Часть 1
6 мая 2023 г., 07:40
Цзян Чэн думает, что это произойдет, когда Вэй Усянь влезет в окно их комнаты, придя с улиц ночного рынка Юньмэна с банкой, полной алкоголя, и головой, полной идей. От него пахнет женскими духами, его кожа горячая, и Цзян Чэн хочет его со всей силой, на которую способен мальчик, находящийся на пороге становления мужчиной. Цзян Чэн позволяет Вэй Усяню проложить себе путь в постель (так же, как он проложил себе путь в его сердце), потому что разве не так было всегда? Они вдвоем, не ложась спать, освещенные лишь слабым светом звезд, шепчут друг другу на ухо что они друзья и братья, ставшие чем-то большим? Они целовались, да, они целовались; неуверенные, исследовательские вещи, украденные прикосновения, скрещивание тел на мгновение дольше, чем требуется, во время спаринга. Вэй Усянь знает, что делает, или, по крайней мере, делает вид, что знает, и когда он проворно проникает рукой в штаны Цзян Чэна и пьяно шепчет ему в шею:
— Мы можем сделать больше, чем это, — Цзян Чэн уверен, что так и будет.
Они этого не делают.
Цзян Чэн снова думает, что, может быть, они… сделают это (потрахаются), когда целуются под причалом, где вода плещется о балки, а они укрыты и находятся в безопасности, где их блуждающие руки и голодные рты — хорошо хранимый секрет. Вэй Усянь обхватывает Цзян Чэна за талию и прижимается к его члену; благодаря блуждающим пальцам он знает, что внутри у того все скользко, но тут по доскам над головой проходит его мать с Цзиньчжу и Иньчжу, следующими за ней. Цзян Чэн паникует, а Вэй Усянь зажимает ему рот рукой, и как бы эротично ни было ощущать вкус свежести реки на фоне соленого привкуса спермы на коже Вэй Усяня, его член становится мягким, и никакие действия не могут это изменить, даже когда шаги матери перестают эхом отдаваться в их райском уголке. Вэй Усянь по-прежнему голоден, поэтому держит мягкий член в руках, пока Цзян Чэн дрочит своему шисюну, а река скрывает еще один почти первый раз.
Это не происходит в сыром от росы поле, где они дремлют ранним летним утром, с кучей очищенных семян лотоса рядом и пестро-синим небом над головой, потому что трое их маленьких шиди сбивают воздушного змея и пробираются через болота, чтобы забрать его. Их первый раз происходит не в любимом павильоне шицзе во время полуденной бури, когда ветер выворачивает мир наизнанку и обрушивает на причалы потоки дождя, делая их слишком опасными для перехода, а Вэй Усянь учит его, как использовать их недавно сформировавшиеся ядра, чтобы сделать это более интенсивным; это происходит и не в Облачных Глубинах, когда они пьяны, а Не Хуайсан так и настаивает: сделай это, Цзян-сюн, что плохого в том, чтобы поцеловать своего шисюна!
Нет, их первый раз произошел в выдолбленных останках того, что когда-то было пунктом надзора Илина, с трупом Вэнь Чао в стороне. Их руки испачканы кровью, кости обгладываются… теми, кого Вэй Усянь привел с собой из Могильных Курганов.
Стоило Лань Ванцзи уйти, как Вэй Усянь растаял в его объятиях; и это не те объятия, что были несколько минут назад, они были куда более изголодавшимися. Цзян Чэн прижимается ртом к шее Вэй Усяня, прикусывая ее до тех пор, пока кровь не хлынет из ранок, на которых идеально отпечатались зубы Цзян Чэна, руки Вэй Усяна опускаются на его талию, ногти на пальцах, словно когти, впиваются в кожу, его бедра украшаются множеством синяков. Он едва не рвет слои одежды Цзян Чэна, торопясь снять их, и Цзян Чэн понимает, что еще никогда в жизни не был так сильно желанен кем-то.
Кровь Вэнь Чао сохнет на земле, его труп остывает, и скоро он будет вонять еще хуже, чем тогда, когда был пойман в ловушку, в которую его загнали мучения Вэй Усяня, но Цзян Чэну все равно. Вэй Усянь в его руках, он осязаем и притягателен, и друг в друге они находят отражения самих себя.
Это их первый раз, и второй, и, честно говоря, Цзян Чэн сбился со счета, сколько раз Вэй Усянь заставлял его войти в него в этом заброшенном здании, пока ученики ждали снаружи. Ему плевать. Да и какой смысл? Вэй Усянь жив, он здесь, и Цзян Чэн не допустит, чтобы это изменилось хоть когда-либо. Вот почему он солгал Баошань-саньжень, вот почему он три месяца принимал помощь Лань Ванцзи, когда это было последнее, чего он хотел. Все ради того, чтобы Вэй Усянь оказался в его объятиях.
Он знает, что так будет всегда, потому что каждый раз они будут трахаться так, будто это первый и последний раз. Герои-близнецы Юньмена — это змея, кусающая свой хвост, бесконечная и легендарная. От восторженных слез Цзян Чэна содрогаются небеса, а от звуков любви Вэй Усяня дрожит земля. Боги могут поразить его за высокомерие, но вместе они могущественны, и это правильно, потому что это месть Юньмен Цзян. Это герои-близнецы, собравшиеся вместе, воссоединившиеся, и в состоянии повалить горы силой своего союза.
Как и прежде, они падали только трупами. Один за другим, все больше и больше мертвых и обескровленных Вэней. Кровавые, изломанные, огрубевшие тела лежат у их ног. Они больше не люди, и Цзян Чэн задается вопросом, а были ли они ими вообще. Почти стыдно, что Цишань Вэнь предпочитает эти проклятые багровые и угольные цвета, потому что кровь, которая вытекает из их тел, не видна.
Так и должно быть: они вдвоем, осиротевшие сыновья, отвоевывают то, что им принадлежит. Так и должно быть: они вдвоем, пара. Неразлучные, всегда.
За мгновение до того, как Цзян Чэн навсегда изменит их жизни, Вэй Усянь стоит на вершине импровизированного кенотафа, который несколько солдат Вэнь соорудили в честь своих павших собратьев. От осквернения, неуважения, которое проявляет Вэй Усянь, у Цзян Чэна кружится голова, он наполовину болен от желания обладать им. У его ног из земли появляются руки, вызванные флейтой, они пробиваются сквозь грязь, чтобы схватить и цапнуть. Вэй Усянь также прекрасен, как и смертоносен.
Вэй Усянь поднимает голову, его пальцы порхают над флейтой, и в этих кроваво-красных глазах, которые теперь смотрят только на Цзян Чэна, читается, что он принадлежит ему, и Цзян Чэн сделает все, чтобы это так и осталось.
(Он уже почти потерял его, сколько, дважды? Трижды? Он чуть не потерял его из-за Лань Ванцзи, из-за Вэнь Чао и Ван Линцзяо, из-за Могильных Курганов. Он не допустит этого вновь. Если Вэй Усянь — река, то Цзян Чэн — плотина, и если Вэй Усянь будет жить с головой в энергии тьмы, окруженный смертью и разрушениями, значит Цзян Чэн будет привязан к земле).
— Выходи за меня, — кричит Цзян Чэн, перекрывая грохот крови в ушах и звон мечей, и одна нота Вэй Усяня звучит слишком высоко. Он делает паузу, и тут же Цзян Чэн ощущает вкус сожаления. Оно тает во рту, как гнилой фрукт, как кислая нота из мелодий Вэй Усяня. Как кровь из прикушенного языка, и он задается вопросом, не следовало ли ему сделать, а не говорить… это.
Прежде чем он успевает перевести дух, чтобы заговорить снова, солдат, каким-то образом продолжающий жить, бросается на Вэй Усяня. Его клинок останавливается перед тем, как вонзиться в место соединения шеи и плеча Вэй Усяня, и замирает там, словно встретив какую-то неподвижную силу, словно каждое мгновение — это отрепетированный танец (а разве это не так?) Вэй Усянь делает шаг в сторону, чтобы Цзян Чэн мог скрутить Цзыдянь вокруг горла шавки Вэнь и отбросить того в сторону. Пес приземляется уже мертвым, с тошнотворным стуком, раздробленными костями и разорванной плотью. Его кожа дымится от жара молний Цзыдяня.
— Цзян Чэн? — зовет Вэй Усянь, — ты только что… сделал предложение?
(А если бы сделал? Что тогда? Что тогда? Вэй Усянь уже дал ему обещание, почему бы не дать еще одно? Цзян Чэн проглатывает свою гордость, набирается смелости и пытается сделать невозможное — стать настоящим Цзяном, чтобы раз и навсегда сделать Вэй Усяня своим).
— Выходи за меня, Вэй Усянь, — повторяет Цзян Чэн, когда Цзыдянь с последним треском исчезает и вновь оборачивается вокруг его пальца. — Твой глава задал тебе вопрос. Твой ответ?
Цзян Чэн слышит, как сзади к нему приближается солдат. Он должен быть мертв, они все должны быть мертвы. Вэй Усянь быстро подносит флейту к губам, и человек, существо, которому Цзян Чэн только что свернул шею, мгновенно поднимается на ноги и нападает на своего брата по оружию. Он ревет, вцепившись ему в горло, что-то звериное и первобытное, а в глазах Вэй Усяня появляется злобный блеск. Цзян Чэн мог бы наблюдать за ним весь день.
— Я и ты? — Вэй Усянь ухмыляется, постукивая концом флейты по подбородку в излишне драматическом раздумье. — Ты осознаешь к чему это может привести, спрашивая об этом? Кого ты просишь?
Кого он просит? С кем он разделяет ложе? Просит разделить узы брака с человеком, который сейчас кажется больше мертвым, чем живым? Совершить то, что заклинательский мир не одобрит? Хоть раз в жизни совершенно не переживать о том, что скажут другие люди? Конечно, он осознает. Цзян Чэн протягивает руку и обхватывает Вэй Усяня за талию. Мужчина худ, словно палка, и хотя в его теле бурлит сила, он позволяет притянуть себя к Цзян Чэну в полуобъятия.
— Твой ответ? — требует Цзян Чэн.
— Спроси меня еще раз, — просит Вэй Усянь, сканируя глазами лицо Цзян Чэна в поисках намека на неискренность, любого признака того, что это не тщательно продуманная шутка. Цзян Чэн не может насытиться осознанием того, что он удивил его, что на этот раз он на шаг впереди него.
— Я больше не спрошу.
Вэй Усянь бросается вперед, чтобы поцеловать его прямо на поле боя. Он берет лицо Цзян Чэна в свои измазанные кровью, идеальные руки и целует его, задыхаясь и истекая кровью, тащит свои руки через путаницу волос своего шиди, пока беспорядочный узел не распутывается под его пальцами. Вокруг них, как и в первый раз, лежат мертвые Вэни. Уже не в первый раз он задается вопросом, стоит ли беспокоиться о том, что эта новая грань их отношений построена на кровопролитии и жестокости, но Вэй Усянь прижимает его губы к своим, и тогда Цзян Чэну остается только гадать, не разорвут ли они друг друга на части силой своей страсти.
Боги знают, сколько людей сейчас видят это, сколько Ланей и Не, самодовольных Цзиней, и всех остальных мелких кланов наблюдают за тем, как Цзян Чэн и Вэй Усянь целуются на горе трупов. Цзян Чэн должен волноваться об этом. Его матери было бы не все равно, и сейчас он не уважает ее память, засовывая свой язык в рот Вэй Усяня так глубоко, как только может, и, возможно, в какой-то степени это чтит память его отца, потому что тот всегда хотел, чтобы Вэй Усянь был членом семьи.
Горькая, жестокая часть его сознания говорит, что они герои войны, и все должны быть благодарны, что они не направляют на них Саньду, Цзыдянь или Чэньцин. Пусть они скажут что-нибудь. Пусть попробуют.
— Да, Цзян-цзунчжу, — говорит Вэй Усянь, отступая назад, для формальности. — Цзян Чэн, да.
Когда солнце ушло со своего трона, на его месте расцвел золотой пион, они вернулись в свой дом. На Пристань Лотоса, в его владения, их владения. Если красный цвет теперь будет одним из цветов Вэй Усяня, то пусть это будет красный цвет свадьбы. Пусть это будет красный и золотой цвета традиции с серебром, которое предпочитает Юньмен Цзян, с пурпурными цветами, вплетенными в его одеяния.
Пусть они преклонят колени в родовом зале восстановленной Пристани Лотосса и поклонятся. Один раз перед небом, которое Вэй Усянь отверг, и землей, которую они сто раз напоили кровью. Один раз за свою семью, потому что Цзян Чэн всегда отдавал предпочтение отцу, а не матери, когда дело касалось Вэй Усяня. Один раз друг другу, потому что жара между их взглядами было достаточно, чтобы снова превратить Пристань Лотоса в пепелище.
Вэй Усянь пробуждает Цзян Чэна от дремоты. В это время кончик пальца очерчивал линию носа: от кончика до кончика и обратно, напевая колыбельную, которую шицзе пела им, когда они были непоседливыми детьми, пока он щекотал его кожу. Вэй Усянь должен был спать в блаженной дымке, которая приходит только после серии кульминаций, сотрясающих основы его самого, но он не спит. Он одет в черное и пурпурное, и выглядит как тень в ночи, глаза его сверкают багровым. Кровожадные глаза, глаза, принадлежащие демону, а не человеку.
Цзян Чэн понимает. Вэй Усянь хочет разрушений, он хочет отомстить. Их мести, их желания в эту самую благоприятную ночь побаловать уродливые части себя, которые они содрали и показали друг другу.
Похоже, что небольших смертей ему недостаточно. И вот, под слабеющим сиянием луны в самые темные часы брачной ночи, они охотятся на псов Вэнь. Они выслеживают тех немногих солдат и заклинателей, которые нашли дорогу в Юньмэн, сбегая, как муравьи, с разрушенного кургана после того, как Аннигиляция Солнца уничтожила их дома.
Только когда они запыхаются и обуздают свою жажду крови, они смогут вернуться на Пристань Лотоса, соскользнув в реку в самых дальних краях доков и пробираясь, как водяные змеи, под причалами. По пути они останавливаются, чтобы поцеловаться, и кровь, которой они обливаются, становится красной, а затем розовой, и они омываются в реке. Они заползают в кровать лидера ордена, и Вэй Усянь устраивается там, сытый и безмятежный, и очень быстро засыпает, положив голову на грудь Цзян Чэна.
Так и должно быть: они вдвоем, пара. Неразлучные, всегда.
