Моя милая Гретта

О, наконец!.. Наконец он может ощутить его Гретту. Ощутить её тепло всем телом; прижаться, чтобы больше не чувствовать одиночества, разрывающего сердце, заставляющего гнить саму душу, чтобы вдохнуть сладковатый запах её кожи. И это не парфюм с шампунем. Она пахнет домом. Родным теплом, что было чуждо огрубевшему за столько лет заточения сердцу. И он жмётся. Жмётся к хрупкому девичьему телу, впиваясь губами в шершавый фарфор. Маска. Её подарили родители сразу после снятия бинтов и затишья суеты по поводу "похорон". Она была вторым лицом, стеной, коей отгородили от себя Хилшеры сына-монстра. Но сейчас... они его покинули, не в силах больше носить бремя заботы о кукле, постоянно слыша, ощущая чьё-то присутствие в стенах. И он срывает её. Хрупкий фарфор бьётся о деревянный пол, как некогда разбилась голова маленького Брамса. Его стены умерли вместе с четой Хилшер. Девушка не видит ужасных рубцов, покрывающих правую половину лица Брамса, он успевает прислониться к её оголённому плечу. Некогда мягкие губы чувствуют биение сердца, задевая артерию на шее. Новый засос наливается багрянцем, кое-где пробивающимися горстками сирени. Поцелуи Брамса болезненные, жгучие. Няня отчётливо чувствует на своей коже все его прикосновения и отметины. Их не смыть и не забыть. Вид трясущегося тела, такого беззащитного и покорного возбуждает в Брамсе больную фантазию, трагически выдаваемую за любовь. Пройдёт совсем немного времени, когда его милая Гретта примет эту «любовь». Так будет легче воспринимать его поступки: постоянное желание находится с ней рядом, как можно ближе к её телу и разуму. Но где-то глубоко внутри, за семью печатями, девушка продолжит осознавать, что никакая это не любовь. Одержимость, не иначе. Но сейчас Гретта не может думать. Её разум, отчаянно желавший выбраться из его рук, не может придумать ни одной идеи противостояния. Тяжёлые, большие ладони, сжимающие её предплечья, не дают сдвинуться с места, оставляя после себя отвратительные синяки всех оттенков фиолетового, синего и жёлтого. Слёзы отвращения к ситуации, к самой себе медленно скатывались по красным щекам, растворяясь на одежде. Мерзко. Мерзкаяжалкаяничтожная. Секунда, и мужское тело уже нависает над ней, придавливая своим немалым весом к матрацу. Брамс стягивает с Гретты вещи, чуть ли не разрывая пыльную от беготни по застенкам одежду. Он расстёгивает ширинку брюк, попутно снимая кардиган и подтяжки. Руки не слушаются, а бешеное сердцебиение стучит в ушах. Как же он хочет свою милую Эванс. Брамс входит в женское тело, заставляя высокий женский вскрик разлететься по поместью. В воспоминаниях резко возникают кадры прошлой жизни: Коул, беременность и мерцание огней скорой помощи. Она не хочет чувствовать в себе мужчину; инцидент с Малкольмом ничего не значил – Гретта просто поддалась чувствам, была упоена поддержкой, тем, что её выслушал кто-то кроме сестры. И сейчас, ощущая эту чрезмерную заполненность, девушка с ужасом осознавала свою безвыходность. Ей никогда не сбежать из этого круга насилия. Резкие, хаотичные толчки вколачивали тело в постель, задействуя голосовые связки скрипучей деревянной кровати, что пели в унисон хриплым стонам Брамса. Мужчина упивался ныне неизведанными ощущениями и любимым телом, вплотную прижатым к своему – Брамси ни на секунду не хотел выпускать из своих объятий Гретту. Он хотел этого с момента пребывания новой и последней няни в доме, но мог позволить себе лишь дрочку, наблюдая из межстенок за ней и подавляя свои стоны. Или прижимать ещё одну куклу, самолично сделанную для удовлетворения своих позывов и одиночества. Грубая ткань и набивка никогда не сравнится с бархатистым атласом человеческой кожи. Такой тёплой. Ребёнок внутри ликует от возможности прикоснуться; почувствовать на себе трепет будущих прикосновений и поцелуев перед сном и не только. И сейчас его ни что бы не остановило. Ему было плевать на её отрешённость и слёзы. "Пусть плачет. Я сочту это за слёзы счастья." Он забирал её всю. Её тело. Её душу. Наполнял вязкой жидкостью её лоно. Заполнял её мысли. -Моя милая Гретта... – детский тонкий голосок контрастом бил по ушам после глухих стонов и выкрикиваний её имени. Гретта бездвижно лежала всё в той же позе, распятая на мягких, всё ещё хранящих былую прохладу простынях. Стеклянные глаза игрушек смотрят прямо на неё. Или внутрь её, прожигая душу. И Брамс тоже смотрит. Его взгляд не такой как у детских вещиц. Он хуже. Тёмные карие глаза, окрасившиеся в пошлый красный оттенок, с присущей несдержанностью рассматривали итоги своих трудов, особенно задерживая взгляд на багровевших венчиках от зубов на теле его милой няни. Он оставлял метки своего присутствия. И она стала его. Они обрели своё, сломанное, счастье. Навеки.