Раздражающее непостоянство

Кавех раздражает. И вроде бы нет особых причин для этого. Он, на самом деле, хороший парень, веселый, общительный, да и люди его уважают. Но Хайтам на это только глухо фыркает. Кавех слишком громкий, как вы не понимаете? Он — как заснувший вулкан. Никогда не знаешь, когда рванет. Вернее, рванет в любой момент, в любой ситуации, абсолютно без причины. Он — хаос, первородный и неукротимый. Сколько бы секретарь не пытался это остановить, все было бесполезно. Это как спасаться зонтиком от цунами. Бронежилетом от метеорита. Солнцезащитными очками от ядерного взрыва. На каждое слово у него находилось несколько тысяч. На каждую колкость у него находился колюще-режущий арсенал. На каждый взгляд исподлобья у него находился пожар, яркий и незатухающий — Гандхарва в огне. Архитектор был единственным человеком, с которым аль-Хайтаму тяжело было спорить. Как только дело доходило до него, у секретаря сразу усиливалась мигрень, воздух из груди куда-то пропадал, и все слова вылетали из головы новорожденными птенцами. Кавех раздражал. Раздражал, пока внезапно не вызвал у Хайтама новое чувство. Что-то, отдаленно напоминающее удивление. — Почему я должен убирать осколки? — Потому что ты эту кружку и разбил? — Ты вынудил меня ее кинуть! — Вот как. Не знал, что ты не умеешь сам контролировать свое тело. — Да пошел ты к черту, Хайтам! И вроде бы не было в этом ничего необычного, вроде так всегда и было, не в первый раз его отправляют куда подальше. Но аль-Хайтам, благо, довольно проницательный. Потому что было в чужом голосе что-то не то. Не так. Как будто что-то с глухим хрустом надломилось. Так звучат сломанные кости, так звучат умирающие в пожаре чернеющие стены. И в глазах чужих — красные, почти кровавые, как раскаленное железо — блеснуло что-то странное. Будто не пожар — тлеющие угли. И, уходя, Кавех не посмотрел на Хайтама, как делал всегда. Не было этого «Я победил» взгляда. Будто он спрыгнул с пьедестала и швырнул медаль в ближайшие кусты. Просто... Молча ушел, не обронив больше ни слова. Аль-Хайтам с недоуменным смирением и тяжелым вздохом принялся убирать осколки с пола.

***

На следующий день Кавех вызвал у Хайтама замешательство. Почти растерянность. Потому что на этот самый следующий день архитектор вернулся к своему раздражающему агрегатному состоянию. Кидался колкими фразами, пожароопасными взглядами и ехидными улыбками, заставляя секретаря озадаченно нахмуриться. А вчера, простите, что было? Кавех расхаживает по кухне туда-сюда, важно вскидывая палец вверх и увлеченно что-то доказывая. На губах его улыбка растекается лениво, будто нехотя. Будто вчера он не ушел из этой самой кухни с отрешенным видом. — Эй, чего застыл? — Хайтам отмирает, когда чужая рука изящно щелкает перед ним пальцами. — Не выдержал от такого напора логики? — ухмыляется криво, на одну сторону, асимметрия ему идет. Глаза щурит хитро, сверкает двумя пожарами — Гандхарва в огне. — Не выдержал мелькающих перед собой пестрых пятен, — бросает на рубашку Кавеха оценивающий взгляд, а колкость — по привычке. Это уже ритуал, как почистить зубы с утра. Спросить «Все ли у тебя в порядке?» будет выше его сил, выше его гордости. — Кажется, меня скоро стошнит. Кавех сначала непонятливо хмурится, а потом взрывается. Как спящий вулкан. Брови вскидывает, рот открывает, чтобы сказать что-то определенно грубое. Но закрывает. Засыпает обратно. — В таком случае, убирать будешь сам, — говорит он, легко пожав плечами и удаляется в свою комнату. Хайтам думает, что вчера ему все же показалось. Потому что не может быть такого, чтобы Кавех и тлеющие угли.

***

Дальше Кавех вызывает почти беспокойство и это уже не смешно. Хайтам коротко цыкает в такт щелкнувшим в замочной скважине собственным ключам. Квартира встречает его звенящей тишиной. Такой спокойной и умиротворенной, даже дышать легче становится. По этой тишине сразу становится понятно, что как минимум целый день здесь никто не говорил. Сразу видно, что Кавеха здесь целый день не было. От его болтовни комнаты нужно каждый раз проветривать, иначе тут можно будет задохнуться. Потому что слов у него всегда много, а смысла в них мало. Аль-Хайтам каждый раз захлебывается, когда одним неосторожным движением запускает часовую бомбу. Потому что когда Кавех взрывается, не помогает никакое укрытие. Не помогают никакие открытые окна. Единственное оружие, которое может против него сработать — это тотальное игнорирование. Благо, Хайтам этим оружием пользуется лучше, чем Кавех — словами. Поэтому ему зачастую чудесным образом удается спастись, хоть и не всегда. Когда игнорирование не срабатывает, Хайтам пользуется вторым уровнем защиты — сарказмом. О, если бы сарказм был клинком, секретарь мог бы рубить врагов пополам одним ударом. Фразы у него всегда колкие и острые, как сюрикены. Хайтам ими разбрасывается не глядя, он готов делать это вслепую. Даже не смотрит, попал или нет. Потому что первый уровень защиты никуда не делся. Он уже готов с закрытыми глазами представить градацию эмоций Кавеха в их разговорах. Он может изобразить это на холсте, записать формулой, азбукой морзе, слепком, графиком, да чем угодно. Он уже выучил наизусть. Сначала в чужих глазах разгорается пожар. Хотя куда ярче? Кажется, если бы хоть искра перекинулась на пол или шторы, пол-Сумеру пылало бы в огне. Потом в ход он пускал слова. Их всегда много-много, он сам ими захлебывается, иногда даже не договаривает предложения до конца, скачет с одной мысли на другую. Любой сторонний наблюдатель потерял бы нить повествования уже на первой минуте. Потом он переходит на крик. Кидается ругательствами, как кинжалами. Швыряет в Хайтама, выплевывает ему под ноги, но секретарь мастерски уворачивается. Годы практики. Бывает и последняя стадия, когда в стены летят кружки, тарелки и подушки, но это Кавеха надо разозлить до невозможности. Хайтам сам не знает, как у него каждый раз это получается. Он ложится на диван в зале, прикрыв глаза. Так тихо... Невероятно. Такое явление обычно было где-то за гранью фантастики. Кажется, чтобы услышать тишину в их доме, нужно быть абсолютно полностью, безнадежно глухим. Но все в этой жизни имеет свойство заканчиваться, поэтому Хайтам досадливо морщится, когда за дверью гремит чужой ключ и щелкает замок. Кровь заранее начинает болезненно пульсировать в висках, предугадывая очередной шторм. Дверь тихо хлопает, и Хайтам уже напрягается. Потому что дверь тихо хлопает. Потому что Кавех вообще-то не умеет тихо. Аль-Хайтам хмурится, но виду не подает. Когда в коридоре раздаются чужие шелестящие шаги, он принимает оборонительную позицию первого уровня. Но она, на удивление, оказывается бесполезной. Потому что квартира встречает его звенящей тишиной. Потому что Кавех проходит мимо. Пролетает, проплывает тенью, проскальзывает неприкаянной душой, почти призраком. Хайтам даже в изумлении поднимает на него взгляд. Никогда не позволял себе такой слабости, защита дает брешь. Но обороняться не от чего. Чужие красные глаза, ставшие отчего-то на несколько оттенков тусклее, на него даже не смотрят. Ни мельком, ни мимоходом, никак. Хайтам аж озадаченно приосанивается. Кавех проходит дальше по коридору, когда в спину ему прилетает: — Я наконец-то оглох, или Сумеру сегодня ждать снега? Хайтам застывает вместе с архитектором, сам не понимая, как он вообще это сказал. Слова отчего-то сорвались с языка против воли, почти отчаянно, почти обеспокоенно. Аль-Хайтам всеми силами пытается доказать себе, что это не была попытка остановить. И он был готов ждать чего угодно: и крика, и неприличного жеста, и летящей в его сторону связки ключей (а потом еще удивляется, что постоянно их теряет), да чего угодно! Единственное, чего он не ждал в ответ, — это гробовое молчание. Кавех застывает всего на секунду, коротко косится на Хайтама, метким, прицельным выстрелом, но потом все равно делает шаг вперед и почти пропадает из поля зрения в коридоре. Почти, потому что аль-Хайтам почти подрывается с места и идет за ним. Что это, бездна, было? Непонятно, что за сила движет им в данный момент. Может, бес попутал, может, звезды чего попутали, а может, он сам окончательно запутался. И распутаться, как назло, не получается. Остается только бессмысленно барахтаться в ворохе веревок, завязывая только больше узлов. Но как бы это сложно ни было, сложнее все это объяснить Кавеху. Потому что Хайтам еще ничего не сказал, а чужие кровавые глаза уже недоверчиво сверлят в нем дыру. Почти ножевым ранением, он истекает кровью, захлебывается ей, и она липнет к горлу вместе со словами. В безмолвии они проводят с полминуты. Отвратительное место, честно. Первым сдается архитектор. — Что тебе нужно? — спрашивает пусто и тускло, взгляд стеклянный, подернутый какой-то отрешенной дымкой. Хайтам от такого взгляда, вот ужас, теряется. Но берет в руки себя в рекордные сроки. Он набирает в грудь побольше воздуха, как будто сейчас нырнет в воду, в самую бездну. Будто останется там на всю жизнь. — Что случилось? — выдыхает он почти приговором. Почти против воли. Будто его и вправду заставили. В глазах Кавеха на мгновение пробегает удивление, но за толстым слоем стекла это едва ли заметно. — Ничего, — только и бросает он, опуская взгляд и уже берясь за ручку двери. — Ты ведь врешь, — бросает Хайтам в попытке остановить (о да, теперь он себе в этом хотя бы признается) и сам поражается своей наглости. — Не вру, — упрямо бросает архитектор, поджав губы. — Врешь. — Нет. — Кавех, — шелестит почти угрозой. — Аль-Хайтам, — отвечают почти грозой. — Что случилось? — Все нормально, — Хайтам сводит брови к переносице. — Неправда. — Я сам решу, что правда, — почти шипит. В иной раз его голос эхом бы разнесся по стенам квартиры. Он бы разразился молниями и громом, грохотал бы без остановки. Сейчас его едва ли слышно, едва ли есть хоть намек на то, что он вообще говорит. — Ни черта ты не решишь, — неясно, откуда аль-Хайтам нашел в себе столько упрямства и неравнодушия. Неясно, почему именно сейчас. Была ли причина в погоде? Или в глухой усталости? Или в том, что в рубиновых глазах он не видит и грамма жизни? — Кавех... — Отстань. — Что случилось? — Ничего. — Ну нет же. — Отстань. — Я же вижу... — Я сказал, отстань! — чужая рука мгновенно отрывается от дверной ручки и одним коротким взмахом обрубает дальнейшие слова на корню. Как взмах топором. Как удар молнией. Хайтам отшатывается, как громом пораженный. Будто его этими словами разрубили пополам. Слова в горле застревают, будто их пропустили через блендер, и буквы никак не собираются в слова, а слова — в предложения. Но у Кавеха, как известно, язык подвешен. И, судя по тону, болтается он в петле. Да в чем же дело? — Хайтам, — говорит почти бессильно, почти отчаянно, громкость стремительно падает. Глаза не поднимает, сжимает ручку двери до побеления костяшек. — Что тебе от меня нужно? — кажется, еще чуть-чуть, и он заплачет. Нет, разрыдается, громко и театрально. Но он только молчит. Кажется, впервые ждет от секретаря ответа. А секретарь, кажется, впервые не может ему ответить. Кажется, впервые у него в голове нет ни единой колкой фразы. Весь сарказм куда-то испарился, ядовитыми парами поднялся к потолку. Все острые фразы сточились, стерлись, раскрошились в пыль. Он иступленно хлопает глазами, он в полной растерянности, он не понимает ни Кавеха, ни себя. Он аккуратно тянется рукой к чужому плечу. — Кавех- — Уйди, — в чужом голосе сквозит знакомая истеричность, но какая-то надломанная, кривая, оборванная. Отчаянная. Аль-Хайтам медленно разворачивает его к себе, чужая рука безвольно соскальзывает с ручки. Делает наоборот. Всегда делает, это его природа, это рефлекс, это способ выживания. Кажется, у Хайтама в генах заложено противопоставляться архитектору. — Уйди, — повторяет уже без особого энтузиазма, будто для галочки. — Хайтам, я же сказал, уй- Но он отчего-то осекается, когда Хайтам, положив руки ему на плечи, впивается в него взглядом. Губы поджимает растеряно, красные глаза начинают метаться по стенам позади секретаря. Смотрит, кажется, прямо в душу, прямо навылет. Аль-Хайтама многие недолюбливали из-за этой его черты: если он смотрел на тебя, то так пронзительно, что хотелось кожу с себя содрать. Если задавал вопрос, то так требовательно, что ты начинаешь невольно паниковать, даже если он спросил, который сейчас час. Хотя, возможно, дело было не только в этом. У людей вообще было много причин ненавидеть Хайтама, просто эти были в списке самыми первыми. У Кавеха таких причин было больше всех. И сейчас, кажется, прибавилась еще одна. Потому что смотрит он на секретаря совершенно недоуменно. Кажется, он его сейчас точно оттолкнет. В любой бы ситуации он его оттолкнул, это его природа, это рефлекс, это способ выживания. Но, пока у Хайтама есть еще несколько секунд, он шумно втягивает носом воздух, и говорит: — Что случилось? И, кажется, Кавех сдается. Сдается окончательно, капитулирует, поднимает белый флаг. Поэтому стекло в алых глазах идет трещинами. И разлетается с громким звоном, когда архитектор молча утыкается лбом в чужое плечо. Аль-Хайтам чуть было не отшатывается от неожиданности, но вовремя себя сдерживает. Сдерживает себя, задерживает дыхание и держит внутри недоуменные восклицания. В коридоре повисает звонкое молчание. Мерно качается под потолком, бездыханным трупом, холодным и отчаявшимся. Хайтам поджимает губы, рассеяно озираясь по сторонам. Что он должен делать? Что вообще в таких ситуациях делают люди? И прежде, чем секретарь приходит к какому-то умозаключению, Кавех подает хриплый голос. — Я просто устал. Говорит одними губами, почти шепчет. Хайтам вообще не уверен, не была ли это его галлюцинация. В груди у него неясно тянет и через мгновение с жутким грохотом срывается вниз. Как лифт, у которого порвался трос, резко и неожиданно. И он только смиренно закрывает глаза, падая все глубже в шахту. Его рука осторожно ложится на чужую голову, а потом аль-Хайтам медленно сцепляет руки на спине Кавеха. В ответ ему только тяжелый вздох. И, возможно, большего и не надо. Возможно, это единственное, что могло бы помочь, панацея на все случаи жизни. Вот так просто. «Просто устал». Пазл в голове наконец складывается. Хайтаму никогда ничего не казалось. И когда Кавех на радостях едва не налетел на него с объятиями, но вовремя сдержался. И когда Кавех был до смерти зол на заказчиков и описывал их самыми нелицеприятными словами. И когда был пустым, как бутылка хорошего алкоголя, расфокусированно сидел в зале в окружении огромного количества эскизов. И когда был ехидным и мерзким, кидался шутками направо и налево, когда токсичная, но какая-то согревающая энергия исходила от него. Лилась из чужих глаз пожаром — Гандхарва в огне. И когда чужая голова устроилась на его плече, он наконец все понял. Нет в этом ничего странного, никогда не было. Был только Кавех, раздражающий в своей непостоянности. В своей примитивной человечности. Кавех, который просто проживает эмоции. Кавех, который раздражает всегда, но раздражает по-разному. Странно, что Хайтам этого сразу не понял. И это, возможно, единственный раз, когда он чувствует вину. Колкую, горькую, глубинную. И будто в каком-то иступленном изменении сильнее стискивает Кавеха в объятиях. Утыкается носом в чужую макушку: «Прости». Чужие ладони цепляются за кофту на его спине: «Прощаю». Так они стоят еще долго. Наверное, долго, они, если честно, не считали. Но Хайтам пытался взять от этого мгновения как можно больше. Еще немного, у них еще есть время. Время до следующего дня, когда Кавех снова станет раздражающим. Но уже потому, что с самого утра начнет сыпать на Хайтама колкостями с наглой ухмылкой (асимметрия ему к лицу). И будет снова пылать своими глазами-пожарами — Гандхарва в огне. Ну, или он снова разобьет о стену кружку.