Скрытое во льдах

      — У него не то, что глаза — полярный лёд, — бесцветно, безразлично произнесла Юля. Отпустила. Больше не болит. — Он весь — полярный лёд… А я за всё это время от него этим льдом покрылась… Чувствую себя Антарктидой какой-то…       — Тогда странно, как вы сошлись, — бросил Марк, поймав в ответ ничего не понимающий взгляд, — мне всегда казалось, что полярный скорее относится к северному полюсу, нежели к южному, хоть это и не так. Ну а Антарктида — юг. Как вы сошлись, будучи противоположными плюсами планеты, я не понимаю.       — Противоположности притягиваются.       — Не тот случай.       — Со стороны виднее, — сухо бросила она в ответ. — Наверное.       — У тебя расставания почему-то связаны с Антарктидой, не находишь? — вопрос прозвучал не как обвинение или насмешка над её неудачами в личной жизни, а как банальные интерес или любопытство. — После первого умотала в Антарктиду, после второго сама ей стала.       — Со стороны виднее, — заевшей пластинкой повторила Паршута, дав понять, что тема с Антарктикой закрыта так же быстро, как и была открыта — со скоростью света, если быть совсем точным.       — Значит кажется, — сделал выводы мужчина, получив в ответ грозный, сжигающий заживо взгляд. — На мне твой взгляд не работает, моя хорошая, и мне казалось, что мы этот момент выяснили уже очень давно.       — Марк, — угрожающе прошептала Юля.       — Напомни, дорогая, сколько лет я Марк? — ехидно отозвался он, пытаясь вывести сидящую напротив девушку на эмоции, которые она старательно запрятывала всё время, точно залежами нефти в глубине земной коры.       — Сколько ни есть — все твои, — парировала девушка, стараясь не морщиться от неприятной темы, точно от зубной боли. — Перестань задавать идиотские вопросы.       — Перестань переводить тему.       — Я не перевожу! — Юля только ногой не притопнула от возмущения, в очередной раз за вечер испепелив друга взглядом.       — Переводишь, — Марк, точно в противовес ей, оставался спокойным как удав.       — Нет!       — Да, моя дорогая. Перестань отрицать очевидное.       — Перестань доводить меня.       — Я не довожу.       — Доводишь! — психанула Юля, резко хлопнув ладонями по столешнице и выбираясь из-за стола. Душу рвало на мелкие куски, точно тонкую, непрочную ткань, клочками переплетеных между собой ниток посыпались в бездну, ощущаемую под ногами, фрагменты воспоминаний, наспех сшитые вместе проржавевшими иголками ещё досоветских времен.       — Истеричка! — резюмировал он, рывком притягивая её к себе — она безвольным мешком упала на его колени.       — Пошёл ты на… — закончить не успела — он резко прикрыл её рот ладонью, ненавязчиво, но очень чётко намекая взглядом, что если Юля молча его не выслушает, то будут проблемы.       — Пойду. Дорогу только покажи, — за этот спокойный тон в любой, даже самой выводящей из себя, ситуации Паршута была готова его убить. Сегодня. Сейчас. Всегда.       Марк — чёртово спокойствие, она — дурацкая бомба без предохранителя, которая может рвануть в любой момент, нанося урон всем вокруг. Его спокойствие — понятие перманентное, её же взрывы напоминали морской бриз, дважды в сутки меняющий направление, только сильнее раз в сто, а то и в разы больше.       — А вот и покажу! — злобно выпалила она, с боем вырвав возможность говорить.       — Отлично, — всё с тем же непоколебимым спокойствием кивнул он, обняв её за плечи. — Только попозже. Сейчас давай посидим в тишине?       Юля прижалась к его груди, ощущая, что от этих действий стало не так херово: больше не трясло от разрывающих души чувств и заполонивших мозг мыслей — не трясло от самой себя и собственного прошлого, беспардонно ворвавшееся в едва пришедшее «здесь» и «сейчас».       Марк всегда был чрезмерно великодушным для этого мира — особенно жестокого в настоящее время — и слишком всепрощающим несмотря ни на что, о чём Юля в момент истерики не упустила возможности упомянуть. Он прощал и мелкие косяки, и крупные промахи, если человек ему по-настоящему дорог. Ей же он списал не глядя без преувеличения все её ошибки — от мелких до самых крупных. Юлю это бесило и восхищало одновременно — Марка такая реакция вполне устраивала (в некоторые редкие моменты даже смешила). Учитывая, что Юля — смесь всевозможных противоречий — даже более чем.       — Почему? — уже позже, когда слёзы сошли на нет, бесцветным голосом спросила она, не страясь развить вопрос во что-то пораспространеннее и попонятнее — Тишман понимал её и без того, и Паршута даже не думала уточнить, о чём речь — в этом банально не было смысла.       — Просто… Просто потому, что люди заслуживают второй шанс… И третий тоже, — в полной тишине, нарушаемой только тиканием часов, прозвучал ответ.       — Я думала, что после второго шанса других не бывает. Они бессмысленны! — Юля знала по горькому опыту из прошлого одну простую истину: можно дать человеку второй шанс, но давать третий и последующий — верх наивности, если не сказать идиотизма.       Марк едва заметно усмехнулся, и Юле показалось, что в глубине голубых глаз промелькнула, точно золотая монетка из пиратского клада, капля человеческой грусти или тоски, прежде, чем с губ слетело:       — Для одних они не несут никакого смысла, для других — наоборот… Есть те, кому нужен третий шанс, как третья, финальная попытка, чтобы найти нужный путь.       — Тогда странным кажется тот факт, что у меня число шансов давно перевалило за десяток… — проронила она, опустив взгляд наполненных слезами глаз в чашку с дымящимся чаем.       — Отнюдь. Ты едва использовала два… — тихий ответ пустился в неё пулей, прошивающей насквозь грудную клетку вместе с сердцем и лёгкими. — Не проеби третий.       Паршута сглотнула застрявший посреди горла ком и тихо с кроткой улыбкой уголками губ выдавила из себя: «Постараюсь…» — и уперла пустой взгляд в не менее пустую стену дома напротив, виднеющуюся из окна.

***

      Два шанса — две её попытки начать серьёзные отношения. Сказав тогда про третий шанс для неё, он словно добивал девушку, пуская ещё одну пулю следом за первой — боль от этой была в разы сильнее. Марк прожигал Юлю пронзительным взглядом, словно сканирующем её с ног до головы без единой слепой, туманной области.       Юля нервно сглотнула: Марк тогда действовал так, будто бил на поражение с ближнего расстояния без сопротивления со стороны жертвы. Ей давно казалось, что её сердце покрылось толстой коркой, защищающий точно панцирь, что эта корка внутри в разы толще, чем снаружи, точно айсберг, но Марк творил что-то невероятное — пёр вперёд как атомный ледокол, раскалывая ледяную корку посреди грудной клетки и меняя твёрдое агрегатное состояние воды в жидкое, выпускаемое через литры пролитых ею слёз.       В тот день она ушла с кафе, где они сидели, в полной задумчивости, будучи полностью погружённой в себя, и проклинала ту минуту, когда решила, что сначала ответить на его звонок, а потом согласиться на эту встречу, когда внутри ещё не утихли чувства и эмоции после окончательного и бесповоротного расставания с Александром, — хорошая идея. Разбитая вдребезги Юля, которая после расставания пообещала себе, что больше никаких серьёзных отношений и любых поворотов в их сторону, сейчас вопила, что идея задуматься о третьей попытке полюбить в стократ хуже, чем идея ответить утром на звонок друга.       А друга ли?       Наверное, ей стоило признать, что с этим мужчиной, просидевшим весь тот вечер напротив и приземлившимся на колени перед ней, ручьями пускающей слёзы после пережитых на выступлении эмоций, сейчас, у неё душа оттаивала, а сердце растапливалось, точно масло на раскаленной сковороде, когда он обнимал её, прижимал к груди.       Марк — тепло по жизни, точно экварторивальный пояс земного шара. Юля, несмотря на полжизни на юге страны (пародоксально однако), — холод, точно льды за полярным кругом — южный полюс, если быть точнее.       Антарктида и Сахара — глупее сочетания, наверное, не придумать. А они придумали. И более того — умудрялись таким сочетанием не просто существовать на одной планете, а жить и более чем комфортно существовать в компании друг друга.       Пожалуй, при определённых обстоятельствах можно было бы добавить «любить», но Юле всегда казалось, что это не про неё и не для неё.       Хотя…       В тот раз он зародил в ней сомнения, час за часом рушащие глыбу на её сердце. Сейчас день за днём он методично этот лёд крошил на части, разрубая его своими словами, точно мощным атомным ледоколом.       Юля подняла замутненный слезами взгляд и произнесла, глядя ему в глаза: «Девочка больше не плачет. И дышит полной грудью, — и он выдохнул с облегчением, пока она завершала свою мысль красивой жирной точкой, — и любит всем своим уже не ледяным сердцем.» Выдох. Улыбка. Антарктида растаяла из-за него.