Я тебя отпускаю...

Чонгук сползает с кровати и на цыпочках крадется к двери, чтобы не дай бог не разбудить мирно сопящих хёнов. Иначе прилетит по самое не балуйся. Особенно от Чимина, который вроде и булка с корицей, но если потревожить его редкий в прямом смысле слова сон, то и в харю дать может. Спасибо, если не с ноги. Да и Тэхён тот еще двуличный Янус. В глаза смеется, но если ему соли на хвост насыпать, то поворачиваться к нему спиной не стоит — наваляет так, что мало не покажется. И только Хоби не выпишет ему пиздюлей, но лишь по той причине, что его и пушкой не разбудишь. А Чонгуку не спится. Ему пятнадцать! У него гормоны из ушей капают. И никакая физическая нагрузка не спасает от вселенского недотраха. Тело, сука, само будит его посреди ночи и заставляет бежать в сортир, спотыкаясь о стулья и сушки для белья с миллионом трусов-носков на них, чтобы подрочить на затасканную картинку, нагло спизженную из «Плейбоя» Намджун-хёна. Кстати, картинка эта, обычно надежно спрятанная под матрасом, теперь небрежно засунута в трусы на случай, если кто-то из старших застукает макнэ за ночным походом в сортир. И неизвестно, как он будет объясняться, что идет поссать в три часа ночи с вырванным из журнала листком, на котором сиськи в полный рост, так сказать! Вот и приходится пробираться огородами. Хотя в их крохотной квартирке это практически невозможно. Они передвигаются, как пятнашки, не говоря уже про очередь в сортир или душ. И у Чонгука просто выхода иного нет, кроме как по ночам посещать единственное место, где можно уединиться. Чон шмыгает в туалет и запирает дверь на замок. Опускает крышку унитаза и, стягивая трусы, садится на нее голой жопой. Холодно, сука! По телу проносится дрожь, но Гук терпит. Ничего, через пару минут нагреется. Он бережно разворачивает сложенный в восьмеро журнальный листок и сразу же берет быстрый темп, облизав ладонь и обхватив ею торчащий колом член. Дергает запястьем, закусив нижнюю губу, чтобы не стонать в голос. Суматошный взгляд бегает по огромным сиськам мисс Апрель двухлетней давности, цепляется за темные соски, а в голове Гук представляет, будто не собственную губу грызет, а впивается в эту молочно-белую плоть пятого размера. Пиздец! Сегодня ему хватает буквально пары минут, чтобы спустить в кулак, плотно жмурясь до черных мушек перед глазами. Но он подпрыгивает, когда ручка дергается, и испуганно пялится на дверь, из-за которой доносится злобное шипение. — Блять, какого хуя? Сердце макнэ отчаянно колотится от страха. Он таки разбудил кого-то из старших! Пиздец котенку! То есть олененку. Блять! — Пошли в кухню, — шипит уже другой голос, и Чонгук даже шею вытягивает, прислушиваясь. — В конец охуел? — первый сипло. И Чон узнает в нем Юнги-хëна. И отчетливо осознает, что ему конец. Быстро подрывается с толчка, роняя журнальную страницу на пол, тщательно отмывает руку и натягивает трусы, даже не вытерев член. Похуй! Если Юнги-хëн не попадет сейчас в сортир, Чонгуку уже будет реально насрать на засохшую сперму, ибо мертвых такие траблы не ебут. В последний момент Гук вспоминает про сиськи, хватает с пола бумажку и, снова сложив ее, сует за резинку трусов. Щелкает замком и выглядывает в темный коридор. Дверь в кухню плотно закрыта, а из-за нее доносится какая-то непонятная возня и приглушенный шепот. Интересно пиздец как! Но жить хочется больше, а потому Чонгук тащит удовлетворенную тушку в спальню, залезает на свой личный второй ярус и накрывается одеялом с головой. Но перед этим бережно прячет сиськи под матрас со стороны стены. Чтоб никто не нашел!

***

— Как меня все заебало! — орет Тэхён, едва переступая порог общаги. — Ты чего? — Сокджин высовывает голову из кухни, а Тэ уже тянет носом в сторону ароматных запахов. Топает тяжелыми ботинками прямо туда и, пальцами цепляя горсть еще горячего риса, отправляет ее в рот. — Все заебало, — шипит с набитым ртом Тэхён. — Я, блять, жрать хочу постоянно! Я устал! Я хочу выспаться хоть раз за неделю, а вместо этого должен мерзнуть на морозе и улыбаться, всучивая ебаные флаера! — Ботинки сними, — спокойно реагирует на обозленного младшего Сокджин. — А то вместо ужина сейчас полы будешь мыть. — А ты чего ржешь? — огрызается Тэхён на хихикающего в уголке Чонгука. — Проторчи четыре часа на холоде, я посмотрю, как ты тогда посмеешься. Чон виновато втягивает голову в плечи. Такого Кима он боится. От такого хёна спрятаться хочется, забиться в угол и не выползать оттуда лет сто. Или сколько там живут демоны? Чонгук ретируется с кухни и забирается на свой второй этаж. Как всегда, накрывается с головой и притворяется спящим. Хотя вскоре и так вырубается на несколько часов, поскольку сон в их плотном расписании — роскошь. Просыпается уже глубоко за полночь. И опять от мокрого сна. Будь он неладен, этот чертов недотрах! Стояк в трусах пульсирует, рука сама тянется к паху и сильно сжимает член. А перед глазами картинки из пошлого сна: две грудастые девахи из порнушки, за просмотром которой макнэ застукал хёнов пару дней назад. Случайно ввалился в комнату старших, а те как раз бурно обсуждали активно ебущийся на экране тройничок из волосатого мужика и двух развратных дам. Гук-и, бедняга, покраснел до состояния переспевшего помидора и попытался незаметно скрыться из поля их зрения, но Намджун успел беззлобно подколоть малолетнего макнэ. И вот призраки вернулись в сновидение, разбудив Чонгука. — Твою мать, — шипение споткнувшегося Тэхёна заставляет Чона затаить дыхание. Он лежит пять минут, десять, отчаянно борясь с неотпускающим возбуждением, и ждет, когда Тэ вернется, чтобы занять туалет. Много времени ему не понадобится. Всего несколько минут тишины и уединения! Ведь последний раз он расслаблялся неделю назад. Но Тэхён не возвращается, а Чонгуку надо! Надо настолько сильно, что он решает поторопить хёна, пусть и ценой собственной жизни. По крайней мере, если Тэ прикончит его, то Гук не будет больше мучиться. Макнэ прокрадывается мимо комнаты старших, бесшумно ступает босыми ногами по холодному полу к двери в сортир, из-под которой пробивается тоненькая полоска света, и уже заносит руку, чтобы постучать, но испуганно отдергивает ее, когда слышит злобное шипение: — Ты вконец охуел. — Да брось, хён, всего один разочек. — Голос Тэхёна Чонгук не спутает ни с чьим другим, так же, в общем, как и минов, злобный и хриплый: — Ты берега не попутал, малыш? — Ну ты же был снизу, — продолжает вещать довольно громким шепотом Тэ, а Чон буквально прилипает ухом к двери, впитывая каждое слово. — Сам рассказывал. — Да, но не с тобой же, малолеткой! За дверью слышится непонятная возня, как будто эти двое мутузят друг друга. И Чонгук офигевает еще больше. Какого черта Юнги и Тэхён делают в туалете? Ночью! Вдвоем! — Блять, у меня встает, когда я смотрю на твой зад, хён, — выдыхает Ким, и Гук едва не валится в обморок от такой откровенности. — Я только и мечтаю о том, чтобы трахнуть тебя. — Уровень пошлости явно зашкаливает. — Хочешь, я тебе потом за это отсосу? Вот прям как ты любишь — выебешь меня в рот! — Я не настолько идиот, чтобы доверить тебе свой зад, — шипит Юнги и, видимо, припечатывает Тэхёна к деревянному полотну — звук оглушающий, а голоса ближе. Чонгук отшатывается и пялится охуевшим взглядом на дверь, но тут же снова прислоняется к ней ухом — парни внутри продолжают развратный до предела разговор, от которого еще немного — и макнэ спустит в штаны даже без дрочки. Потому что разыгравшееся воображение услужливо подкидывает ему картинки Тэхёна, жмущегося к заднице Юнги и наоборот. — Обещаю, что буду осторожен, — тянет Тэ своим фирменным бархатным голосом, от которого у Гука волоски на руках приподнимаются. Он закатывает глаза от удовольствия и неосознанно накрывает ладонью стояк через трусы. — Знаю я твое «осторожен», — фыркает Юнги. — На горловом ты тоже клялся. А я потом охрип на две недели. — Ну прости, — смеется Тэхён, а у Гука от услышанного щеки пунцовые и во рту пустыня Сахара. — Сорвался тогда, но, блять, у тебя такой сладкий ротик, хён, — снова тянет бесстыдно Ким, и от его низкого тембра у Чонгука сердце заходится в ускоренном ритме. — Короче: или я тебя трахаю, или разбегаемся, — отрезает Мин и дергает ручку. Гук шарахается вглубь коридора и вжимается в стену, надеясь слиться с ней. Стыдливо прикрывает причинное место руками, потому что головка выглядывает из-за резинки труселей, являя себя миру. Ногам все так же холодно, но этого уже Чонгук не замечает. Зато во всем теле настолько горячо, что и картинки никакие не нужны. Кажется, стоит обхватить член ладонью и передернуть пару раз, и он позорно кончит. Однако, вопреки ожиданиям, из туалета никто не выходит, зато голоса все еще что-то бормочут. И Чонгука словно магнитом притягивает на его наблюдательный пункт. — Я вылижу тебя там, хён, — обещает низкий шепот Тэхёна. — Клянусь, тебе будет так хорошо, что… — Блять, — ругается Юнги. — Ладно, но предупреждаю: сделаешь мне больно, и я оторву твою пипиську к херам. За дверью слышится шуршание и возня, а у Гука образы перед глазами оживают. Он так и видит, как эти двое спешно стягивают друг с друга одежду. Стоны Юнги-хёна перемежаются с мокрыми причмокиваниями. И Чонгук срывается. Ныряет-таки ладошкой в трусы, сжимая член. И кончает под протяжный хриплый стон спустя буквально минуту. С ужасом понимает, что дрочил на двух своих хёнов, и едва не сгорает со стыда. Несется в кухню, остервенело смывает следы преступления с ладони, наскоро вытирает руки о полотенце и мчится в комнату, с трудом преодолевая отчаянное желание прижаться ухом к двери туалета, за которой явно происходит нечто развратное, но такое притягательное!

***

Спустя два дня Чонгук все еще не может открыто смотреть ни на Тэхёна, ни на Юнги. Старательно отводит взгляд, устремляя его в пол всякий раз, когда приходится разговаривать с ними. А на все вопросы лишь отмахивается, даже не пытаясь придумать годное оправдание своему поведению. Однако косится, когда Мин выдыхает и недовольно морщится, усаживаясь на стул, а Тэхён хищно облизывается на хёна. Гук-и краснеет всякий раз, когда старшие пошло шутят. А происходит это постоянно. Недотрах не щадит никого, кроме, видимо, той самой парочки, что тискалась в туалете ночью. Естественное состояние для взрослых уже парней, учитывая их образ жизни. Тесная общага без малейшей возможности уединения, еще и тотальная занятость. Они пашут по четырнадцать часов в сутки, только и успевают перебегать из зала для хореографий в студию для занятий вокалом, а оттуда — на запись. А еще всякие фотосъемки и выступления, за которые бабок не получают, зато в последний раз им любезно отвалили целый мешок риса. И так уже второй год. Дебют не за горами, парни пашут на износ, а энергия, скопившаяся в молодых телах, бьет через край, наэлектризовывая воздух в тесной квартирке. Проходит еще месяц. Чонгука немного попускает, но он все еще краснеет, когда в поле его зрения попадает Тэхён. В последнее время Ким и вовсе становится развязным и практически неконтролируемым. Отпускает пошлые шуточки, цепляется ко всем мемберам, виснет на них, шлепает по задницам, проходя мимо, и Чонгука в том числе. А еще частенько обнимает макнэ и прижимается сзади настолько тесно, что Гук отчетливо ощущает чужой член в опасной близости от собственной попы. Это и смущает, и возбуждает одновременно. Малышу Гук-и больше не нужна журнальная страничка с сиськами пресловутого пятого размера, чтобы довести себя до оргазма, все так же запираясь в сортире по ночам. Да и просыпается уже не от гетеросексуальных порноснов. Теперь частенько в сновидениях его преследует хён — наглый, отвязный, облизывающийся на него, Чонгука. Макнэ на физическом уровне ощущает вайб сексуальности, исходящий от хёна. И он набирается смелости признаться самому себе в том, что ему это нравится. Хоть и смущает до алых кончиков ушей. Чонгук молчит и только тяжело дышит, ощущая тяжелую тэхёнову ладонь на своей заднице. Или нагло пробирающуюся под футболку на плоский живот. Или… Гук отшатывается всякий раз, когда хён пытается перейти границы. А потом жалеет. Потому что ему до одури хочется пустить Тэхёна дальше. А тот, видимо, задался целью свести младшего с ума. Подкалывает постоянно, отпускает сальные шуточки в сторону единственного в их компании девственника. Мелет языком, не думая, что своими словами, возможно, задевает нежные чувства младшего и ранит его в самое сердечко. А вот Чонгуку порой кажется, что Тэхён делает это намеренно. Как будто решил измором взять. Особенно после того, как Юнги от него отстранился. Чон понятия не имеет о причинах, вот только ни разу больше с той ночи хёны не запирались в туалете. Мин вообще старается держаться от Тэ подальше. Ударяется в творчество, выдавая тексты километрами, и проводит максимум времени в студии. И все бы ничего, вот только с каждым днем Чонгука все больше тянет к Тэхёну. Как мотылька к открытому огню. Гук подсознательно понимает, что это опасно. И все же стремится оказаться ближе. Смущается при этом, краснеет стыдливо и все равно жмется ближе, сидя рядом с Тэ на диване. Потому что просто смотреть уже мало. Хочется дышать им. Касаться. Ощущать тепло. А еще Чонгук злится. Бесится, когда видит, как Тэхён обнимается с Чимином, буквально зажимает его, обхватывает крепко за шею и притягивает к себе. Но при этом жадно ловит сверкающий взгляд макнэ и ухмыляется, будто хочет сказать: «И что ты намерен делать, малыш?» Малыш только скрипит зубами. И борется со внутренним зверем, который с каждым днем становится сильнее, норовит вырваться наружу и взять дело в свои лапы. Последней каплей становится уютный вечер, когда старшие отправляются в клуб, а несовершеннолетних Тэхёна и Чонгука оставляют в общаге. — Что ж, у них свое веселье, — изрекает Ким, сверкая белозубой улыбкой, — а у нас — свое. Он гордо выставляет вперед руку с каким-то пойлом подозрительного зеленого цвета, а в другой сжимает два стакана. — Что скажешь, Гук-и? — Тэ подмигивает сидящему на диване макнэ, поджавшему колени к груди и уставившемуся на хёна ошалевшим взглядом. Только сейчас до Чонгука доходит вся неоднозначность ситуации — он и его личный демон остались одни в общаге на всю ночь. Ибо старшие дай бог чтобы к утру вернулись. — Держи, — Тэ протягивает Чону один стакан, наполовину наполненный издающим острый спиртовой запах напитком, и наливает себе. Наглым движением заставляет Гука опустить ноги и седлает его бедра. — Выпьем? — тянет губы в широкой улыбке и звонко стукает своим стаканом о чужой. — За свободу. Хотя бы на одну ночь. Чонгук лишь моргает часто и хватает раскрытыми губами воздух, как выброшенная на берег рыбка-гуппи. — Что же ты? — шепчет Тэхён, делая несколько больших глотков. — Пей. Тебе даже никто не запретит. Еще и услужливо подталкивает стакан к розовым губам Гука. Где-то на задворках сознания Чонгук ловит себя на мысли, что ничем хорошим эта попойка не закончится, но сопротивляться не может. Будто кролик перед удавом, выпивает содержимое залпом, и лишь когда посудина пустеет, закашливается — алкоголь дерет горло, а из глаз брызгают слезы. — Эй, ты чего? — усмехается Тэхён, забирая у макнэ стакан, и ставит рядом со своим на тумбочку возле дивана. — Слишком крепко для малыша Гук-и? Томный шепот Кима завораживает, его блестящие от алкоголя губы находятся в опасной близости. Чонгук зависает на них, изогнутых в издевательской улыбке. И ловит себя на мысли, что хочет прикоснуться к ним. И от этого желания у Чона внутренний мир переворачивается с ног на голову. Кажется, что это пошло и грязно, но от того хочется не меньше. Напротив, внутренности сжимаются в тугой комок, а сердце отчаянно стучит где-то в горле, мешая дышать. Тэхён абсолютно развратно облизывается и ведет кончиком пальца по щеке, уже покрывшейся алыми пятнами. Ерзает своей задницей по бедрам Гука, и макнэ закатывает глаза, когда возбуждение достигает точки кипения в считанные секунды. Он не железный, мать вашу! Он хочет! Хочет кончить прямо сейчас! А Тэхён будто видит это. Читает Чонгука как раскрытую книгу. Потому что накрывает своей ладонью пах макнэ и сжимает член через плотную ткань джинсов. Чон распахивает свои глазищи и таращится на бесстыдно ухмыляющегося хёна. Тот неторопливо совершает недвусмысленные движения рукой и скалится, довольный собой. А у Чонгука от такого Тэ рвет крышу. Особенно когда алкоголь окончательно бьет в голову и срывает стоп-кран. Нет, Чону все еще стыдно. Он чувствует, как горят не только щеки, но и шея. Да вообще всю кожу покалывает, а сердце колотится как сумасшедшее. — Ты так красиво смущаешься, Гук-и, — тянет Тэхён, неотрывно пялясь на лицо макнэ. — Меня это заводит… Чонгук сквозь землю готов провалиться прямо в эту минуту. Он цепляется за потертую обивку дивана с такой силой, что она вот-вот треснет под таким напором. И взгляда не может отвести от тэхёновых губ, между которыми скользит розовый язычок. «Я вылижу тебя там, хён. Клянусь, тебе будет так хорошо…» У Чона в памяти всплывает обещание, данное хриплым шепотом, и он с ужасом понимает, что хочет. Особенно когда нетрезвый уже взгляд карих омутов напротив мажет по лицу и замирает на губах, которые Чонгук терзает зубами, прокусывая едва ли не до крови. Тэхён цепляет подбородок макнэ и подушечкой большого пальца давит на нижнюю, высвобождая ее из плена зубов. Проходится по ранке, а Чон шипит. Жжет! — Хочешь сделать что-то совершенно отвязное, Гук-и? — шепчет Ким, наклоняясь настолько, что его дыхание с привкусом алкоголя оседает на чонгуковой коже. Гук вжимается в спинку дивана. Ответить ничего не получается. Горло сдавливает стальная рука. Оглушающая смесь из возбуждения, страха и желания разливается по венам вместо крови, кипит, будоражит воображение, в котором Чонгук представляет себя в тесном сортире вместе с Тэхёном, обещающим вылизать его там… — Вижу, что хочешь, — усмехается Тэ, замечая, как зрачки младшего расширяются, затапливая чернотой радужку. — Пойдем в душ. В тесной кабинке места для двоих слишком мало, но Чонгуку нравится. Захмелевший, он почти не сопротивляется, позволяя Тэхёну себя раздеть и затолкать в стеклянную камеру пыток. Иначе ее никак не назовешь. Чона трясет от эмоций, и только благодаря тем нескольким глоткам алкогольной гадости он все еще живой. Дышит хрипло, пока ладони Кима скользят по его телу, намыливая везде. Вот прям везде-везде! И Чонгуку дурно становится, когда наглые пальцы пробираются к ягодицам, сжимают их и разводят в стороны. Он задыхается от прикосновений. Но еще больше — от пронзительного взгляда. — Ты так сильно дрожишь, Гук-и, — хриплый шепот Тэхёна прорывается сквозь оглушительный гул в ушах. — Боишься? Чонгук судорожно мотает головой, стараясь казаться смелым, но испуганный взгляд загнанного в ловушку олененка выдает его. — Боишься, — констатирует Тэ. — Расслабься и получай удовольствие. Тэхён толкает Гука, припечатывая к стене, и накрывает его губы своими, нагло врывается языком в рот, хозяйничает там, а ладонями шарит по телу. Одна из них сзади гладит ягодицы, сжимает их, пробирается между, скользкая от геля для душа. Пальцы дразнят, чуть надавливают на узкую дырочку, и Чона будто током пробивает. А другая рука жадно ложится на член. Рвано дергает, плотно сжимая. Всего несколько раз. Этого хватает. Чонгуку будто кто-то со всей дури под дых вмазывает. Его скручивает в оргазменной судороге. И словно сквозь толщу воды пробивается хриплый смех Тэхёна. Тот вечер становится для Чона его личной маленькой смертью, разделившей жизнь макнэ на до и после. Тогда все закончилось вполне безобидно: Тэ заставил Гука кончить еще дважды, хотя просто дрочил ему, целовал и шептал на ухо всякие глупости. Но Чонгуку казалось, что он взорвался изнутри и от него остались жалкие ошметки. К тому моменту, как Тэ выпустил Гука из душа, ноги его не держали, а потому хён довел макнэ до спальни и даже помог забраться на второй этаж, заботливо укутал в одеяло, еще и поцеловал в кончик носа, пожелав приятных снов. Самое страшное начинается на следующий день, когда алкогольная пелена спадает и жестокая реальность наваливается на Чона всем своим немаленьким весом. И заключается она в том, что Чонгук помнит все, что произошло в душевой. К собственному превеликому сожалению. И Тэхён помнит. И показывает это не только всем своим видом, но и действиями подкрепляет. Облизывается пошло, ловя на себе испуганный взгляд Гука. И по бедру проводит незаметно, когда они стоят рядом в студии. Голос Чонгука срывается на жалобный писк. Остальные мемберы заливаются смехом, и только Ким смотрит демоническим взглядом, прожигая до самых внутренностей. Две недели пыток, и Чон готов уже сам молить Тэхёна о повторении. Вот только каждый раз, когда подходит, уверенность его разбивается вдребезги об удушающее чувство стыда. И он молча глядит, не в силах выдавить ни слова. Ким все видит. Все понимает. Но тоже молчит. И только изводит Чонгука своими выходками. Дразнит. Гук просыпается в холодном поту и тянется рукой к паху. Обреченно прикрывает глаза, понимая, что кончил. Во сне. А перед глазами все еще мелькают картинки, сгенерированные раскаленным добела мозгом. С трудом стаскивает себя с кровати и плетется в ванную. Не слышит шагов за спиной. И только когда чужая рука мешает закрыть дверь, понимает, что не один. — Не спится, Гук-и? — интересуется Тэ, прислоняясь плечом к косяку и оглядывая сверкающим взглядом покрасневшее от стыда лицо макнэ. Скользит ниже, через тяжело вздымающуюся грудь по плоскому животу, и цепляется за мокрое пятно на боксерах. — Мммм… — тянет, хищно облизываясь, — мне нравится. И не лжет. Ему действительно нравится то, как смущенно младший краснеет, стыдливо прикрывается руками и кусает нижнюю губу. Это возбуждает до предела, взвинчивает степень вожделения в крови до верхней отметки. — Что же ты не сказал? — запирает дверь изнутри и наступает на Гука, пока тот не утыкается спиной в душевую кабинку. — Я бы помог тебе сбить возбуждение. Чонгук дышит тяжело, сипло, когда пальцы Тэхёна касаются влажной кожи на его шее и скользят ниже. — Давай же, Гук-и, просто скажи, чего ты хочешь…

***

Прошло уже четыре года с той ночи, когда Чон впервые озвучил свои желания, осмелился сказать о них вслух. В первый раз, но не в последний. Тогда их с Тэхёном игра перешла на новый уровень. Оба приняли правила и следуют им по сей день, переживая те ощущения снова и снова. Многое изменилось. Чонгук повзрослел, тело его налилось силой, обрело явную мощь. Теперь уже он не похож на цыпленка желторотого, скорее на хищника. Но в нем все еще живет малыш Гук-и, которого трясет от одного лишь голоса Кима — низкого, бархатного, пробирающего до холодка по внутренностям. И все еще выворачивает от пронзительного взгляда, заставляет дрожать, плавиться, словно свечной воск, стекая бесформенной лужей к ногам любимого парня. Тэхён тоже повзрослел. Внешне изменения заметны отчетливо, а вот внутри него все тот же демон, жаждущий чонгуковых эмоций, питающийся ими, испивающий до дна, до последней капли. Ким наслаждается откровенно и неприкрыто. Тем, как румянец разливается по щекам Гука, стоит хёну посмотреть тяжело из-под полуопущенных век или произнести всего пару слов чарующим тембром. И Тэ прекрасно знает, какое воздействие оказывает на макнэ, пусть и взрослого, но такого же податливого. — Я знаю, чего ты хочешь, Гук-и, — хрипло шепчет Тэхён, прижимаясь всем телом к чужому — крепкому, упругому, с жесткими мышцами под гладкой кожей. — И ты знаешь, что я знаю. И знаешь, что тебе нужно для этого сделать. — Пауза, чтобы позволить Чонгуку ощутить весь спектр эмоций от оглушающего стыда до обжигающего возбуждения. — Тебе нужно просто попросить… Чон молчит, привычно грызет губу. Кусает потрескавшуюся после концерта плоть. Больно. И все еще стыдно, как в тот, самый первый раз. Горло будто тисками сжимает! Глубокий вдох, чтобы протолкнуть смущение дальше — пусть ухает камнем в желудок! — Вылижи меня, — сипло, чуть слышно. — Что, Гук-и? Я не расслышал, — подстегивает Тэхён. Вроде и издевается, но настолько мягко, что Чонгуку нравится. — Вылижи меня, Тэхён, — уже громче и уверенней. — Где, Гук-и? — не унимается демон, откровенно пялясь на алеющие щеки и зажмуренные глаза в отражении зеркала в просторной ванной гостиничного номера. — Где ты хочешь, чтобы я вылизал тебя, малыш? — Там, Тэхён, — дрожащим и срывающимся на хрип голосом. — Черт, не заставляй меня произносить это вслух! — зло, резко, совсем не так, как просил секунду назад. — Почему нет, Гук-и? — мягко спрашивает Ким и ведет пальцем по шее от уха до ключицы. — Ты так мило краснеешь, — язык скользит по щеке. — Меня это жутко заводит, и я готов вылизывать тебя везде и так долго, как только попросишь. Чонгук понимает, что должен произнести это. Желание намного сильнее стыда. Оно сжигает изнутри, скручивает внутренности, горит адским пламенем в паху. — Сзади, Тэхён, — выдыхает Чон. — Просто, блять, встань на колени и вылижи мне зад! — на одном дыхании, сипло, достаточно громко, чтобы Тэ услышал. — Как скажешь, любимый. — Ким мажет кончиком языка по коже за ухом и улыбается, видя, как Чонгук закатывает глаза. За много лет Тэхён изучил тело Чона настолько хорошо, что всего одним прикосновением может отправить его в нирвану, если захочет. Но нет, Тэ любит играть, неторопливо подводить любимого к черте, за которой тот рассыпается на сверкающие осколки. Тэхён медленно опускается, оставляя на все еще влажной после душа коже легкий поцелуй. Ведет острым язычком вдоль позвоночника. Лижет пошло ямочки на пояснице. И знает, что Чонгука сейчас выкручивает изнутри. Дрожь бежит по всему телу макнэ, колени заметно дрожат, и Гук утыкается ладонями в умывальник, а лбом — в зеркало. Требовательно дергает бедрами, подставляется под настойчивые руки, что, вцепляясь, разводят его ягодицы шире, раскрывая. Шумно выдыхает, когда язык плашмя мажет от мошонки вверх, оставляя мокрый след. Сжимается, чувствуя прохладу, — Тэхён дует на дырочку, заставляя ее пульсировать. Касается самым кончиком языка, дразнит, едва дотрагиваясь. Рука Чонгука тянется к собственному члену, но тут же отдергивается, получая звонкий шлепок. — Непослушный Гук-и, — усмехается Тэхён. — Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты самовольничаешь. Да, Чонгук знает. И ему нравится чувствовать власть Кима над собственным телом, подчиняться контролю хёна. Он послушно возвращает руку на умывальник и смотрит вниз, на свой стояк, дергающийся в одном ритме с языком Тэ, то врывающимся резко и нетерпеливо, то медленно вылизывающим. Пальцы Тэхёна поглаживают поджавшиеся яички, играют с ними, проходятся по члену, задевают головку, размазывая смазку. Тэ присасывается к дырочке, обильно смачивая ее слюной. Отстраняется, наслаждаясь плодами своих трудов. Мышцы нетерпеливо сокращаются, кожа, чуть покрасневшая, блестит от влаги. — Красиво, — тянет Тэхён. Вжимается лицом между ягодиц Гука, засовывает язык так глубоко, как только может, растягивая еще сильнее. Кружит, лаская мягкие стеночки, доводит Чонгука до состояния, когда он уже стоять не способен, потому что колени дрожат, отказываясь держать тело. Уводит в спальню и толкает в сторону огромной кровати. Удобной, в меру мягкой, но главное — широкой. На ней не надо жаться друг к другу тесно, дабы не рухнуть на пол. Здесь можно разложить Чона звездочкой и долго ласкать руками и языком, пока тот не станет умолять о большем. Но даже тогда остается достаточно места для маневров. Тэхён усаживается на колени между широко разведенных ног Гука и просто смотрит. Минуту, две, пять, пока Чонгук не начинает нетерпеливо дергать бедрами вверх. Просить, не произнося при этом ни слова. Тэ наклоняется и мажет языком по члену от основания до головки, выбивая протяжный хриплый стон. Ухмыляется, когда чужие пальцы вцепляются в его волосы на затылке и прижимают ближе. Но ждет, отказываясь нарушать установленные правила. Чонгук должен попросить. Озвучить свои желания. Это же так просто, но только не для малыша Гук-и, которому каждое слово дается с трудом даже сейчас, спустя столько лет. — Отсоси мне, — выдыхает Чон, когда терпеть больше нет сил. Когда кажется, что он взорвется изнутри от разрывающих желаний; сгорит от иссушающей жажды. — Конечно, малыш, все как ты захочешь, — отвечает Тэхён, и сам насаживается на возбужденный член до упора, впускает глубоко в глотку, сглатывает, распространяя волны дрожи по всему чонгукову телу. Приподнимается, упираясь локтями по обе стороны от бедер Гука, и ждет, пока макнэ начнет толкаться в его рот, жадно и нетерпеливо. Чонгука не надо долго упрашивать. Он приподнимается, утыкаясь взглядом в раскрасневшееся лицо Кима, фиксирует его голову и дергает бедрами вверх, часто, рвано. Входит глубоко, с оттяжкой, задерживаясь на пике. Облизывается, наблюдая, как слюна стекает по его члену, пенится на красивых губах Тэхёна, пошло хлюпает при каждом толчке. Он близко. Еще немного, и кончит. Но Тэ четко считывает язык тела макнэ. Резко отстраняется и безжалостно пережимает его член у основания, осаживая возбуждение. — Еще рано, малыш, — хрипло тянет хён, нависая над Гуком. Забрасывает одну его ногу себе на плечо и плотно прижимает к нему. Входит плавно, но настойчиво. Ловит взглядом наслаждение, что отражается на лице Чонгука. Улыбается стонам, ласкающим слух. Кладет ладонь на горло, перекрывая доступ воздуха, и резко толкается в желанное тело — до конца. Дает привыкнуть, прежде чем начинает раскачивать бедрами. Наклоняется низко, складывая Чона пополам. Губами почти касается чужих, широко раскрытых. Собирает слюну и просто открывает рот, позволяя ей скатиться по языку на чужой. Все еще двигая бедрами, наклоняется еще ниже, размазывает свою слюну по губам Гука, проталкивает внутрь. Ослабляет хватку на горле макнэ, позволяя тому сделать глубокий вдох, и снова возвращает ладонь на прежнее место. Чонгук закатывает глаза от удовольствия. Плавится от чужого контроля. Облизывается. Подмахивает бедрами, требуя большего. Трется членом о живот хёна, оставляя липкие следы на смуглой коже. — Э нет, малыш, — тянет Тэ и садится на пятки, все еще оставаясь внутри Чона. — Ты же не хочешь кончить раньше меня? Гук судорожно мотает головой, вцепляясь пальцами в постель. Тэхён переворачивает Чонгука на бок и пристраивается сзади. Повторяет его позу в точности. Двигается неглубоко, размеренно, пока пальцы его просто ложатся на член макнэ. Он не дрочит, не сжимает, едва касается подушечками, дразнит, заставляет Чона дрожать всем телом, почти умолять позволить ему кончить. Возбуждение достигает критичной отметки. Пот струится по вискам, по шее, по груди. Ким слизывает соленые капли, ведя вдоль позвоночника. Толкает Гука, заставляя лечь на живот, и усаживается сверху, зажимая ляжки младшего между своими коленями. Прочно фиксирует крепкое тело Чонгука, прижимая ладони к пояснице. А сам жадно смотрит, как его член исчезает между идеальными ягодицами Гука. Упругими, красивой формы. Тэхён с ума сходит от задницы макнэ. Он способен смотреть на нее вечно, трогать, облизывать, кусать. Единственное место, где можно проявлять всю силу своей страсти и не бояться, что засосы и следы от зубов станут достоянием чужих глаз. Ким ускоряет темп, остервенело трахает Чонгука, плотно прижатого к матрасу, и выдыхает его имя на пике. Тело под ним дрожит от возбуждения. Постель влажная от пота и обильно выделяющейся смазки. Тэ вдогонку к одному оргазму ловит другой, ментальный, когда ставит макнэ на колени и присасывается к растраханной дырочке, вылизывая собственную сперму. Чон уже даже не стонет — протяжно скулит, когда пальцы Тэхёна обхватывают его член и запястье приходит в движение. Предоргазменное состояние Чонгука — любимый момент Кима во всем процессе. Потому он и придерживает его до самого финала. Только сейчас Гук окончательно теряет контроль над собственным телом и разумом. Только сейчас раскрывается полностью. Только сейчас отключает мозг и позволяет себе вырваться из условностей. Только сейчас он способен грязно ругаться и приказывать Тэхёну. Только сейчас становится наглым и требовательным. Поднимается на колени, повернувшись к Киму лицом, хватает ручищами его голову, прочно фиксируя, и трахает любезно раскрытый рот Тэ. Бесконтрольно вбивается в глотку в погоне за наслаждением. Получает исключительное удовольствие, когда Ким закашливается, но не отстраняется, потому что знает — Тэхёну нравится. Сделай он что-то неприемлемое, и Тэ остановил бы его. Но тот позволяет. Еще и дрочит себе, доводя до еще одного оргазма. Чонгук уже не спрашивает разрешения. Сам знает, что сейчас можно. Кончает, плотно прижав член к высунутому языку хёна. Скользит головкой между припухших губ. И смотрит жадно, как Тэ слизывает сперму до последней капли. Чон укладывается рядом с разомлевшим Тэхёном и лениво водит по влажной груди кончиками пальцев. Сегодня они отработали заключительный концерт в туре. Завтра — в Сеул, а еще через два дня полноценный отпуск. Впервые за четыре года. Целый месяц отдыха и тотального безделья. Но Чонгук не хочет уезжать в Пусан. Слишком сильно Тэхён въелся ему под кожу. Пророс там, пустил корни, которые оплели чонгуково сердце. Однако просить остаться в пустой общаге не станет. Знает, насколько сильно хён ценит свою свободу и личное пространство. Да и неплохо, наверное, немного отдохнуть друг от друга. Истосковаться, дабы еще сильнее после этого ценить близость.

***

Первые несколько дней Чонгук просто отсыпается. Делает перерывы на еду и недолгие разговоры с родителями и братом и снова проваливается в крепкий сон. Истощенному организму необходимо набраться сил для новых свершений. После — еще неделя визитов к многочисленным родственникам и друзьям. Но самый трэш начинается в тот момент, когда официоз завершается и наступают по-настоящему свободные дни. Сон к Чонгуку не идет. Сидеть дома — надоело. Остается собственный телефон, переполненный фотографиями Тэхёна, и интернет, заполонённый их с Гуком совместными снимками. Видеонарезки с концертов, случайно выхваченные кадры их взаимодействия, совершенно нелепые предположения желтой прессы о романах с участницами девчачьих групп и вполне обоснованные — фанатов, слишком пристально следящих за их жизнью. Чонгук мечтательно прикрывает глаза и думает о будущем, когда контракт закончится и они станут свободными настолько, что отпадет необходимость жесткой конспирации. Когда можно будет пройти по улице держась за руки. Посидеть в кафе глядя друг другу в глаза. Прогуляться по набережной болтая ни о чем, понежиться на теплом песке ощущая чужую ладонь на своем плече. Пока что все это остается мечтами. Даже в группе никто не осведомлен о столь интимных подробностях жизни младших мемберов. Кроме Юнги, конечно. Тот практически сразу догадался о том, что между Чонгуком и Тэхёном происходит нечто особенное. Однако до поры до времени и он молчал, пока однажды не застукал парней в спальне, раньше вернувшись с тренировки. Тогда у Мина с Кимом состоялся долгий разговор, о содержании которого Чон не знал, а на все вопросы от обоих получал лишь сухое: «Это наше с Тэхёном/Юнги дело». Постепенно Гук смирился, что ему ничего не собираются объяснять. Но главное — никто больше не догадывается о связи двух участников. Всех такое положение дел несомненно устраивает, зато Чонгук знает, что при необходимости всегда может обратиться к Юнги-хёну за помощью. Однако за минувшие четыре года потребности в таковой не возникало ни разу. Чон уже начинает проваливаться в полудрему, когда на телефон приходит уведомление о новом посте в твиттере одной из фангрупп, на которую он подписан с левого аккаунта. Открывает новость, и сон слетает, словно пыль под дуновением ветра. «Тэхён вернулся в Сеул намного раньше окончания отпуска!» — гласит подпись под снимком из аэропорта. «Как думаете, почему он прервал заслуженный отдых?» «Наверняка заскучал по Чонгуку!» «Вряд ли. Гук-и еще в Пусане. Если бы он скучал по нему, то отправился бы туда» «Может, приехал на продолжение съемок?» «Тут можно вечно гадать…» «Говорю вам, завтра к вечеру самое позднее ДжейКей будет в Сеуле!» Чонгук успевает пробежаться только по самым свежим комментариям, прежде чем мозг окончательно просыпается. Но сама мысль о том, что Тэхён прервал свой отпуск намного раньше, греет и срывает тормоза. Гук едва терпит до утра, а уже в шесть поднимается на борт самолета, следующего в Сеул. Дрожащей рукой открывает дверь, едва попадая ключом в замочную скважину. Еще совсем рано. Тэхён наверняка спит. Он обожает проваляться в постели до полудня. И Чонгук любит пробираться в его комнату, пока все мемберы еще дрыхнут, чтобы улечься рядышком и просто смотреть. Разглядывать черты лица, которые с каждым годом меняются все больше. Сдерживать отчаянно колотящееся в грудине сердце. Понимать, что влюбился в хёна безоглядно. Даже сам не заметил, когда успел утонуть в нем. Просто в один прекрасный момент поймал себя на мысли, что любит. Любит низкий голос, ласкающий слух и заставляющий внутренности дрожать. Любит губы, полные, красиво очерченные, изгибающиеся в саркастической ухмылке. Любит его ассиметричные глаза, в которых теряет себя. Любит… Он любит в Тэхёне все. Даже то, что порой рядом с ним ощущает себя несмышленым ребенком, полным профаном в сексе, неумехой, неспособным доставить полное и безграничное удовольствие партнеру. Гук тихонько прикрывает за собой дверь и скидывает ботинки. На цыпочках крадется по длинному коридору к комнате Тэхёна и подпрыгивает, слыша за спиной шипение: — Чонгук? Оборачивается и натыкается на сонный взгляд Юнги-хёна, растрепанного, в одних пижамных штанах, а на бледной коже груди — красные заломы. — Ты какого черта тут делаешь? — Мин выползает из своей комнаты и пытается встать у Чона на пути. — Я ночью увидел, что Тэ вернулся в Сеул, — шепчет радостно Гук, и в глазах его сверкают искорки. — Вот, первым же рейсом прилетел. Юнги становится прямо перед макнэ, скрещивая руки на груди, и смотрит из-под высветленной челки, смешно торчащей после сна. — Не ходи туда, Гук-и, — негромко произносит Мин, и его хриплый голос пугает Чонгука. Он невольно отшатывается, но все же давит натянутую улыбку. — Ты чего, хён? Ты же все знаешь… Про нас. — Вот именно потому что знаю и прошу — не ходи туда, — виновато потупив взгляд, повторяет Юнги, а когда снова смотрит в черные глазищи, как у олененка Бэмби, замечает тень боли. Понимание наваливается на Чонгука постепенно, затапливает, начиная от макушки и медленно расползаясь по всему телу. Пропитывает собой каждую клеточку. Впрыскивается в кровь. — Хочешь, выпьем кофе? — предлагает Мин, все еще пытаясь спасти. — Дай мне две минуты, я только оденусь, и сходим в то кафе за углом. Ты же обожаешь их свежую выпечку. Хён сипло тараторит в слабой попытке отвлечь, но Чонгук будто не слышит его. Проходит вперед, задевая Юнги плечом, и открывает дверь в спальню Тэхёна — в ту самую, где они провели столько ночей вместе, надежно скрываясь за ее стенами от чужих глаз. Где Чон встретил бесконечное множество рассветов, разглядывая точеный профиль и целуя теплое плечо. Сколько раз выстанывал тут пошлые просьбы, прежде чем хён сбрасывал его в пучину удовольствия. Краснел, сгорал от стыда, превращался в пепел и воскресал. Сгорает Чонгук и сейчас. Осыпается пеплом на пороге залитой ярким солнечным светом комнаты. Разлетается на тысячи звенящих осколков его сердечко, которое еще минуту назад замирало в предвкушении встречи. — Гук-и? Ты как здесь? — удивленно тянет Тэхён, замирая и утыкаясь подернутым пеленой вожделения взглядом в искаженное болью лицо макнэ. Так же пялится и его любовник, что стоит в коленно-локтевой, подставляя зад члену Кима. Только на лице удовлетворение, замешанное на злорадстве. Чонгук стискивает пальцы в кулаки, сжимая сильнее ручку спортивной сумки, сложенной наспех перед самым выездом. Она оттягивает руку, но только это и удерживает в тисках желание наброситься с кулаками. Вот только на кого? Чон не понимает вообще, что происходит! Ему кажется, что он очутился в какой-то чертовой параллельной вселенной, которая не хочет его, Чонгука, в себе, намеревается уничтожить, выдавить, развеять по ветру. — Пойдем, Гук-и, — шипит Юнги, уже одетый в джинсы и толстовку. Берет макнэ за руку и насильно вытаскивает из комнаты, нарочито громко хлопая дверью, и буквально толкает Чона к выходу. — Надо, — бросает зло. — Выпьем по чашке сладкого латте с карамельным сиропом и шоколадом, как ты любишь. Помогает Чонгуку натянуть ботинки, но не тратит время на шнуровку, а просто засовывает длинные веревки внутрь и выталкивает макнэ за порог. В лифте едут молча. По улице — рядом, шаг в шаг, до маленького кафетерия за углом. Внутри, слава Богу, немноголюдно. Мин усаживает Гука за столик у окна, а сам идет к стойке сделать заказ. Ему тоже нужно время, дабы решить, что делать дальше.

***

Тэхён стоит за кулисами и не может заставить себя сдвинуться с места. Ему нужно готовиться к следующему номеру, а он будто врастает в пол. Кто-то из стаффа зовет его, дергает нетерпеливо за рукав, но Тэ лишь отмахивается. И будто завороженный смотрит на Чонгука. Ему безумно идет красный! Ким скользит жадным взглядом по упругому телу. Цепляется за гладкую кожу, которая блестит в распахнутых полах рубашки. Облизывается непроизвольно, вспоминает, какова она на вкус. Сглатывает, ловя взором прозрачные капельки пота, стекающие по вискам, шее. И сходит с ума от голоса, оглушающего до дрожи в конечностях. — Тэхён! — голос стаффа прорывается будто сквозь толщу воды, но Ким не обращает внимания. Все глубже погружается в прошлое, которое, кажется, было настолько давно, где-то там, в другой жизни. Три года промелькнули как один день. Время завертелось бешеной каруселью, не оставляя ни минуты передышки. Камбэки, съемки, концерты. Чертов вирус, спутавший все карты. Такой непривычный концерт перед пустыми трибунами… Все как будто не с ним происходило. Он смотрел со стороны, был просто наблюдателем. И от этого немного легче. Словно фильм пронесся перед его глазами. О том, что теперь это его реальность, Тэхён старается не думать. Все так же отгораживается от настоящего, оставаясь там, в далеком прошлом. Он накосячил. Жестко, глупо, бездумно. Споткнулся о собственную похоть и со всего маху влетел мордой в асфальт. Конечно, он попытался все исправить. Помчался за Чонгуком в Пусан, упорно добивался встречи, но все тщетно. Макнэ даже не вышел к нему. Не дал ни малейшего шанса оправдаться. А в Сеул вернулся уже совершенно другой Чонгук. Спокойный, невозмутимый, повзрослевший еще лет на десять. С едва заметной улыбкой на губах, первой татуировкой на предплечье и потухшим взглядом. — Я тебя отпускаю, хён, — тихо сказал он тогда. И отпустил. Навсегда. Без тени надежды на возвращение. Оставив Тэхёна жить прошлым…