Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Середь дворца стоит крыльцо возрубленное, С того крыльца ведут молодца с красной девицей. Один ведет за рученьку, другой за другу, Третий стоит — сердце болит: любил, да не взял. Любил парень девчонку, не людям — себе, Досталась девчонка лакею — свинье. С самого утра в день своего рождения Мартин-Вестал выплакал все глаза. Силясь приучить сыновей к работе с землей, Херман-Крейтер поручил детям две кадушки с цветочной рассадой. Мартин цветы любил, изобретал клумбы разных размеров и форм, копил на диковинные семена, с удовольствием поливал их и обрабатывал от сорняков, сушил лепестки и даже готовил духи, которые держали запах не больше двадцати минут, к большому огорчению маленькой омеги. Он радостно возился с рассадой, двигал тяжелый ящик с землей вслед за солнечными лучами, протирал окрепшие лисья теплой водой, мурлыкающим голосом напевал им что-то — цветы благодарно тянулись ввысь. Кадушка, принадлежащая Яхонту, была заброшена и квелые ростки едва-едва приподнимали головки. Мартин тихо радовался тому, как велика и заметна разница, как оправдались его старания. Мальчик предвкушал, как первыми распустятся красные бутоны на их улице в саду родителей. Этим, особенно-холодным, весенним утром цветы погибли. Мартин забыл их на крыльце с вечера, не вспомнил о них и на рассвете. Нейб удивленно замер в дверях: Херман тряс сына за волосы, как кошка котенка. Мартин беспомощно плакал, не в силах себя оправдать. Зевающий Яхонт уплетал завтрак за обе щеки, лениво объясняя отцу причину злости папы на младшего брата. Цветы не имели для альфы никакой ценности, какой-то замерзший горшок не был оправданием — Херман поднял на Мартина руку. Омеги быстро расцепились, Мартин ушел к себе плакать в подушку, Херман гремел посудой, собирая на стол. А ведь у сына сегодня день рождения… Нейб со всей злобы пнул цветочную кадушку — мерзлая земля и глиняные осколки разлетелись по дому. — Какой гадиной ты иногда бываешь, Хэрман! Из-за какой-то травы бить ребенка! Хэри, к огромному удивлению альфы, пропустил упрек мимо ушей и принялся подметать. Его красивое смуглое лицо почернело от тяжелых мыслей. Есть дела, которые омеги решают меж собой: неужели дети уже достаточно взрослые для неудобных тайн от отца? Погибшие цветы были ни при чем. Мартовский снег расстроил Хермана-Крейтера ранним утром: опостыл белый пейзаж за окном. Тянуло к весенней работе. Ни писать, ни читать Херман не умел — долгие зимние вечера были особенно-скучны для него. Он бродил босиком в темноте с распущенными черными волосами до колен, в легкой серой ночной рубашке. В доме было непривычно-тепло для ночных заморозок. Прислушался — гудит затопленная печь. Нейб храпел, укутавшись одеялом с головой — альфа мог проснуться от холода до рассвета и развести огонь. Дети болтают до глубокой ночи в своей комнате, секретничают, и спят потом до обеда. Скоро объявят о помолвке Яхонта — это не укладывалось в голове. Он ведь еще такой ребенок… Херман набрал дровишек в сарае, по дороге заметив погибшие цветы на крыльце — Мартин очень расстроится! Занести кадушку в дом — авось отойдет рассада. Открыл дверь к печке, не ожидая подвоха. Замер, не веря глазам спросонья. Нейб отделил печь по науке в маленькую комнатушку, чтобы сажа и копоть не лезли в дом. У огня дремал его Мартин, нервно вздрагивая во сне. Омега тронул мальчика за худое плечо. Мартин ойкнул, протирая слипающиеся веки, виновато поджал губы. — Я встал ночью по нужде, а она… Печь! Гудит, шипит… Дай думаю, послежу за ней. Вдруг пожар или что-то в этом роде. — Мартин кашлянул в кулак, он не умеет врать. Его одежда насквозь пропахла дымом. Черные глаза Хермана внимательно изучают худую фигуру ребенка. Мартин поднялся с лавки, поправляя ворот хитона — омега жестом прегродил дорогу сыну. Больно провел указательным пальцем по его хрупкой шее. — Что? Сажа? — Мартин нахмурился. — Сейчас умоюсь в бочке. Херман настойчиво повторил жест. — Я тебя не понимаю, папа. — Сердито протянул мальчик, глаза Мартина наполнились слезами. Если омега быстро хочет избавиться от чужого запаха — нужно перебить его дымом или свежим навозом. От гулящих жен всегда пахнет, как от кочегаров. Только вот злополучный запах не исчезает, лишь теряется на фоне более сильного. Опытная омега, у которой рыльце в пушку, знает: после греха нужно начисто вымыться с мылом. Мартину таких уроков еще не давали. Чуткий нос Хермана-Крейтера не обманешь: от его сконфуженного сынишки, которому сегодня исполнилось тринадцать — пахнет взрослым здоровым альфой! Херман звонко бьет Мартина по бледной щеке. — За что? Папа! Я не понимаю!.. Херман крепко хватает сына за клок мягких темных волос и волтузит. Понимаешь! Ты все хорошо понимаешь! Запах, как невидимая жемчужная нить, как страшный подарок невесте, висит у ребенка на шее, цепляется за юношеские кудри. — Я...Я....Больно! — Марти падает на колени, закрывая рот ладонями, тело содрогается, будто в приступах рвоты. Плачет несчастный. Херман ждет объяснений, глядя на него сверху вниз. Ногти впиваются в грубую кожу рук, аж белеют костяшки. Недоглядел… — Прости меня, папа! Мне очень-очень стыдно! Херман прижимает палец к губам — просит его говорить тише. Опускается на пол, смотрит сыну в глаза. — Я ходил ночью на перекресток. — Всхлипывание, — Чтобы погадать на суженного… Яхонт скоро выйдет замуж. А я? Что будет со мной?!. У меня скоро начнется течка… Это так ужасно и страшно! Я это чувствую… Мне очень стыдно… Я знаю, что это переживают все омеги, но… Если бы у меня был альфа… Урру Великий, мне очень стыдно! — Мартин прячет голову в коленях, — Почему так рано? Почему я?!.. Я ходил на перекресток, погадать на суженного. Ночью было тихо, никого не было. Проезжал альфа на коне — я испугался, сразу же хотел бежать домой. Ноги не шли! А и не помню, о чем таком мы разговаривали, папа… Но он. Он… Он меня поцеловал! Прямо в губы! И за подбородок де-де-держал!.. — Мартин рыдает в голос. — Я убе-убежаал… Я так больше не буду! Честно! За версту к альфам не подойду-у-у! Херман утешающе гладит мальчика по голове. Всадник остановился, потому что почувствовал запах Мартина, потому что в глазах альф — он уже готовая к вязке омега, а не тринадцатилетний безобидный подросток, заботившийся о цветах. Поцеловал, значит, Марти пришелся ему по вкусу. След Мартина остался у него на губах, как приглашение на второе свидание. Теперь этот альфа знает, в каком доме живет красивая неопытная омега, что в ужасе ожидает свою первую течку. Омега, что инстинктивно позволяет себя целовать. Значит, позволит и большее. Как бы хорошо Мартин не был воспитан — естество возьмет вверх, в его жилах течет кровь главной блудницы королевства. Сказать, что на их дом надвигается опасность — ничего не сказать. Отныне дети будут спать в одной комнате с ним и Нейбом. И как бы странно это не звучало, нужно просить Принца Яспера срочно искать бедному Мартину мужа…

***

— Стыдно небось, что у тебя такой отец? — Капитан Нейб — мой отец. — Неожиданно-твердо отозвался Мартин из противоположного угла комнаты. Бруно громко выдохнул, выпрямляясь на жестком стуле у самой двери. Редкие человеческие слова доходили до его огрубевшего сердца. Эти дошли. Дети удивлялись привычке дяди Бруно называть их отца «Стариной», они всегда считали мужчин ровесниками. Три года каторги под корень загубили здоровье Бруно, подавно ничего не осталось от юношеской красоты. Левый глаз он потерял, участвуя в единственном в своей жизни походе. Где страшно опозорился перед сослуживцами и дядей Нейбом, окончательно понял, что война не для него. По возвращении Принц Эрик утешил молодого альфу сифилисом, от которого обоим приходилось долго и мучительно лечиться. Этот омега, голодный до плотской любви, не мог выдержать даже короткой разлуки: полгода без Бруно прошли для него в самых беспорядочных половых связях. — Извините меня, дяденька… Я не подумал. — Мартин виновато поднял красные от утренних слез глаза на гостя. Бруно тут же отмечает для себя, каким красавцем он станет через пару лет. Сердце замирает, когда на тебя смотрят зеленые глаза ребенка, унаследованные от любимого человека. — О дитя! — На перевязанном жалостливо-отвратительном лице мужчины засияла беззубая улыбка, — Я рад, что ты в столь юные годы уже видишь реальное расположение дел. Я не имею на тебя никаких прав, Мартин. Старина-Нейб и Херман-Крейтер хорошие люди. Я перед ними в долгу по гроб жизни. Они любят тебя, как родного! Ты уж не сердись, если строжатся или поучают — воспитывают!.. Как бы мне, сыночек, хотелось, чтобы ты не был на меня похож. Мартин сдерживал внутри противные слезы — еще не отошел от ночной истории и утренней взбучки от папы Хермана, тут еще он пришел напомнить омеге о его происхождении. Лучше не знать своего отца совершенно, чем жить с мыслью, что тебя породил на свет он… Бруно принес сыну в подарок Библию в красивом жестком переплете из свиной кожи. В их редкие неловкие встречи, он то и дело говорил с ребенком о Боге, и о том, как плохо, что мальчика не тянет к церкви. Мартина, юного язычника, эти беседы только смущали и расстраивали — он не спешил креститься. Бруно непроизвольно давил, хотя едва ли имел на это право. Юный Мартин видел проявление жизни в обрядах и ритуалах, поклонение Солнцу и Великому Урру казалось ему более чем естественным. Теплые лучи и деревянные идолы были более осязаемы и близки ребенку, чем далекий суровый Бог, живущий одновременно на небесах и в сердце каждого. Книга, назвавшая его омежью природу живым воплощением греха, лежала на коленях Мартина, как раскаленный кусок железа. Не было в доме Нейба стула хуже, чем тот, на котором сейчас сидел Бруно. Он носил странные бесформенные одежды, похожие на рясу священника или тогу колдуна. Он неумело брил серое лицо — ему запрещено было носить бороду. Он сгорбившись, бродил по улицам пешком, жался к стенам, как мусорная мышь или хворый бродячий пес. Ему запрещено было иметь лошадь, запрещено носить на поясе меч, запрещено подходить к благородным альфам самого низкого чина. Взамен на все это Бруно получил исключительное право остаться с Принцем Эриком, вот уже десять лет как заключенным в башне, в изоляции, лишенного всех прав на престол. Лишенного права на девятерых детей. Осужденного за страшный содомский грех, о котором не решались говорить вслух даже завсегдатае пьяницы. Король беспощадно рубил головы и языки, заминая роковой судебный процесс. Эрик стал преступником, Бруно — евнухом, и его последним слугой. Он больше не альфа. Казалось, Бруно никому отныне не служил. Его будни наполнялись бестолковыми нищенскими метаниями по шумному городу. Мать отдала Богу душу, в годы, когда старший сын горбатился на каторге в каменоломне. Брат, второй городской сумасшедший, униженный обществом неполноценный альфа, избрал еще более странное ремесло — врачевать омег на черном рынке. Брат не ждал возвращения Бруно, с каторги редко приходят на своих ногах, но встретив его на пороге их ветхого дома, был рад. Они вновь зажили под одной крышей и горячо полюбили друг друга, хоть каждый и держал в голове свой страшный секрет, и про себя осуждал другого. А Бруно! Нет, он явно помешался, в постели принца от блаженства или от боли, когда палач отрубил ему яйца! Называл в разговорах с братом Эрика — своим мужем…

***

— Я ведь запретил тебе вставать у меня на пути! Мартин выронил страшную книгу из рук, в ужасе припадая к окну. Этот голос, этот запах, этот человек… — Яхонт, я сейчас умру. — Заскулил омега, вглядываясь в силуэт всадника через серое стекло. — Умрешь? — Яхонта это заинтриговало, брат не привык разбрасываться громкими словами, — Вот же здорово! А отчего ты умрешь?.. — Омега прислонился мягкой смуглой щекой к окну и вдруг нахмурился, — Мартин, не пялься так на альфу! Папа увидит — отлупит. Красивый, нечего против сказать… Но разоделся, как петух! Ха! Яспер говорит, его в походы Король не берет за необузданный нрав и пьянство! Это второй принц, не помню как-там его зовут, у моего женишка, — Это слово Яхонт протянул кокетливо-брезгливо, как портовая шлюха или любой тринадцатилетний мальчишка, — так много братьев и сестер! Яспер называет его «вонючкой»! Он что же совсем не моется? Мартин? Ма-а-артин? Март! Бруно беспомощно приоткрыл рот, глупо уставившись на молодого ладного, одетого во все лучшее всадника. Харольд возненавидел его в то мгновение, когда сквозь белую струящуюся газовую ткань разглядел силуэт безродного стража верхом на своем стонущем от удовольствия родителе. У десятилетнего принца ночью разболелся зуб, он надеялся, что папа его поцелует и все пройдет. Бруно краснел за них обоих, сконфуженно прячась под одеяло, Эрик с улыбкой одевался, как ни в чем не бывало, мальчик обиженно дул губы, глядя исподлобья. Харольд еще не мог убить взрослого альфу на месте, ему оставалось всячески отравлять Бруно жизнь. Бедняга натерпелся от злого мальчишки много гадостей, тысячу раз натер его сапоги до зеркального блеска, в награду получая каблуком по зубам. О том, чтобы искать заступничества у Эрика, Бруно даже не мог подумать — это всего лишь один из девяти детей принца, с особенно собственническим характером. Маленький Харольд любил спать с папой в одной кровати, теперь в их жизни появился этот недоумок, сын городского пьяницы, без гроша за душой. Он много раз говорил Принцу Эрику, что Бруно им не пара, тот будто не слышал доводов разума. Омеги могут быть так глупы иногда… — Евнух Бруно! Шатаешься по городу без дела? Отлыниваешь от обязанностей? — Лошадь Харольда буквально дышит мужчине в лицо, злобно бьет копытом по склизкому весеннему снегу. — Я живу здесь недалеко, Ваше Высочество. — Виновато признался он. — Речь об этом покосившемся доме? Ха! Так разве здесь можно жить? — Принц едва ли не искренне удивляется, на него всегда оказывала глубокое впечатление чужая бедность. — Нам с братом много не надо… — Бруно засеменил вперед, поджав невидимый хвост. — Так у тебя есть брат? Славно! Я-то думал, твои сородичи все передохли! С братом жить весело, ничего не могу сказать! А жена? Разве можно привести в этот дом омегу? — Харольд заливается смехом. Лошадь идет за евнухом по пятам. Бруно улыбается. Какое милое у Принца дитя. — Моя омега давно никуда не ходит. Я сам его навещаю. — Неправильно! У тебя не может быть омеги! Ты кастрат, Бруно. Тебя оскопили за совершенные тобой преступления против королевской династии. Евнух покорно вжал голову в сутулые плечи. Он не боялся, поклоны и молчание были для него самой естественной и проверенной формой общения с господами. Харольд много раз выливал ему на голову кувшин молока или ведро помоев. Бруно не прикрывал единственного глаза, с виноватой улыбкой глядя принцу в лицо. Он переступил такую страшную грань отчаяния, что слова какого-то наглого двадцатипятилетнего мальчишки не могли его задеть. Казалось, отруби Бруно голову, он, горбясь, поднимет ее с земли, как упавшую шляпу и, не оттряхивая насадит на обрубок шеи и поковыляет в сторону башни. Чтобы ощутить запах Эрика через сырые каменные стены, пока его не прогонят, может быть кинут камень в лицо. — Вы очень хорошо знаете мою биографию, Принц Харольд… — Прозвучало так по-отечески-утешительно, что альфа не удержал импульса — спрыгнул перед евнухом вниз. Он, кажется, выше Бруно на две головы, и кажется, сейчас его убьет со скуки. — У тебя не может быть географии, Бруно! — Грозно прорычал принц. Евнух невпопад хохотнул — человек с таким здоровым и громким смехом проживет долгую жизнь. Харольд округлил зеленые глаза и скорее услышал хлопок от подзатыльника, нежели его почувствовал. — Биографии. Правильно говорить «биография». — Вздохнул Яспер, — А география это наука путешественников, о расположении стран, лесов, рек… Если не знаешь значения слова, лучше его и не произносить. Ты скверно готовил уроки в детстве, братец. Принц Яспер. Пешком, аскетично и мрачно одетый, усталый после ночных переговоров с послом из соседней страны. В руках корзина с фруктами и сладостями, большой сверток, перевязанный алой лентой. Наточенный меч, прошедший с десяток походов, висит у него на поясе. У Мартина-Вестала день рождения. Яспер воображал, что отдохнет душой и телом, попивая безвкусный чай из крохотного блюдца, долго упрашивая сердитого Яхонта, измазанного в креме и крошках, что-нибудь ему спеть. — Не смей позорить меня при рабах! — Опомнившись, ощетинился Харольд. — Ты сам себя опозорил. — Упрекнул брата старший принц. — Ты искал меня? Это не может подождать до вечера? У меня важное дело — иду в дом моего жениха. Не выжидай меня у их ворот, как разбойник. Я сам к тебе приду, Хар. Харольд презрительно вскинул темные брови. — Я проезжал мимо и увидал помойную крысу. Мне нет до тебя и твоей новой семьи никакого дела. Мне тоже есть, куда податься! Харольд запрыгнул в седло и в его голове всплыл образ Лога и малышки-Эрики. Свидание с омегой, пахнущей спелой малиной переносится на неопределенный срок. — Принц Яспер, простите… — Тявкнул Бруно, — У Мартина… — Сегодня день рождения. — Кивнул молодой альфа, — Он меня пригласил. Не пойми меня неправильно, это всего лишь забота старшего брата. Евнух нервно дернул плечом. — Давно мы с тобой не говорили, Бруно. Лет десять прошло с того самого дня? — Яспер задумчиво осмотрел жалкую фигуру папиного любимца. — Я на тебя не сержусь. Ты пострадал от руки Короля незаслуженно. — Ваше Высочество! Принц Эрик вас очень горячо любит, он болен, он… Хочет с вами помириться. Не было дня, чтобы он не жалел о… — Замолчи. — Яспер резко взмахнул рукой, его губы дрогнули, — Ты и вправду безумен. День ото дня одна и та же песня… Я простил его. Но не признавать своим родителем имею право. Скажи мне, Бруно? После всего, что с тобой случилось… После всего, что с тобой сделали, ты бы сегодня поступил так же? Скрыл бы его преступления? Бруно застенчиво улыбнулся. Он любил Яспера, тот немногим похож на его Эрика, но он представлял для евнуха какое-то высшее существо. Образец благородного альфы, сверхчеловека. — Ну, конечно же, принц. Яспер нехотя улыбнулся. Сумасшедший… — Страшный ты человек, Бруно! И любовь твоя страшная! Хотя… После того, как повстречал Яхонта, мне кажется, я тебя понимаю. Как любить омегу до смерти и вопреки смерти… — Тряхнул белыми волосами, зажмурился, будто решаясь на прыжок в пропасть, — Бруно! Передай своему муженьку, как увидишь, что через два года мы с Яхонтом женимся. Я приглашаю Принца Эрика на свадьбу. Молодой альфа направился к воротам нужного ему дома. Бруно задыхался от переполняемого его неожиданного счастья. Принц Эрик, как об этом услышит, тотчас поправится!

***

— Агррх!.. тебя только за смертью посылать, паршивец! Дверь громко захлопнулась. В самые тяжелые жизненные мгновения Лир-Крейтер сохранял благоразумие, никогда не срывая злобу на вещах. Умение сберечь и приумножить имущество альфы — одно из главных качеств достойной омеги. Приумножать с мужем-пьяницей было нечего. Трудяга-Лир шатко-валко тянул семейство на себе. Сосед страдальчески сморщился, сжимая больную голову в грязных ладонях. Все утро он уламывал этого неблагодарного сукиного сына купить ему выпивку! Тот лгал, что у них нет на это денег — занимать у Лога отказывался. Тупые омежьи склоки! Дочь куда проще отправить за этим делом. Достаточно напугать девчонку, что у отца остановится сердце, она хоть и вечно на него обижалась за их невеселую бедную жизнь, но быстро начинала реветь и вешалась Лиру на старый хитон, умоляя спасти отца. Омега скрипел зубами и откуда-то доставал припрятанную монетку или бутылку. Счастливая дочка неслась босиком в кабак по пыльной дороге. Сосед за ужином с чувством отмечал, что благодарен Великому Урру за такое доброе дитя. К ночи он снова напивался и сцеплялся в нешуточной схватке со своими сыновьями-подростками. Молодые альфы играли высохшим телом отца как мячом, дочка снова плакала, старуха-мать смеялась невпопад, Лир мыл посуду в железном тазу и смаковал в своих мыслях смелую фантазию — перерезать себе горло и ничего этого больше не слышать. Но он вытирал чашки досуха, поил коров и ложился спать. Лиру давно стоило прогнать ненавистного мужа, но ведь он сдохнет как собака без семьи. А какие в молодости он писал омеге стихи, называл его нелепые рыжие волосы лучиками солнца… — Ублюдок! Я тебя спрашиваю! Ты купил бутылку?! Я тут подыхаю! Лир вбежал в комнату в грязных сапогах, шаря по маленьким скрипучим шкафчикам. Сосед закашлялся. Гонится за ним кто? Любопытство пересилило похмелье, альфа заглянул дрожащей омеге за плечо, силясь увидеть его лицо. Лир-Крейтер сжал в кулаке обрубок угольного карандаша. Бумаги не нашел — оборвал край самой белой в доме скатерти. Страдальчески склонился над столом, на лбу его выступил пот. Лир умел писать, но как же это было давно! — Что ты делаешь, муж? — Альфа следил за каракулями, что вычерчивал омега на ткани. У Лира-Крейтера есть только одна попытка. Крепко прижав клочок скатерти к груди, он так же быстро выскочил из дома. Неожиданно-роскошные длинные кудри цвета ржавого железа выскользнули из-под капюшона хитона. Лог увидел в окне хвост приближающейся жар-птицы или пожар, разносящийся по ветру. Лир рассудка лишился бегать по улицам в таком виде? Полгода прошло с рождения Эрики, полгода, как соседи перестали с ним здороваться. Зашуганную рыжулю, дочурку Лира, обещали Буку, когда тот подрастет, а теперь собирались отдать старику-вдовцу. Лог всматривается в мутные стекла — бывший приятель привязывает к его воротам какую-то тряпку и убегает к себе, наконец, пряча под капюшоном львиную гриву. Порчу что-ли наводит, колдун?! Лог мялся, стоя у колыбели, боязливо прихватил с собой веник и вышел во двор. К нему не подходили омеги на рынке, у колодца и на улице, столкнувшись лицом к лицу. Бук навещал их с малышкой пару раз в месяц, грустно топтался на пороге, получал какой-то гостинец от папы и спешил обратно в казарму. У Эрики резались молочные зубы, она рыдала днями и ночами. Лог мог позволить себе сон, только когда Харольд появлялся дома. «Ты что-то плохо выглядишь!» — диагностировал Принц, нехотя покачивая ребенка. Он прав, он всегда прав — нельзя себя запускать. Омега смахнул веником клочок скатерти с забора. Слабый узел легко развязался. Лог наступил на край ткани сапогом — нельзя брать голыми руками, вдруг все же порча. Нахмурился, пытаясь разобрать послание от соседа, ругательство что ли? Лог такое на их заборе нацарапает! И про Лира, и про его запойного муженька, и про дочь, что воротит от Бука нос, а Харольд поможет — этот альфа большой ребенок — ему нравилось делать гадости! Кривые палочки начали превращаться в страшные слова: «ШНА В ГОРОДЕ».