На контрасте

      

And it feels like yesterday was a year ago

But I don't wanna let anybody know

'Cause everybody wants something from me now

And I don't wanna let 'em down

      

И такое чувство, словно вчера было год назад,

Но я не хочу, чтобы кто-нибудь знал,

Ведь сейчас все от меня что-то хотят,

А я не хочу их разочаровывать.

      

— Billie Eilish — everything i wanted

                    С Марком сегодня творится что-то странное, без шуток. Он какой-то слишком… чувствительный? Реагирует на каждый взгляд, слово, прикосновение. Давно у него, видимо, не было больших стартов, вот и ощущается всё настолько ярко. Другого объяснения он дать вот вообще не может.              Поэтому-то стоять на пьедестале одурительно: слышать толпу, смотреть на баннеры поклонников, ловить лучики во взглядах товарищей и кожей впитывать… его.              Марк по сравнению с Петей маленький. Просто крошечный. Он понимает это, когда Петя привычно устраивает руку у него на плече, пока они все вместе (втроём с Димой!) стоят на награждении, о котором он даже и не мечтал. Нет, хотелось, конечно, но не после «отдыха» длиной в сезон.              И от разницы в росте мурашки по телу. От ладони на плече бежит электричество. От жаркого дыхания откуда-то сверху сами по себе прикрываются глаза. Да он такими темпами замурлыкает. Петя большой, тёплый, обнимательный. Марку на нём хочется повиснуть обезьянкой, но это иррациональное желание, да и исполнимое уже после того, как они уйдут от камер.              Юбилейный для Марка всё ещё чужой. Здоровый, холодный, Питерский и такой чужой, несмотря на то, сколько стартов он уже тут откатал. Зато люди рядом — родные до одури. Все свои, все семья.                            — Ты молодец, — шепчет Петя ему на ухо, когда они идут по полутёмному коридору в раздевалку. Его рука всё ещё у Марка на плече, и ему кажется, что он вот-вот расплавится.              — Да ты чего, — ёжится Марк и случайно прижимается боком к Петиному. — Сегодня было явно не здорово.              Петя цокает языком и качает головой, посылая улыбку, Марку кажется, из-под потолка. И когда он успел так вымахать?              — Здорово-нездорово не тебе решать, а судьям, — мягко говорит Петя. — И судьи решили, что было достаточно хорошо для бронзы.              Марк хихикает и получается совсем как-то глупо, даже по-детски. Но именно ребёнком рядом с таким великаном он себя и ощущает.              — Давно ты так вырос? Слишком большой стал, — ворчит он себе под нос, но Петя слышит, потому что тут же неожиданно убирает руку с плеча. — Э-эй! — громко удивляется Марк. Терять тепло совсем не хочется.              В полумраке у Пети блестят глаза, как шарики тапиоки в бабл-ти, который так любит Саша Т. Это завораживает, но из волшебного транса выбивает крик из конца коридора.              — Ребят! — Димка пыхтит и быстрым шагом идёт к ним. Оба синхронно оборачиваются. — Вы чего так быстро с пресски свалили?              Петя усмехается и зачесывает отросшие волосы назад. «Красиво», — думает Марк и тут же себя одёргивает.              У него весь вечер непонятное настроение. Саша была отправлена в отель коротким: «Я сегодня с пацанами.» Женя, объективно расстроенный, был подхвачен такими же невесёлыми Артуром, Андреем и Матвеем и утащен, кажется, туда же, куда ждут и главных звёзд вечера чуть попозже — к Андрею в квартиру. Там вообще, судя по чату, компания собирается, что называется, золотая. Или серебряная. Или с отливом. Хер их разберёшь, на самом деле. Все хорошо постарались, все молодцы.              — Ну ты-ы, — продолжает Дима и отечески хлопает Петю по плечу, — чемпион. Отыгрался за чээр.              Ах, да. Чээр. Одинаковые баллы, но разные места. Крайне честные правила и вынужденно довольная улыбка в кике. Марк не уверен, что Петя хоть кому-то сказал, что на самом деле чувствует. Может быть, тренеру. Скорее всего, только ей и сказал.              «Всё нормально, ты заслужил», — сказал он Жене.              «Бывает, такие правила», — сказал он Андрею.              «Наверное, просто выбрали, чтобы что-то решало. Чтобы не было двух одинаковых медалей, как-то разделить. И разделили не по спортивному принципу, а по тому, что в голову пришло», — сказал он журналистам.              «Бля-я», — сказал он сам себе под нос в кике.              — Ну типа, — усмехается он.              Троица движется по коридору, но расстановка сменилась: довольный Дима идёт по середине с «молодняком» и улыбается так ярко, что заменяет все лампочки, которые так и так уже не горят. Вот кто-кто, а он заслужил праздник, заслужил почивать на лаврах и слышать слова признания. Петя тоже заслужил.              Только Марк, кажется, не заслужил. Он предчувствует комментарии в духе «натянули», «грибной», «засунули перед Женечкой». От этого даже тоскливо, если честно, но делать нечего — судьи судят, а спортсмены выходят за наградой.              В раздевалке тихо. Коньки укладываются в чемоданы, костюмы стягиваются и как попало скидываются туда же — стирка и глажка — проблемы завтрашнего дня. Марк натягивает мешковатые штаны и очередное безразмерное худи, в котором может спрятаться ещё два таких же Марка. Он не смотрит по сторонам — парни тоже марафет наводят, надо же приехать блистательными, сияющими, как медальки на их шеях. Парни о чём-то переговариваются, но у Марка в ушах шорох ткани и шёпот внутреннего голоса: заслужили? заслужил ли?              Дверь хлопает однажды — кто вышел: Дима или Петя?              И вдруг…              Когда он снова распрямляется, уложив остатки вещей в рюкзак, ему в самую макушку что-то упирается. Кто-то, судя по горячему дыханию. Кто-то высокий, с длинными загребущими руками, ползущими по талии. Он замирает от неожиданности.              «Охуеть», — думает Марк. Потому что Дима бы так не сделал, он такое себе только с Сашкой позволяет.              — Петь? — голос звучит слишком высоко, чтобы быть его собственным.              — М-м? — мычит тот в волосы и глубоко вдыхает. Он что, его нюхает? Что происходит?              — Что ты делаешь? — вопрос умопомрачительно глупый, но и мысли не вяжутся.              — Не знаю, — выдыхает Петя и смыкает руки в замок, прямо у Марка на животе. Он крепко прижимает его к груди, и это почти сводит с ума — Марк такой маленький-маленький-маленький. — Ты выглядишь так, словно тебя нужно обнять.              Вот так просто?              — Почему?              Петя улыбается, кажется, и снова опаляет жаром кожу головы. У Марка от шеи вниз, по всему позвоночнику бегут мурашки. Ещё немного и он начнёт таять.              — Потому что ты себя грызёшь.              Справедливо.              — И что? — колючит Марк. — Все так делают. Ты тоже себя грызёшь иногда. И Дима. И… ну, вообще все.              — Ты не должен. Сейчас конкретно.              — Почему нет?              — Потому что это глупо и ты никак не повлияешь на результат? Потому что эта бронза тебе была нужна и ты её выгрыз, или если хочешь совсем честно — вынес на своём горбу? Что не так?              Марк не замечает, как от каждого слова расслабляется всё больше и больше. Ему уютно, его словно укутали в большое одеяло по имени Пётр Гуменник. Оно не совсем мягкое — Марк чувствует, как перекатываются мышцы, когда Петя со спины подступает ближе, обнимает крепче и слегка щекочет бока, пока Марк не начинает хихикать.              — Так-то лучше, — бормочет Петя и кладёт щёку прямо на подушку русых волос. — Сейчас ещё выпьем, вообще повеселеешь.              Марку не хочется пить, ему хочется…              — Можем ещё так постоять? — робко для обычно бойкого себя спрашивает Марк и чувствует, как Петя смеётся. Легонько колышет дыханием завитки кудрей и грудной клеткой водит по лопаткам.              Так сладко. Не ощущается так неправильно, как должно. Это не мужские объятия, такие, где вы хлопаете друг друга по спинам, может водите ладонями по плечам. Это нечто интимнее, ближе, контрастнее.              — Какой же ты большой, а, — шуршит Марк и выворачивается, чтобы встать к Пете лицом. Ну как — у него перед лицом замок простой серой кофты, но если поднять взгляд чуть выше, то наткнёшься за ласковый Пети взгляд, который без слов говорит: «да, давай ещё пообнимаемся».              Петины ладони принимаются гладить по спине, ощутимо проводя по напряжённым и усталым мышцам. Спина всё ещё побаливает, а после такой нагрузки, которую Марк испытал за эти дни — она откровенно болит. И Петя понимает. Всё-то этот умник понимает.              — А тебе не нравится? — вдруг спрашивает он. Немного склоняет голову и вопросительно смотрит.              — Не нравится что? — переспрашивает Марк. Руки несмело дотрагиваются до Петиных бёдер, ползут выше и удобно устраиваются на крепкой талии. Ему хотелось нырнуть под кофту, чтобы согреть ладони, но, наверное, это было бы совсем-совсем лишним.              — Что я… большой? — Петя словно играет, но Марк правил этой игры вообще не понимает.              Нравится ли ему? Хочется закричать, что очень, но в раздевалке стоит такая уютная тишина, что нарушать не хочется. Поэтому он зарывается лицом в мягкую ткань, вдыхает запах одеколона и пота (ему не кажется это противным, наоборот — пахнет Петей) и мурчит что-то нечленораздельное. Его в ответ прижимают крепче и снова прижимаются щекой к макушке.              Марк слушает сердцебиение и считает вдохи-выдохи. Он клянётся себе, что спустя пятнадцать он отпрянет и они отправятся на квартиру, но идёт уже семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый…              На двадцать третьем выдохе Петя шевелится. Поднимает одну руку и кладёт её на красную Маркову шею и осторожно кончиками пальцев ерошит волосы. Приятно. Марк не открывая глаз тонет в прикосновении. Неправильно, но за сегодняшний день из правильного только Петино золото и Димкино серебро.              — Спасибо, — едва размыкает губы он на собственном двадцать девятом вдохе. — Что ты такой большой.              Петин смех колышет грудную клетку, Марк больше чувствует, нежели слышит его.              — Это ты маленький. Как там это говорят? — тихонько шутит он. — Положить в кармашек и спрятать?              — А ты можешь? — устало спрашивает Марк, особо не надеясь на положительный ответ.              — А ты хочешь? — вопросом на вопрос — нечестно.              — Наверное, — признаётся он. — Только я не помещусь.              — Мне придётся найти очень большой карман, — парирует Петя.              Наверное, если бы такие карманы существовали, Марк бы сам туда нырнул. Спрятаться где-нибудь у Пети на груди было бы идеальным исходом. Марк впервые за день чувствует, что ничего не боится — не боится разочаровать, расстроить, подвести, упасть или поскользнуться; сказать что-то не то, не тому или не с такой интонацией; улыбнуться не в ту камеру или выдохнуть слишком устало. Не боится, что его не поймут, потому что вот он Петя, он рядом и он понимает.                            На пятьдесят первом Петином вдохе слышится стук в дверь.              — Парни, вы долго ещё? — кричит Дима из-за неё.              Первый порыв Марка — отпрянуть. Мало ли что. Но объятия слишком крепкие, а Дима не торопится открывать дверь, так что всё в порядке. Он не движется, но кажется, Петя чувствует, как он напрягается, поэтому отвечает за обоих:              — Ты поезжай. Мы попозже подъедем. Марку нужно тейпы переклеить.              Марк шепчет «спасибо» и снова расслабляется. Он начинает считать вдохи-выдохи заново. Петя продолжает играться с прядками волос и успокаивающе гладить спину. Кажется, у Марка выступают слёзы.                     

***

             Дима катит чемодан на улицу. Молодёжь забавная, скрытная, но такая очевидная. Он вспоминает себя, их и усмехается.              На улице морозно — Питерский вечер. Дима выдыхает клубы белёсого пара и достаёт пачку сигарет, которую он носит, ну, на всякий случай, и сотовый. В недавних звонках — Сашка. Он звонил спросить во сколько они приедут, чтобы ребята успели подготовить сюрприз. Такой он простой, этот его Сашка.              Дима закуривает и звонит ему.              — Димка, ну вы чего там? — в голосе — теплота, а на фоне шумит квартира полная уставших до ужаса фигуристов. — Едете?              — Я сейчас приеду, а Марк с Петей попозже. У них типа… терапия, — отвечает Дима и смотрит на падающий снег.              Сашка звонко смеётся.              — Так мы и собираемся, понимаешь, лечиться.              — Нет, Сашк, — качает Дима головой, — ты что, не помнишь как мы с тобой лечились?              — А-а-а, — смущённо тянет он. — Ясно тогда, лучше не мешать, наверное. Но ты приедешь?              — Да, такси вызвал, докурю и выезжаю.              — Опять куришь? — недовольный, злится. — Я тебя-              — Я тебя тоже, Саш. Увидимся, — обрывает его Дима и кладёт трубку. С сигаретами надо завязывать, но ему сегодня можно. Он сегодня князь, призёр и ДимаАлиевСмог. А Сашка его простит непременно. Всегда прощает. Уже очень-очень давно.