Я буду петь для тебя

Он пленил его еще на кастинге. Этот тихий и скромный парень с большими карими глазами, которые будто бы заглядывали в душу. Он тепло улыбался, откидывая непослушную прядь каштановых волос с лица. - Ну что ж, Давид, приступайте, – доносится как будто из-под воды от Дубцовой. И конкурсант запел, как не пел никто за все сезоны «Х-фактора». В каждой строчке было столько чувств, столько эмоций… и столько одиночества… Соседов вслушивался в каждое слово, ловил каждое движение, каждый взгляд… казалось, перед ним не просто юный молодой певец, а ангел. Люди так не могут петь. Но вот музыка замолкает и в зале висит неловкая тишина. Но всего лишь доли секунд. И зал взрывается аплодисментами. Серега, как обычно, что-то бурчит про то, что не видит Давида в других песнях, но тем не менее участник проходит. И Сергей Соседов теряет своего ангела, но лишь на время. На последнем отборе и распределении команд Сергей чуть ли не до крови и сорванной репутации отстаивает полюбившегося конкурсанта. А все потому, что этот репер видит конкурсанта Давида Репихова лишь лирическим певцом, и не уверен, что конкурсант справится с другими песнями. Кондратюк что-то пошутил, но сам Соседов так и не услышал колкости. Ему удалось отстоять своего соловушку, и даже упросить режиссеров поменяться с Дубцовой Ириной группами. Теперь он больше не отпустит своего кареглазого соловья. Домики судей. Наконец-то камеры отключены, и можно просто быть самим собой, можно не манерничать и не вести себя как клоун. Если бы все эти журналисты и коллеги знали, каково это быть одиноким и ненужным. Каково это, когда ты настоящий никому не нужен. От раздумий судью и наставника группы «Парней» отвлекает тихое и мелодичное пение. Это поет его соловей, его Давид. Соседов старается не шуметь, чтоб не спугнуть райскую птичку, подходит ближе и тихо присаживается на пенек, чтоб просто насладиться этим голосом. Давид Репихов слишком увлечен, чтоб заметить гостя. Но вдруг он вздрагивает и замолкает, вытягивая наушники из ушей. - Прости что напугал, – извиняется Сергей, – мне нравится, как ты поешь. Можно послушаю? - Да, конечно, – немного краснеет участник. – Что мне спеть? - Что хочешь. В твоем исполнении мне все нравится. - Хорошо, – еще больше зарделся парень. – Я спою для Вас… Я всегда буду петь для Вас. Тогда судья «Х-фактора» не понял смысла последней фразы. Но уже потом, после одного из эфиров, когда подопечные Сергея спрашивали Давида, почему тот ни с кем не делится новостями и радостью от очередной победы, парень признался – он один на белом свете. Мать бросила его на дедушку и бабушку, так как сильно пила, в результате чего ее и лишили родительских прав на всех своих детей. Старший брат умер от побоев матери, за то, что ослушался ее. Бабушка и дедушка умерли, когда Давиду исполнилось десять. Потому то ему не с кем делится радостью. Но есть для кого петь. На том разговоры о прошлом и закончились. Никто из них двоих и не понял, когда там, за камерами, «для Вас» превратилось в «для тебя», а репетиции один на один стали более интимными и сокровенными, а после переросли в нечто большее и перешли в горизонтальную плоскость. Их сблизило одиночество и ненужность их настоящих окружающим. Теперь Сергей каждый вечер ждал темноты и с наступлением полуночи к нему приходил его ангел, его соловей. Вот дверь тихо приоткрывается и в щелку, словно тень проскальзывает его любимый конкурсант. Они снова вместе, снова можно прикоснуться к этой теплой коже, снова можно быть по-настоящему счастливым, забив на колкости Сереги и Кондратюка, забив на окружающий мир. Его соловей всегда целует нежно и в тоже время страстно, как будто жаждет напиться этим теплом и отдать всего себя. Полностью и без остатка. – Ты прекрасно пел. Как и всегда безупречно, мой соловей, – чуть слышно шепчет судья, прижимая к себе сидящее на коленях гибкое тело подопечного. – Я пел для вас, Маэстро. Я всегда пою лишь для вас. – Ты чем-то обеспокоен, ангел мой? – спрашивает Сергей, видя тревогу в глазах любимого. – Я боюсь… – Чего ты боишься, милый мой? – целуя кончик чуть длинноватого, чем нужно, носа, спрашивает Сергей. – Я боюсь потерять голос,.. тогда я стану не нужным тебе, мой Маэстро… я стану никому не нужным,.. у меня нет никого кроме тебя, любовь моя. – Глупенький ты мой соловушка, я не брошу тебя. Никогда. Ты слишком дорог для меня. – Но что если… если вы… ты найдешь себе другого соловья? Судья затыкает поцелуем подопечного. Как же он, глупыш, не может понять, что он, Сергей Соседов, никогда и ни за что, даже за рай и бессмертие не променяет его, своего соловья. Очки бережно ложатся на журнальный столик, любовно снятые с переносицы. Пускай сейчас Соседов не видит дальше своей руки, но дальше и не нужно. Так как рядом его ангел. Его Давид, который словно Голиафа победил все страхи и одиночество своего наставника. – … Господи, я сейчас умру… твои губы… не оста… навливайся, – его соловей старается не стонать слишком громко, тая под горячими руками наставника – Ты мой хороший, мальчик мой родной, мой любимый, самый-самый… – Как же хорошо с тобой… я люблю тебя, Маэстро. Соседов опрокидывает на диван своего любимого подопечного, не давая возможности вырваться. Но его ангелу это и не нужно, он желает лишь полностью принадлежать своему возлюбленному наставнику. Одежда летит куда-то за резной диван, но это не столь важно, как и то, что гримеры будут расспрашивать о происхождении синяков и царапин. Как неважны сейчас подколки коллег-мужчин, которых Соседову иногда хочется стукнуть. Причем, чем-то по-увесистей. Особенно Серегу, с его дебильными стишками. Вот перед его глазами предстает столь желанное, чуть смуглое тело, вздрагивающее от безостановочных прикосновений нетерпеливых губ. Поцелуи горели на коже так, что хотелось кричать,.. хотелось отдаться полностью и слиться воедино,.. но все это будет после шоу. Тогда Давид покажет своему наставнику, насколько предан ему и безмерно благодарен. Но сейчас нужно быть тихими. Кончиком языка Сергей рисовал на шее Давида всю свою страсть, прорисовывал до черточки и спускался ниже, ведя губами длинные дорожки… А затем… Репихов закусывает губу до крови, чтоб не кричать от безмерного удовольствия. Покалывающие, острые волны наслаждения расходились по всему телу, когда его Маэстро входит в него. Осторожно, стараясь не причинить боли. Ведь они слишком важны друг для друга. Больше чем воздух или вода с хлебом. Если бы потребовалось, они бы оба отказались от столь важных для жизни вещей. Ведь только испытавший муки одиночества ни за что не променяет своего любимого на столь малозначимые вещи. … Сергея буквально выгибало от дикого, сладкого ощущения, перед глазами все плыло, и не было сил даже полноценно вдохнуть,.. этот соловей с большими карими глазами стал для него всем миром. Толчок, еще толчок, глубже, сильнее, быстрее… Давид стонет сквозь стиснутые губы столь обожаемое имя, сводившее его с ума. Тело пылало, плавилось, ноги хотелось раздвинуть еще шире, закинуть их на плечи обожаемому судье и выгибаться до бесконечности, как последняя блудница. – Боже… да! – Соседов захлебнулся криком, но вовремя опомнившись, до крови кусает солоноватую от пота кожу своего любовника. Толчки стали яростней, хаотичней… Давид, как примерный ученик, тихо стонал, не переставая сквозь жадные поцелуи молить о постоянном «еще». – Давай… вместе… любовь моя… – срывающимся голосом позвал Репихов. – Да… мой… мой… соловей! – Сергей впился губами в его шею, и обоих накрыло. Выламывало так, что, казалось, мир рассыпался на части. На столе поблескивали в свете тусклой лампы очки одного из судей проекта - единственные свидетели грешной страсти. На утро Соседов и Репихов снова будут прятать под одеждами и слоями тонального крема распустившееся, словно бутоны дивных цветов, укусы и прочие метки их страсти.