от чистой и светлой

славик довольно скалится, когда видит закатывающиеся глазки полупрозрачным стеклом: новым чередом пошло-покатилось-понаехало, за сердцем привычно теплится, расплывается рассеянное и простое, как формальным приветствием прищур и гармошкой собранной кожа у орлиного носа. бескостные оскорбления по эго не бьют, да не пытаются, спрашивать изысканно за еврейство, гомосексуалистов и писклю прерогатива на районе установилась за сашкой бабаном. "сашка бабан лох и на свиданку с ним — ни ног" извилистым по стене, у поношенных классических ботинок мирона валяется синенький и скромный маркер. – прикольно, – одобряет слава. под вспотевший нос мычит, представляет картину маслом: мирон неянович неровно петляет между пёстрых клумб и урн, трусится от каждого незапланированного шага. начало осени и учёбки удивительно приятное: не отступают ни августовские температуры, ни объединяющая тяга к разгильдяйству. после седьмого славкиного (на котором тот, к собственному изумлению, оказался, хотя и обещал заглянуть к беззаботно провалявшемумя в постели фарафонову к часу) и безбожной духоты (во всех планах) скупое дуновение кажется почти бесценным благом. за школой — сюрприз! — на корточках шатко-валко держится федоров мирон из лицейского класса, палит лупоглазо и молчит, на что славе очень хочется улыбнуться лукаво, прямо во все 27 дефолтных (один потерян в борьбе с кариесом) и 2 мудрых зуба. за серое здание людей таскалось мало, потому что слишком пыльно и слишком хлопотно, чтобы через намертво замурованные ворота перелезать, а о симпатичной детской площадке, на которую не к стати открывался липкий обзор местного психолога, коллективным разумом договорились не разговаривать. очень зря: травка за толпами шумных подростков и перемолвок необузданно зелена-здорова, о грязные подошвы не истоптана, солнце деликатно и ветер не метёт, одни мироны яновичи коленками в гравий упираются. со стороны поглядеть – ребёнок ребёнком, в смешной рубашке-поло "отцовского" типажа и с потёртой почтальонкой за понурыми плечами. слава смотрит сверху вниз, держится нарочито прямо. единственная в своем роде (в развалившемся прикроватном рундуке машнова) презентабельная водолазка не к месту давит и теснит, пальцы тянутся к узкому черепашьему горлу. «блин, пора бы подстричь,» — неожиданно примечает мальчик, отсылаясь на редкую челку, криво сползающую к заплывающей голубизне глаз (а хули, запивать прошлым вечером участь третьей двойки стоило так рьяно). — ага, прикол, — мирон постно заглатывает гласные. славкиному присутствию внешне никак не удивляется и совсем не противостоит: плавали, знаем, от медвежьего нападения спасаться тотальным безразличием и стойкой группировкой. плавали, знали, виделись двое и правда до неприличного часто, к собственному горю подхватывает мысль мирон. федорову и без того по общему признанию в тягость — видеться, любиться, к земным взаимодействиям снисходить. местами чопорный до ироничного и скользкий, уклончивый, десятиклассник предпочитал придерживаться дистанций и на параллели связей лишних не водить, нейтралитетно-доброжелательно перетирая за жизнь и прочие несуразицы с розовощёкими девчонками и дорогим сердцу, желудку (за чьи-то деньги в критические будни необходимость трапезничать присутствует) ванечкой евстигнеевым. а славче машнов даже не с параллели и не с одиннадцатого, чтобы у него сигареты, задрав голову, пострелять, буднично переминувшись в импровизированной курилке. он вообще хуй пойми откуда и пойми хуй от кого, благо, хоть секретом не является, с кем: с ваней светло, интеллектуальным щуплым программистом восьмидесятого левла, его видели чаще, чем с родненькой матерью, соответствующие выводы перебираются самостоятельно. тишина грузит после шкодливой беготни у фойе. мирон разочаровывающе быстро срывается с крючка зрительного контакта, теряя интерес, и как ни в чём не бывало возвращается к кривым загогулинам у пыльного асфальта. спиртовой маркер правильно ложится в разбитую ладонь, ярким акцентом устанавливается на блёклой фасадной отделке. "пошёл в пизду, сашка уебан, — удовлетворённо заключает федоров размазанной точке, следующей за мелкими "о" и "й", гармонично вписывающимися в стыдливо покосившийся влево порядок. — реально уебан, — вслух вторит неянович, поднимаясь на затёкшие ноги. машнов смотрит под тем же углом, продолжает затылком тянуться к васильковому небу. вид притом на лице рисует, падла, горделивый до безобразия, так что руки сами тянутся мордой сверкающей к иссыхающей земле приложить, но… — снова собираемся рыцарски до подъезда сопровождать, а, славче? — с напускным придыханием выбрасывает в воздух мирон, совершенно по-девичьи прихлопывая ресницами. к чужой чести и внутреннему неспокойствию машнов и мышцей не задрожал, только потянул треснувшие губы немногим глупее и надоедливее.

***

до уборной федоров ползёт уже почти на полусогнутых, не находя времени на заботу ни о базовом авторитете, ни о достоинстве, то и дело натыкаясь на упитые тела без малейшего намёка о духовности в ватных ногах. чего греха таить, его и в водянистых зрачках мирона отыскать — сплошное приключение. хипстерские сигары своей "помпезностью, аутентичностью" обещают возвести к небесам, мирон задыхается на первой и не может отойти даже к седьмой затяжке, поделённой в узком кругу, неподдельно обижается ответному смеху в сухом кашле. по кухне пять-на-пять пар рук на квадратный метр гуляет спёртый кислород, кто-то неосторожно цепляется горячей кожи под свободным мамкиным джемпером мирона. позже мирон неянович по крупицам соберёт, почему в привычных условиях на вписки категорично не соглашается, а пока красным ртом вновь к горлышку задыхающимся припадает. ему не то, чтобы грустно, но и совсем не хорошо: от специфики запаха и внимания к блевотине ситуация предполагается. усепова голос фоном вяжется, урчит, противовесом встаёт с шумом разжёванного баса из дешевизны колонки. парень — прямо загляденье: увлекает неповоротливой «новой искренностью», от которой искренности — жалкая треть, элегантно выдерживает единую интонацию вязью. на антона всем поплывшим квартетом хочется внимательно поглядеть, зубы оголить, шуткам взахлёб и в полный голос смеяться, даром что парень — заядлый пьяница и дурачок: для него и вписка, и «пятница» на неделе не первой и не последней станутся. какая радость, что каждому в конкретную минуту всё равно. в квартире евстигнеева от евстигнеева видится только шапка цвета фуксии и закипающий чайник на пару с поддатым федоровым мироном. за окном неумолимо темнеет, затянувшееся «свой среди чужих» воспринимается как предательство: федоров уже не ждёт, в веселье от напряжения не растворяется, только рот колючий настойчиво в линию жмёт. по вискам отбивается привязчивый ритм, мечтается о снежных вьюгах и нещадных холодах: может так не придётся муравьём в пресловутом жуковейнике восприниматься в столь острых формах? алко — есть самый верный враг и отвратительный товарищ: самоотверженно встанет за голый торс, но обращает облик в жалостливый, гадкий. мирон вроде бы стоит среди хороших людей (ванечка сладкоголосо заверяется), как не в себя старается смешаться, подойти, а разумом всё-таки к банке жестяной отчаянно порывается. блестит на донышке четвёртой преочаровательным, федоров висит (вне времени, материи, пространства) и растекается про себя совершенно безвольно и по-дурацки, словно в небо сизое плюнуть или по переполненному метро вскользь пройтись. head thoughtless, берегитесь, тело действует на автопилоте. дряблая мышца подчиняется первозданному инстинкту, голова свинцом приклоняется к бренности земли. развалившейся походкой мирон ступает мимо бредовых затей под градусом, скромных звёзд за толстым пластиком и покровительской хватки огромного артура на усеповском костлявом плече. ведь всё это — не для мирона. не про него, далеко не с ним, просто-напросто сосуществует где-то неподалёку. степень трезвости распознаётся только в движении, в неровной, разъезжающейся поверхности пола. от лишних мыслей и пьяных путаниц скручивает живот, по правую руку, немногим дальше по коридору — узкая непримечательная комната. дверь предусмотрительно заперта, и настойчивому дёрганью ручка упорно не поддаётся. по воздуху разрезается дежурное стучание, терпения хватает на предупредительные доли секунд, и немирон нефедоров внезапно по бутафорскому дереву ударяет, не жалея разутых ног в смешных шерстяных носочках. мирон находит себя распластанным на коленях перед унитазом, измотанный, иррационально разозлённый. «пиздец карьере,» — лаконично устанавливает он, когда, снова (не опять) тугой дугой извиваясь над пластиковым ободком, неожиданно отвлекается на пальцы в растрепавшихся тёмных волосах. — чел, они не то, что бы настолько отросшие, зачем утруждаться, — в пустоту интересуется жижа. она, следуя собственному совету, не утруждается поднять и слипающихся глаз, с минуты на минуту норовясь мирно провалиться в сон на узорчатой плитке у прохода. — прикол, — в чужом голосе не потерять увлечённости. крепкая хватка не покидает головы, пока мирон не разворачивается шеей ближе к источнику скрипучего голоса и не собирается, крепче упираясь в керамику стены. очень жарко; неяновичу в замутнённом сознании даже кажется, будто осторожное движение руки воровато заправляет за красные уши мироновы выбившиеся пряди. — романти́к, — неразборчиво мямлит сквозь потяжелевшие ресницы мирон. самому себе пренаивнейшим образом хихикает, принимая неуклюжий комментарий за комедии пик, и в поиске поддержки негласной веки распухшие распахивает. а перед ним мальчик незнакомый — правда ведь, такой смешной, только не знать, когда перед мироном неяновичем спохватился на корточки спуститься. у того щёки розовые и по-детски полные, сразу понятно — свой; под бровями густыми, тяжело опущенными смотрит прямо пара шальных глаз, яновичу даже внезапно ещё хуже под пристальным взглядом становится, поэтому он поспешно старается встать. — лупоглазка, уже приспичило ретироваться? — хрипит незнакомый мальчик, аккуратно подходя к подбору громкости и тональностей, словно только нащупывая дозволенности грань. — неуважительно вот так: сначала вламываются, а потом и уходят без примитивного «привет-пока», или всё, что было между нами, стало только шуткой? — я сейчас умру блин, можем помолчать? — трагично выплёвывает (спасибо, что не блюёт) мирон, едва выдерживая ноги в вытянутом состоянии. последовательно строится тишина, только поблёкшая музыка просачивается сквозь щели под захлопнутыми дверями. незнакомый мальчик привстаёт за ним и в целом за ним нерешительно встаёт, скромно ссутулив вытянутую спину, и, подобно ненавистному, отвратительнейшему, позорнейшему алкоголю, самоотверженно идёт на защиту федорова тыла, когда тот на ровной поверхности о собственные пятки запинается. мирон не сопротивляется, только под достояние национальности крючком себе непонятное бубнит, замученно перебирая конечностями временами. туалетный принц без белой лошади, сжалившись, перекидывает федорову руку над собственными ключицами, с первобытной опаской подхватывая чужой торс под мышкой за вязанную ткань. — макаронинами сильнее возьмись, — на пробу велит, выходя в коридор и направляясь в противоположную сторону от кухни. — я пыта-аюсь, — ноет федоров, сжимая пальцы-сосиски у выступающих косточек. в прихожей поблизости с характерным щелчком отпирается дверь, и в квартиру под ручку вваливаются красные вани. — евстигнеев, знаешь, хуесос и предатель, — невпопад устанавливает мирон, когда его полубездыханную тушу складывают на хозяйской кровати. перед тем, как провалиться в долгожданный покой, федоров замечает плюшевый вес одеяла на себе и заглушенный скрип медных петель.