Избавление

       Раскольников медленно подошёл к краю моста и замер, будто восковая фигура, положив локти на парапет. Пытался глядеть на воду, поморщился и отвернулся; отчего-то ему стало невыносимо горько. Он вдруг стал противен самому себе, и этот мост тоже, и река, эта холодная, дикая, изменчивая стихия… Он зажмурился и поднёс ладонь к лицу, сильно надавил на глазные яблоки. Голова гудела, перед глазами прыгали лилово-алые пятна. Начинался жар, мысли путались и мешались, и он из последних сил старался заставить их собраться в стройную цепочку. Так продолжать он не мог, это было ему ясно. Скрываться дальше было невозможно: нервы истончились до предела, в глаза родным смотреть стало невыносимо — они всё чувствуют и проживают это с ним, только даже не понимают толком, откуда идёт эта боль. Так что же, идти и сдаваться? И этого делать нельзя: гордыня не позволяет. Он чувствовал себя мелким и пустым человеком, жалким и ничтожным, но открыть это другим был не в силах. Одна лишь мысль о том, чтобы признать собственную трусость, собственную слабость, собственную глупость в конце концов, была ему невыносима. Наполеоном себя считал, а на деле!.. Раскольников почти яростно провёл ладонью по лицу и уставился невидящим взглядом на воду. Блеклый силуэт луны глядел на него с мутной поверхности воды. Раскольников продолжал блуждать, путался и терялся в своём разуме и в сущности не думал ни о чём, пока его воспалённый мозг всё больше и больше возбуждался, искал надежды, хоть малейшего успокоения, хоть чего-то, что могло бы избавить его от этой ноши. Он метался от одного ощущения к другому, поднимая тягучую боль новыми и новыми вихрями, и наконец в груди его что-то зародилось. Пульсируя, стуча тихо-тихо, словно сердце больного в лихорадке, это чувство с каждым ударом разливалось по телу, сперва совсем незаметное, но с каждым мигом всё больше наполняющее вены вязким ядом. Он ничего не видел перед собой и ничего не слышал вокруг, не ощущал ни холодного ветра, ни подступающего жара, ни сбитых ног, ни усталости в теле. Его будто не было, и не быть было приятно. Вдруг он отпрянул от парапета и мотнул головой, затем вновь наклонился, всматриваясь в тёмные волны. Раскольникова пробрал озноб, но он этого не заметил; горло сжалось от внезапно нахлынувшей радости. В круговороте черноты и серых и алых пятен образ, единственный чёткий из всех, стал проступать бледными мягкими вспышками в его раздражённом сознании. На мутной воде замерцал белый силуэт. Резкие линии волн стали складываться в мягкую знакомую форму. Все мысли сразу стали тише, а потом и вовсе умолкли. Перед глазами осталась только бледная фигура, теперь уже совсем чёткая — только волны слегка рябили её, отчего лица было не распознать. Не то мужчина, не то женщина. Возраста от 20 лет до глубочайшей старости. Странное, но мудрое и доброе существо без пола и возраста улыбалось Раскольникову с поверхности реки так нежно и тепло, что у того вырвался тихий всхлип. Оно его любило. Оно его прощало. И так легко становилось от его любви и прощения, так спокойно и свободно!.. Фигура протянула к нему руки, словно хотела обнять. Раскольников чуть наклонился и потянулся навстречу. Земля ушла из-под ног, перехватило дыхание. Мелкая рябь теперь едва-едва трогала образ, и Раскольников уже мог различить мудрые глаза, мягкие щёки и скулы, нежные губы этого чистого создания. Вот же оно, вот решение! Казалось, одного прикосновения этого существа будет достаточно, чтобы навсегда избавиться от всех самых страшных и невыносимых мыслей. Бледный ангел будто приближался, вытягивая руки навстречу, светлый, нежный, всепрощающий и всепонимающий, обещающий любовь и успокоение. Раскольников сделал последний шаг навстречу, и спустя мгновение ледяные воды реки сомкнулись над его головой. После этого была лишь пустота, тяжёлая, гнетущая, влекущая на самое дно пустота. И не было выхода из этой пустоты — только смерть, смерть и забвение.