пижаме и с капельницей наперевес? — истерично хихикает Чонгук. — Не смеши меня! — Ты всё выдумал, — отсекает Тэхён и замечает, как натянутая улыбка с лица Чонгука понемногу спадает. — Ты отделался парой ушибов. Тебя выписали почти сразу, но… — Но что? — перебивает он и, слегка вытаращив глаза, обезумевше косится на друга. — Ты отказался уходить без меня. Сказал, что сначала должен убедиться, что я в порядке, — надломленно произносит Тэхён, опуская голову. — Но меня там никогда не было. — Какого чёрта ты несёшь?! — возмущённо огрызается Чонгук. — Я тебя не выдумал! — Врачи сообщили тебе через пару дней. Твоя психика… Не выдержала, — неуверенно завершает Тэхён и молчит ещё несколько мучительных секунд. — Из-за пережитого шока у тебя были нарушены жизненно важные функции нервной системы, что привело к развитию психического расстройства. Поэтому они позволили тебе некоторое время провести в больнице, пока твоё состояние не стабилизируется. — А, — коротко выдыхает Чонгук, чуть успокаиваясь и переваривая услышанное. — То есть, вместо того, чтобы обрадоваться нашей встрече, ты обвиняешь меня в сумасшествии? — яростно цедит он. — Вот уж не думал, что ты настолько изменился. Ответная реакция его изрядно злит. После года разлуки Тэхён не просто изменился, — на смену эмпатии и нравственным идеалам пришёл заимствованный у Чонгука сарказм, которым он умело пользуется в отместку за совершённую ошибку. Тэхён не даёт извиниться, раскаяться, Чонгук его больше не чувствует. Перед ним стоит безликая фигура когда-то родного человека. Видимо, Тэхён так и не смог его простить. Он лжёт, что скучает. Врёт, что Чонгук не виноват. Обманывает, что не покидал отделение реанимации. Чонгук поражался его аморальной фантазии и умению превратить долгожданную встречу в дешёвый спектакль с кульминацией в виде помутневшего рассудка главного актёра. Он не надеялся, что Тэхён забудет о случившемся и всё станет, как раньше, — слащавые концовки только в таких же малобюджетных фильмах. Однако жанр у Чонгука мелодрама, смахивающая на трагикомедию. Из серии одиночества в толпе, когда безумно всем хохочется, но плакать хочется тебе. По его вине Тэхён был на волоске от смерти, возможно, даже пережил клиническую смерть. Открыв второе дыхание, он рисковал не выйти из комы, а если бы справился и с этим недугом, то мог остаться калекой с ограниченными респираторными возможностями. И несмотря на это он открыто заявляет, что не держит зла и не ждёт извинений, списывая всё на несчастный случай. Видимо, Чонгук только в этом признает своё сумасшествие. — Чонгук, — тихо заговаривает Тэхён. — Тот осколок, — он отогнул край пореза на рубашке, — пронзил не лёгкое. Для человека, кто разыгрывает, Тэхён выглядит слишком отрешённым. Слишком безразличным. Сообщать такие потрясения будничным тоном, да и ещё глядя из-под полуприкрытых век, цинично. Издеваться над душевными переживаниями любимого — непростительно. Обесценивать грызущее чувство вины — бесполезно, Чонгук живёт с этим паразитом уже год. Для человека, кто разыгрывает, Тэхён звучит слишком неубедительно. Его глаза предательски блестят. Видимо, на курсы актёрского мастерства финансирования не нашлось. — Перестань говорить глупости! — Чонгук неестественно прыскает от смеха и, ненароком скользнув взглядом по вертикальному шраму на вырезе, тут же хмурится. — Врачи сказали, что ты везунчик! Ещё бы чуть-чуть и… — Осколок попал в сердце, — отрезает Тэхён и ловит на себе недоверчивый прищур. — Я погиб в той аварии. Меня не успели спасти, Чонгук. — Ты в своём уме, Тэхён-а?! Опять намекаешь, что я сумасшедший? — Я мёртв, — произносит тот ледяным тоном. — Ты меня выдумал. Меня здесь нет, — Тэхён для большей ясности перефразирует мысль в надежде донести до Чонгука суть. — Я остался там, — он кивнул на тропинку, ведущую с территории кладбища. — Но… — Чонгук поворачивается и безотрывно смотрит на дорожку, по которой они шли к живописному месту минутами ранее. — Как ты… — И твои снотворные не от бессонницы, — грубо прерывает его Тэхён. — Тебе диагностировали тяжёлую стадию шизофрении. Таблетки, которые ты принимаешь — это нейролептики. — Зачем ты мне это говоришь? — на лице Чонгука застывает неподдельный испуг. — И одежда твоя белая не потому, что ты так захотел! — раздражённо продолжает Тэхён. — Ты ненавидишь белый цвет! И жмёт она тебе не потому, что портной прогадал с размером! — с надрывом, задыхаясь от ужасной правды, выдавливает Тэхён. — Но у меня не было ничего другого, — по-детски и до боли наивно оправдывается Чонгук. — Я хотел одеться к тебе иначе. Правда хотел! Но они не дали мне выбрать… — Это, — Тэхён осекается, жмурясь сильнее, но вскоре заставляет себя снова взглянуть на его одеяния. — Это смирительная рубашка. Чонгук замирает и, заторможенно опустив глаза, долго рассматривает, словно видит впервые, необычный, будто это не единственное, что он носит последний год, «наряд». — Я и забыл совсем, — бесцветно признаётся Чонгук. Он удивлённо осматривает переливающуюся на солнце пряжку, некомфортно стягивающую зафиксированные конечности, и беззвучно начинает смеяться. — Послушай, — встряхнул головой Тэхён, прогнав рвущееся наружу отчаяние. — У нас мало времени. За тобой скоро придут. — Кто придёт? — Чонгук отшатывается, в панике озираясь по сторонам. — О чём ты говоришь, чёрт возьми?! Тут только мы с тобой! — Тебя ищут, — Тэхён окольцовывает его руками и пытается унять подрагивающие плечи. — Я вернусь за тобой, — заверяет он спокойным голосом. — Подожди ещё немного и мы снова будем вместе, — тот накрывает ладонями лицо Чонгука и заглядывает в расширенные зрачки напротив. — Я не чувствую тебя, — всхлипывает Чонгук, оседая в объятиях. — Я не чувствую этих прикосновений на себе… Ничего этого нет! Я будто тоже умер в той катастрофе! — Я знаю, — Тэхён ласково гладит его по макушке, зарываясь в копну поредевших от препаратов волос. — Я с тобой. — Нет, ты бросил меня! — завыл Чонгук. — Ты меня бросил! — слёзы градом катятся по щекам, перехватывая дыхание. — Ты оставил меня, когда был так нужен! Ты… Ты… Жестокая иллюзия пускала по венам проказу и медленно отравляла органы. Год назад она забрала разум, теперь кромсает сердце. Чонгук мог поспорить, что ещё немного и он начнёт сплёвывать эту желчь вместе с внутренностями. Агония, увы, не предсмертная, душит и выскабливает счастливые воспоминания, подобно дементору. В глубине души он надеется, что его организм не выдержит болевой шок и сдастся. Он умрёт здесь и сейчас, наконец перестав чувствовать. И нет, он не трус и не слабохарактерный. У Чонгука закрадываются сомнения, точнее, сожаления о том, что он не шагнул в ту пропасть, когда была возможность. Тем самым он бы ускорил своё воссоединение с любимым, а не выслушивал бы невыносимую правду. Он всё ещё молится, что, если не суицид, то хотя бы сердце разорвётся от боли, проломит рёбра, грудную клетку и он умрёт от кровоточащих ран. — Вот он! — прорезались чужие голоса, становившиеся громче с каждой секундой. — Опять сбежал! — разъярённо рычит один из мужчин. — Несите транквилизатор! — Прошу, не оставляй меня! — взмолился Чонгук, обернувшись на возгласы. — Я не могу без тебя больше! — он утыкается ему в грудь, но Тэхён неохотно отстраняется и, приподнявшись с места, оставляет его припавшим к земле. — Жди меня. Чонгук вмиг цепенеет, осознав парадоксальность ситуации, и давится скопившейся во рту горечью. Или кровью разодранной воем глотки. В редких перерывах приступа, когда кислород чудом проникает в лёгкие сквозь рыдания, он просто кричит — от боли, обиды, несправедливости, и всё же в первую очередь от собственной наивности, ведь воспалённое сознание вновь заставило его поверить и почувствовать то, чего на самом деле нет. Он проклинает свою психику, которая подло воспользовалась его горем и воссоздала образ того, чья смерть лишила Чонгука смысла жизни. Раскроить себе череп, чтобы избавиться от извращённых игр разума, звучало, как решение. Он до онемевших челюстей стискивает зубы и тут же радуется задумке собственноручно вырвать их все до единого без анестетика. Должно хватить для геморрагического шока. Он распахивает глаза, однако ничего, кроме объекта искусственного счастья, перед собой не видит. Затея сверкать оголёнными дёснами сменяется безудержным желанием выколоть себе глаза — зачем ему смотреть на счастье, которое он не может потрогать? Жаль, что люди в белых халатах прознали о его намерениях раньше. Идея сместить эмоциональной очаг боли на физический казалась Чонгуку единственной правильной. Затухающие отголоски здравого рассудка не вовремя сопоставляют ошарашенных его внешним видом посетителей кладбища, необъяснимый порез на рубашке Тэхёна, стесняющие рукава, неухоженную могилу и три слога на надгробии, вызывающие параноидальные мысли о самоубийстве. — Я тебя не выдумал! — Чонгук срывается на душераздирающий вопль, но вдруг замечает, как лицо Тэхёна внезапно полоснула чёрная трещина. Затем ещё одна и ещё, пока всё его тело не покрывается глубокими разломами. — Нет… — одними губами произносит он. — Нет! Не надо! Стой! Тэхён был реальный. И пусть лишь для одного Чонгука, ему этого хватало. Сейчас же, вопреки всем законам физики, его фигура рушится от многочисленных расселин, безжалостно искажающих красивые черты лица и стана. Тэхён смиренно стоит, не шевелится, не сопротивляется, даже моргает как-то лениво и, продолжая улыбаться, позволяет ветру разносить по округе тлеющие частички своей материи, словно пепел. — Колите! Живее! — санитар наваливается и придавливает его всем весом, полностью обездвиживая. — Пустите меня к нему! — истошно вопит Чонгук, пытаясь вывернуться из цепкой хватки. — Дайте мне его увидеть! — Коли двойную дозу, — равнодушно командует подошедший мужчина. — Его состояние крайне нестабильное, — заключает тот, склоняясь к буйному пациенту. — Надо будет перевести его в отделение строгого режима. Галлюцинации обострились. — Вы не понимаете! — извивается Чонгук, игнорируя жгучую боль от иглы. — Мне нужно к нему! Он сказал, что ждёт меня! Вмиг ставший мерзким пейзаж сужался по краям тёмной виньеткой. Седативное растекалось по венам, проникало в каждый уголок нашпигованного нейролептиками тела и растворяло в крови реальность, куда Чонгуку на мгновение захотелость вернуться. Реальность, в которой вот уже год нет Тэхёна.

*****

Весь месяц Чонгук строил из себя образцового пациента и старался убедить врачей в отсутствии планов побега, рассчитывая на то, что примерное поведение притупит их бдительность. Те же, заметив позитивную динамику, дали послабления в контроле — сначала сняли дежурства у его палаты, затем смирительную рубашку, потом и вовсе отпускали на недолгие прогулки по территории клиники. И пусть ненавистная белая ткань больше не сковывала движения, а кожа вновь ощутила редкое тепло внешнего мира, дозу препаратов уменьшать никто не собирался. С каждым днём рассудок стремительно мерк и образ Тэхёна, лучезарно улыбавшегося в их последнюю встречу, был единственным, что отделяло организм Чонгука от сброса до вегетативных настроек. В первые дни он яро противился, — потребовалось даже вмешательство со стороны с применением грубой силы. Потом ещё и повторная проверка санитаров, заглядывающих с фонариком в рот; дёсна до сих пор болят от бесцеремонного отношения. Благо эти амбалы не додумались караулить у двери и ждать действия лекарства. Чонгук, пользуясь возможностью, отсчитывал ровно двадцать семь затихающих в коридоре шагов и немедля пальпировал основание языка двумя пальцами, пока таблетки не оказывались у него в ладони. Он быстро сообразил, что вместо любительского бунта надо заручиться доверием главного врача, отчего послушно следовал всем его указаниям в ожидании награды «Пациент месяца». И коллекционировал разноцветные пилюльки. — Двадцать пять, двадцать шесть, — одними губами шевелит революционер. — Двадцать семь, — он резко сгибается пополам, корчась от судорожных сокращений желудка. Затем ковыляет к уже облюбованному углу, послужившего брешью и без того отвратительного интерьера. Помимо отколупавшихся обоев, плинтус в этом месте заметно отходил от стены. Всем, к счастью, было плевать на благоустройство постояльцев, чему Чонгук мысленно, но чаще вслух, радовался. Забрав всё содержимое тайника, он вернулся на кровать, противно скрипнувшей под весом пятидесяти килограмм. Чонгук вперился немигающим взглядом в жменьку драгоценностей, которые собирал на протяжении месяца. Тридцать сувениров и столько же, если не больше, причин не оставаться в этом мире. Рука потянулась к бутылке, — её он тоже предварительно поставил рядом. Разве что забыл в календаре отметить такой знаменательный день, но Тэхён, так уж и быть, простит. — Я иду к тебе, — он закидывает всю горсть и, показывая проездной вымышленному контролёру, пробивает себе билет в один конец. Потом плавно прикрывает веки, полностью отдаваясь расщепляющим сознание и не только веществам. Дыхание становится реже, сердцебиения почти не слышно, метаболизм замедляется, но картинки перед глазами остаются яркими, — Чонгук едва поспевает за внутренним голосом, нашёптывающим «маршрут перестроен». Они прогуливаются с Тэхёном по набережной реки Ханган, наблюдая за резвящимися неподалёку детьми и мечтая о том, как однажды в их скромной семье станет на одного человечка больше. А сейчас сидят в любимом ресторане Чонгука, который всё время пытался приучить Тэхёна к итальянской кухне. Тот же скучающе наматывал спагетти на вилку и, всем видом демонстрируя тоску по рамёну, приводил железные аргументы о непревзойдённости корейских рецептов. Затем их первое совместное путешествие на остров Чеджу. Чонгук тогда ночами не спал — планировал поездку до самых мелочей, желая впечатлить Тэхёна своими организаторскими способностями. Тэхён без раздумий променял бы Мишленовский ресторан на быстрорастворимую лапшу, люксовый номер на уютную комнатку в неприметном районе, дорогие подарки — на завтрак в постель. Можно ту же безвкусную лапшу из ближайшего магазинчика. Ни одна роскошь мира не способна была сравниться с блеском искрящихся счастьем глаз после чонгукова «Я тебя люблю». Он был уверен, что так смотрят на бриллианты или, как минимум, слитки золота, вот только Тэхён не успел ему сказать, что именно Чонгук выгравировал на их любви пробу «Бесконечность». — Ты пришёл, — улавливает он слабые нотки одеколона и, не поднимая век, интуитивно поворачивает голову к источнику любимого аромата. — Я же обещал, — от бархатного голоса Чонгук машинально расплывается в блаженной улыбке. В дверном проёме появился Тэхён. Чонгук больше не злится на его неизменный выбор носить брючные костюмы. И не спорит насчёт оттенков, он даже готов запомнить их названия. И времени теперь у него будет достаточно, чтобы выучить всю цветовую палитру. И может он сам вскоре пересмотрит своё отношение к деловому стилю одежды. И… В его список неотложных дел входят очень много пунктов, начинающихся с сочинительного союза. — В ателье был? — Чонгук кивнул на зашитую рубашку. — По дороге заскочил, — усмехается Тэхён. — Нам пора, — негромко подзывает он. Чонгук медленно сползает с кровати и аккуратной поступью направляется к званому гостю. Поравнявшись с посетителем, он нетерпеливо обхватывает его лицо ладонями и, притянув, впивается в губы жадным поцелуем, но, к своему ужасу, ощущает лишь промозглый воздух, разбавленный в преобладающей концентрации затхлым запахом помещения. — Почему я тебя не чувствую?! — выкрикивает он. — Почему ты… — глаза лихорадочно бегают по невозмутимому и неуместно спокойному лицу Тэхёна. — Ты ненастоящий, — сообразил Чонгук, обречённо выдохнув. — Тебя здесь нет… Ты плод моего… — он не успевает договорить, как дверь резко распахивается, и в палату врываются несколько людей с реанимационным оборудованием. — Он без сознания! Чонгук делает шаг назад, пропуская внутрь спешащих за медиками санитаров, и вжимается в стенку. Он настороженно косится на бесцеремонно вторгшийся персонал, который, полностью проигнорировав его, проскочил мимо и оперативно принялся оказывать первую помощь таинственному пациенту. Из-за скопления сотрудников Чонгук никак не мог рассмотреть пострадавшего, чудом, как он поспешно рассудил, оказавшегося в его хоромах. Он приподнимается на цыпочки и, заглядывая за массивные спины окруживших тело, видит… Себя. Со стороны. Необычный ракурс. Чонгук опускается на место и в неверии отшатывается. Он жмурится до радужных искр перед глазами, но контур бездыханного тела назойливо всплывает даже в кромешной темноте, — его, разложившегося на холодном кафеле, бездыханного тела. Двойник лежал посреди комнаты в больничных одеяниях, с побледневшей кожей и признаками далеко не жизни, а передозировки нейролептиками. — Тэхён… — дрожащим голосом шепчет Чонгук. — У меня… Не получилось? Прошу, скажи что это не так! — он тянет его за рукав, но ткань неуловимо проскальзывает между пальцев. — Не молчи, молю тебя! — Пульса нет! — констатирует один из прибывших, прощупывая сонную артерию. — Начинаю закрытый массаж сердца. — Скажи им, чтобы не спасали! — слёзно просит Чонгук. — Пожалуйста, Тэхён! Сделай что-нибудь! Скажи им, ну же! — отчаянно, но больше от бездействия человека рядом, чем от накатывающей истерии, кричит он. — Я не хочу, чтобы меня спасали! Я не хочу здесь оставаться! Я… Я… Чонгук беспомощно мечется то к Тэхёну, который всем видом показывает утомлённость развернувшейся сценой, то к спасательной бригаде, предпринимающей все меры по восстановлению жизнедеятельности его организма, и которой он всячески старается помешать. Однако всё, что ему удаётся, — это безуспешно пытаться оттащить медицинские инструменты. От безразличия Тэхёна хочется разрыдаться. От его расслабленной позы, надменно скрещенных рук на груди и тотальной незаинтересованности происходящим. Чонгук знает, что это опять его искалеченная психика, аналог садистской акупунктуры, пронзает сердце отравленными иглами, заставляет верить в то, что давно мертво, и безвозмездно, вседозволенно пользуется пробоинами в душе. Но сегодня она наконец просчиталась. — Они не успеют, — с прежней заботой в голосе разуверил Тэхён, глядя на суетившихся врачей из-под полуприкрытых век. — Твоё сердце скоро остановится. — Как же… — Пойдём, — он коротким движением поманил его к себе, поторапливая, словно они опаздывают на поезд. — Тебе не надо на это смотреть. Чонгук слушается. Он в последний раз оборачивается, смеряя нечитаемым взглядом собственное тело, безжизненно валявшееся возле обступивших его людей, и осторожно касается протянутой руки, — медлит, боится повестись на уловки психологического иллюзиониста, поверить и разочароваться, но после недолгих колебаний всё же вкладывает свою ладонь в тэхёнову. Чонгук, кажется, уже привык разочаровываться. Сперва он сдержанно усмехается. Затем, подняв на Тэхёна глаза, заливается приглушённым смехом, а спустя мгновение уже радостно машет обманутому фокуснику из тронувшегося в пустошь экспресса, чувствуя тепло их сплетённых пальцев. В реальности. В потусторонней, созданной нежным монстром, реальности. Love is… Schizophrenia is…

…a Gentle Monster.