Когда рушатся стены

      Тонг всматривался в янтарную жидкость, играющую бликами в свете софитов. Он уже пару часов сидел в этом баре в чужом городе и стране и пытался утопить в глубинах Jack Daniel's всё то, что навалилось в последнее время. Смыть количеством алкоголя весь ворох воспоминаний, вернувшихся в последние месяцы…       Нет, Тонг не любил выпивку, тем более такую. Но сейчас это было единственным средством хотя бы на время отпустить себя и забыться.       Но в этот раз старый проверенный уже дважды в жизни способ дал сбой. Или алкоголь был некачественным, или душа болела слишком сильно, но сегодня этот «антидепрессант» не помогал. Да, в голове слегка шумело и при попытке встать слегка покачивало, но ясность сознания не покидала ни на минуту. И кружились воспоминания в хороводе страхов, радости, боли, любви, счастья и тоски. И нельзя сказать, чего же больше в этом водовороте, затягивающем всё глубже и глубже в свою воронку…       — И какие у тебя планы?       — Такие же, как у всех, наверное. Буду поступать.       — Уже знаешь куда? Узнавал, что будет на вступительных?       — Ниран, ну куда ты спешишь? Нам ещё почти полгода учиться.       — Тонг, я просто хочу знать о твоих планах.       — Ты и так всегда обо всём в моей жизни узнаёшь первым. — Взмах рукой, лёгкое прикосновение к волосам, скользящее движение к шее — и сразу отдёрнуть пальцы. Чтобы не смутить, не обидеть, не потерять.       — Ну Тонг, почему ты не хочешь мне сказать, куда будешь поступать? Я три месяца тебя пытаю, а ты молчишь.       — Может, потому что ты за все три месяца так и не сказал, зачем тебе это? — Этот парень — его наваждение. Только о нём он думает, засыпая и просыпаясь вот уже целый год. Уже целый год он сдерживает себя, боясь признаться в чувствах и разрушить их давнюю дружбу. И сейчас, сидя на бортике старого фонтана, он с трудом сдерживался, чтобы не прижать это взъерошенное чудо к себе.       — Ну-у-у, мне надо. Я потом тебе всё расскажу, честное слово.       — Честное слово, я тебе обязательно всё расскажу, потом. — Когда их отношения перешли черту школьной дружбы? Когда Тонг осознал, что хочет большего от того, кто был рядом с начальной школы? Может, тогда, когда Ниран впервые заговорил о том, что ему нравится определённая девушка? Или же тогда, когда они опоздали на последний автобус и полночи шли пешком, добираясь домой, замёрзнув как мартышки, обнимающие друг друга, чтобы согреться? Или тогда, когда на собственной улице схлестнулись с дворовой шпаной и дрались спина к спине? У Тонга не было ответа на этот вопрос, было только понимание, что он не хочет потерять Нирана как друга, если не может рассчитывать на большее.       — Тонг, ну скажи! Ты уже полгода не отвечаешь, куда будешь поступать. А завтра уже последний экзамен.       — А ты мне скажешь, зачем тебе эта информация? — Уже полгода они играют в эту странную игру, не отвечая на вопросы друг друга. Тонг и сам не знал, почему сразу не ответил, но чувствовал, что так будет лучше.       — Ты зачем так напился, Ниран? Как я тебя домой потащу? — Они вывалились на крыльцо бара, в котором отмечали завершение школы.       — Не так уж я и напился, так, немного выпил для смелости.       — Ну и зачем тебе смелость? К какой-то девчонке хочешь подкатить?       — Какой же ты дурак, Тонг! — Они уже подходили к дому Нирана, и он всё замедлял шаг. — Ты так и не понял, что для меня ни одна девчонка никогда не встанет на один уровень с тобой.       — Ниран, что ты говоришь? Ты пьян. Завтра будешь жалеть.       — Я буду жалеть, если не скажу всё это сейчас. Я столько лет молчал, но завтра я уезжаю с родителями на Пхукет, поэтому мне можно всё. — Тонг смотрел расширившимися глазами и не мог поверить, что это его Ниран. Растрёпанный, злой, решительный, с сумасшедшим огнём в глазах.       — Почему на Пхукет? На отдых?       — Нет, Тонг, навсегда. Отец открыл там отель, и мы переезжаем. Но это сейчас не главное. Пошли зайдём, я замёрз. — Ниран решительно втянул Тонга в дом и за руку потащил в свою комнату, где пихнул в кресло и навис над ним, сверкая глазами.       — Что ты делаешь, Ниран?       — Пока ничего, Тонг, пока просто хочу поговорить. — Когда Ниран уселся к нему на колени, зафиксировав его в кресле, Тонг замер, боясь показать, как его тело моментально отреагировало на такие желанные прикосновения.       — А сесть как-то по-другому мы можем? В комнате достаточно места для нас двоих.       — Ну уж нет! Если я сейчас тебя отпущу, то ты, как всегда, сбежишь.       — Хорошо, Ниран, только не злись. — Руки Тонга заскользили в лёгких поглаживаниях по спине и плечам Нирана. По плечам, которых хотелось касаться губами, спускаясь ниже, языком вычерчивая узор чувств и эмоций, но Тонг ещё держал себя в руках. Он должен был выслушать всё, что хотел сказать его друг.       — Тонг, ты проклятый трус. Я ждал, ждал весь последний год, что ты сделаешь первый шаг. Ведь из нас двоих ты всегда был сильным и смелым. Ждал с тех самых пор, как увидел в отражении, как ты на меня смотришь. В тот момент я думал, что меня разорвёт от счастья, ведь твой взгляд мог означать только то, что ты чувствуешь то же, что и я. Но ты промолчал. Промолчал тогда. Молчал и потом. Молчал, чёрт возьми, даже тогда, когда я спрашивал, куда ты будешь поступать, надеясь, что ты предложишь поступать вместе и мне не придётся уезжать с родителями. И сейчас промолчишь, Тонг? — Тонга рвало на части от ощущений, в голове мутилось, как от хорошей дозы алкоголя, тормоза срывало от неожиданно свалившегося счастья. Он больше не мог запирать душу на замок.       — Ниран! — Хриплый выдох, губы к губам, руки по телу, рубашка в полёт. Висок, мочка уха, губы, ключицы. Подхватить, опрокинуть на кровать, сдёрнуть оставшуюся одежду, продолжить спускаться, блуждая губами по так давно желанному телу.       — Тонг! — Стон на грани слышимости. — Достань, под подушкой… — Губы, пальцы, шелест разрываемой фольги, болезненный стон, слёзы на щеках, бессознательное движение назад.       — Прости, прости, мой хороший, скоро будет не больно… — Лихорадочный шёпот и ласковые руки, осторожное первое движение и расслабленный выдох. Глаза в глаза, один всхлип на двоих, одна судорога, один экстаз, прошивший два тела одновременно. Собрать губами слёзы, зацеловать пылающие щёки, занежить уставшее тело и наблюдать, как закрываются родные глаза, проваливаясь в сон. И лежать, глядя в потолок, погружаясь в пучину отчаяния.       Он не простит. Он был пьян и не понимал, что делает и что говорит. Как утром посмотреть ему в глаза? Что сказать? Как объяснить? Уйти. Сбежать. Может быть, потом, когда всё будет не так остро, им удастся поговорить.       Раннее утро, пустой бар, много часов наедине с алкоголем. Мысли. Страх. Решимость. Знакомые двери. Тёмные окна. Тишина. Белый лист, торчащий из щели.       «Если ты читаешь это, значит, ты набрался смелости и вернулся. Я ждал, я ждал тебя каждую минуту после твоего ухода. Ждал, чтобы сказать всё то, что не успел сказать вчера. Сказать, что люблю больше всего на свете, что мечтаю прожить с тобой всю жизнь, что никто и никогда не займёт твоё место в моём сердце. Но ты опять струсил, Тонг. Я смог бы понять и простить тебе всё: нелюбовь, нежелание быть со мной, даже если бы ты просто хотел меня использовать — даже это я мог бы тебе простить. Но я никогда не смогу простить того, что ты опять струсил. Струсил и заставил страдать нас обоих ровно тогда, когда счастье было уже возможно. Прощай, Тонг. Прощай и будь счастлив».       Как Тонг вернулся домой, он не помнил. Как жил дальше, тоже помнил, будто в тумане. Поступил с лёгкостью, учился на автомате, каждый день заканчивая разглядыванием потолка над кроватью и воспоминаниями о единственной ночи.       Год — ровно столько понадобилось, чтобы начать замечать происходящее вокруг. Заметить, что сосед по парте — парень, смотрящий на него, Тонга, со странным восхищением. Парень, который всегда где-то рядом. Парень, на которого можно опереться в минуту отчаяния. Лучший друг, Сунан, помощник, соратник. Но, увы, не тот, о ком тоскует сердце.       Четвёртый курс, выпускной. Дежавю. Признание. Но сейчас Тонг уверен в своих словах и действиях, наверное, потому что Сунан не равно Ниран.       — Прости, Сунан! Прости, что не смогу ответить на твои чувства.       — Тонг, я никогда даже не надеялся на это. Ты знаешь, у меня аналитический склад ума, и я давно понял, что твоё сердце занято, хоть ты никогда и не рассказывал. Поэтому я с лёгкостью пережил всех тех, кто побывал в твоей постели. Они, как и я, ничего для тебя не значили.       — Не правда, Сунан. Они — да, но не ты. За эти годы ты стал для меня родным и близким. Но лишь как друг. А скорее, как брат. Именно поэтому я и не могу ответить на твою любовь как парень.       — Тонг, не нервничай. Всё хорошо. — Тёплая рука уверенно опустилась на плечо, намертво пригвоздив к скамейке. — Я всё понимаю и был к этому готов. Но я должен был тебе это сказать, перед тем как пригласить на нашу с Милк свадьбу. Я хочу быть твоим другом и братом, что бы ни происходило.       — Подожди, какая свадьба?       — О, смотрите-ка, ожил! — Друг улыбнулся открыто и весело. — Значит, чтобы достать тебя из твоей скорлупы, тебя нужно почаще шокировать?!       — Не нужно, у меня здоровье слабое, могу не пережить.       — Да тебя рабом на галерах можно использовать, ты как бык здоров.       — Не уходи от ответа. Какая свадьба?       — Помнишь, мы отмечали сдачу экзамена в баре? Ты тогда ещё рано ушёл. А я остался и накачивался как мог. Что уж я там творил, я не помню, но Милк решила, что пора заканчивать моё сольное выступление, и потащила меня домой. Ты же помнишь, что мы с ней дружим с первого курса. Я всю дорогу ей плакался на несправедливость этой жизни, она меня утешала как могла. А утром мы проснулись в одной кровати. Хотели всё свести к шутке и сексу по пьяни. Но выяснилось, что она беременна. Поэтому мы приглашаем тебя на свадьбу, брат.       Это были лучшие годы его жизни. Тонга приняли в семью как настоящего брата. Он был первым, кто узнавал о радостях и печалях, первым, кто после родителей взял на руки маленького сына Сунана и Милк. Первым, кому позвонили из больницы, куда их доставили после аварии. Первым, кто стоял возле урн с прахом. Первым, кто подал документы на усыновление их сына.       Он должен быть сильным, должен позаботиться об этом ребёнке в память о близких и любимых, сделавших его жизнь не такой беспросветной.       Тонг хватался за любую работу, любые роли, только чтобы не зацикливаться на собственной жизни, чтобы ускользнуть в чужие переживания и отрешиться от своих.       «КиннПорш» стал отдушиной, а ребята из каста — семьёй, помогающей, поддерживающей, залечивающей душевные раны.       Поездка на Пхукет обещала стать очередным праздником для всех. И стала. Для всех, кроме Тонга.       Эта встреча в баре гостиницы развернула жизнь на сто восемьдесят.       Улыбка, взгляд, пожатие руки.       — Парни, знакомьтесь: это Ниран — самый дорогой человек в моей жизни, — и как будто не было всех этих лет. Те же взъерошенные волосы, та же страсть к серьгам, тот же ощупывающий взгляд.       Опять бар, опять алкоголь, лестница, темнота гостиничного номера. Нежность. Море нерастраченной нежности, слова любви, огонь по венам, один всхлип на двоих, одна судорога, один экстаз.       Пустая постель утром. Белый лист на соседней подушке с холодным «Прости».       Тонг всегда делал несчастными людей, которые его любили. Поэтому сейчас он просто обязан выйти на сцену и сказать то, что собирался. Сказать в память о Сунане и его любви, сказать в память о Ниране, который уже никогда не будет рядом, сказать для всех тех, кто любит и боится, чтобы дать им возможность на счастье и свободу.       — И зачем ты это сделал? — Голос, раздавшийся из телефонной трубки, резал не хуже ножа. — Это всё равно ничего не изменит.       — Я знаю.       — Тогда зачем?       — Я должен был это сделать, Ниран. Ради себя, ради тебя, ради многих других. Ради Тонга и Нирана, потерявшихся много лет назад из-за моей нерешительности и трусости. Ради того, чтобы моя любовь не погибла зря. Прости меня, родной, перед тобой я виноват больше всех. Я люблю тебя. Люблю все эти годы. Люблю до сих пор. Будь счастлив. Прощай. — Нажав отбой и сразу отключив телефон, Тонг ещё долго смотрел на струи дождя, стекавшие по стеклу гостиничного окна.       И сейчас все эти воспоминания проносились в голове, не давая возможности алкоголю подарить забвение уставшей душе.       До возвращения команды «КиннПорша» в Бангкок Ниран чуть не сошёл с ума от страха. Последние слова Тонга и его прощание прорвали плотину отрешённости, созданной за все эти годы и питаемую обидой. Плотину, которая и так держалась на честном слове, подтачиваемая ночью, проведённой на Пхукете, и выступлением Тонга на концерте. Не хватало только маленького толчка, чтобы выпустить из оков страха на волю так жаждущую любви душу. Свой ночной звонок Тонгу он объяснить не мог, но слова, сказанные через сотни километров, сработали не как толчок, а как огромный заряд тротила, разметавший стену вокруг сердца на молекулы.       И вот сейчас, стоя в аэропорту в толпе встречающих, он боялся так, как никогда в жизни. Боялся не увидеть его в толпе, боялся, что пропустил что-то в новостях, боялся увидеть с другим.       По взвывшей и хлынувшей вперёд толпе Ниран понял, что из терминала прилёта показались первые прилетевшие. Он отступил к облюбованным ступенькам для персонала, ведущим на верхний уровень, чтобы хоть чуть-чуть возвыситься над людским морем и рассмотреть наводнивших зал пассажиров.       Вот вышли Майл и Апо, за ними — Джефф с Баркодом, дурачившиеся Байбл и Билд показались следующими… Он знал их всех: Тонг познакомил, когда они были на Пхукете. Познакомил так, что воспоминания об этом до сих пор вызывали дрожь во всём теле: «Парни, знакомьтесь: это Ниран — самый дорогой для меня человек», — и всё. Просто улыбка, просто взгляд, просто пожатие руки — и вся такая отлаженная годами жизнь начала рушиться.       Вот снова разъехались двери терминала, и показались другие ребята из команды, но Тонга всё ещё не было видно.       — Где же ты? — шептал Ниран, вглядываясь в неясные силуэты за непрозрачным стеклом дверей.       Тень, дверь, фигура, выдох. Он здесь. Бледный, осунувшийся, но живой, значит, всё хорошо. Можно уходить, но ноги не несут. Ещё немного посмотреть, запомнить. Глаза. Как, как он мог найти его взглядом в такой толпе? Сумка, упавшая на пол, тележка, покатившаяся в сторону, — ничего уже не имеет значения. Шаг, ещё один, медленный, быстрее, ещё быстрее, последний рывок, чтобы встретиться на середине и рухнуть в родные объятия. Губы, блуждающие по лицу, руки, сжимающие до синяков, и взгляд, чёрным шёлком ласкающий не только тело, но и душу.