Любимые омеги бесславного Принца Харольда

— Ты был, — Вздохнул Азир через спокойнейшую из улыбок, — Совсем ребенком, когда мы с Лор поженились. Можешь меня не помнить. — Дружелюбный кивок старика, возвращающегося к дорогому, или хотя бы самому ясному из воспоминаний, — Я любил твою сестру, Лог. Человек из другой плоскости мира. Оперирует инопланетными понятиями. «Я любил твою сестру», «я ем из серебряной посуды», «мне тяжело даются иностранные языки — я знаю лишь три. Какой стыд!». Лог и Мартин прикармливали хромающего щенка, чтобы тот подрос и стал рукавицами для Эрики и куском вонючего мыла на зиму. Возможно, постным супом на собачьих костях. Слова о любви к омеге звучат в этом доме странно. У Лога и Мартина синхронно заныли сломанные ребра. Азир молча опускает Эрику на снег. В его взгляде читается беспокойство. Азир чувствует себя остолопом-альфой, нарушавшим покой чужого гнезда. Ему, верите ли, даже немного перед омегами стыдно. У Лога непроизвольно дергается нижняя губа вместе с морщинкой-марионеткой. Мартин приметил это за Старшим после выкидыша. Когда ему попадалась дерьмовая карта — лицо Лога ходило ходуном, тот неловко делал вид, что у него чешутся щека, нос и веки — одновременно. Мартин и Лир сконфуженно молчали, сосредоточившись на игре. Если у Старшего дрожали руки во время мелкой работы — омега без сожаления ударял пальцами по поверхности стола, и у Марти-Эмпти что-то внутри обрывалось. Сейчас, ему вдруг кажется, сожми он руку Лога в своей — обострение нервного тика прекратится. Но Старший без промедлений зарядит ему пощечину наотмашь. Не стесняясь незваного гостя. — Меня зовут Азир. — Тихо представился альфа, силясь вывести омег из транса, — Я был мужем твоей старшей сестры — Лор. Мне ничего от тебя и твоей семьи не нужно, клянусь. Я знаю, что у тебя было три сестры — Лор, Лос и Лот. Они… Все умерли. Я здесь, чтобы кое-что тебе передать. Азир демонстративно кладет на крыльцо худой холщовый мешок. Эрика цепляется пальцами за одежду Мартина, наконец чувствует повисшее напряжение в воздухе. Лог внимательно слушает и не испытывает ничего кроме тоскливого напоминания — его жизнь тоже оборвется через несколько лет. Переживет ли старик эту войну? Дождется ли Харольда? — Ты всем пытался продать свою морковь на улице и тебя никто не хотел брать замуж. Кровь тут же ударила в голову Лога. Гнев ли? Смущение? Трудно понять. Мартин ехидно усмехнулся в варежку. Эрика таращила на нового человека круглые глаза. Гораций возмущенно завопил, привязанный к забору. Над его головой возник молодой конь-тяжеловоз, с такими же испуганными и уязвимыми глазами, как у всадника. Не чувствующий своей силы и не умеющий ей пользоваться. Бук коротко выдыхает — альфа, стоящий на пороге их дома не был Принцем Харольдом. Но он был воином с враждебного Севера. Крепко ухватившись за меч, юноша приближается к крыльцу. — Это мои племянники? — С привычным для дальнего родственника тупым восхищением уточняет Азир, — Какие они все… Разные! Кнопка-егоза Эрика — белесая с редкими зубами и оттопыренными ушали папаши-принца. Исполинских размеров парень с дрожащими коленками, темными волосами и сутулой спиной. Дезертир Бук. Течная чернобровая, красивая как смертный грех, расцветающая породистая омега. Мартин-Эмпти. — Ха! Сам ошалел, когда из меня все это вывалилось! — Грустно усмехнулся Лог, хватая гостя за рукав, — Ну, открывай скорее свой чудесный мешок, зятек! И проваливай! Глиняный кувшин с треснувшим горлом, увесистое узорчатое веретено от старой прялки, летнее, когда-то нарядное платье. Бессердечно разорванное на груди, безобразно зашитое. Дети ждали, что их, хоть и жадный, но живущий в ладах с головой, родитель начнет засовывать эти бесполезные вещи гостю в зад один за другим. Лицо Лога тронула черная скорбь. Какие невесты — такое и было приданное! Вот взять хотя бы кувшин! Что в нем было особенного? А Лот приметила из княжеской дружины себе паренька и ласково подпаивала, когда зеленым вином, когда холодным квасом, когда теплым молочком, только из-под коровки. Альфа научился пить из ее рук даже воду, легонько обхватив ладонями ее костлявые пальцы. Он взял хитрюгу замуж. Лот унесла с собой спасительный кувшин и пару поношенных сорочек. Лос лучше всех в их семье управлялась с прялкой. В их доме никогда не было свеч — омега рано посадила зрение. На вырученные деньги она покупала серьги, ленты и даже помаду. Лос любила находить людей, что ничего не знали о ее семье. Она топила их во лжи, рисовала новую благополучную жизнь. Не важно, хотели незнакомцы что-то знать о бедной омеге или нет — Лос садилась им на уши. И если голодный маленький Лог подходил к ней на улице и просил хлеба, тем самым нарушая сценарий, сестра отпинывала мальчишку, как прокаженного. Дома Лог караулил ее так, чтобы накинуть мешок на голову и побить. Они возились на земляном полу и проклинали друг друга. Изредка их разнимал пьяный отец, пришедший со службы. Мать — никогда. Имя «Лор» откликалось в душе единственным воспоминанием. Высокая тонкая девичья фигура с жидкой косой — спиной к нему, лицом к единственному в доме окну. Оставалось догадываться — это платье старшей из сестер. — Старуха сказала, что все эти вещи ей ни к чему. Предложила передать тебе. — Старуха… еще жива? — Лог взглянул на альфу, откладывая платье в сторону. — И ненавидит весь мир. Мизинец Лога предупредительно задрожал. В жилах омеги похолодела кровь. Мать жива! Все равно, что услышать, будто в лесу, где ты гулял ребенком, до сих пор не пойман опасный зверь. А ты молился, чтобы смелый охотник повесил его голову над камином. Вероятность того, что его когтистая лапа тебя настигнет — крайне мала. Но не равна нулю. Азир попросил горячей воды и заварил мелкие листики чая в железной кружке. Категорически отказался от обеда, чем вызвал у хозяина глубокое уважение. Пить заваренную траву никто из детей не хотел — не верили, что она может быть вкусной. — Вы служите? — Интересуется Мартин, кутаясь в черный хитон. — Ах, нет… Это было давно. Хозяйка дала вольную, ведь я бесполезен. — Мурлыкнул альфа, наслаждаясь этим красивым юным личиком. Едва ли не по-отцовски. Мартин чувствовал, что старое рванное платье в руках Старшего причиняет гостю физическую боль. Но тот держался нагло и легко — развалился за столом, одобрительно оглядывая дом шурина. Про себя радовался, что это миниатюрное запасливое сердитое создание совсем не похоже на его покойную жену. — Да уж! — Всплеснул руками Лог, — Не найти второго такого дурака, что решился бы везти эту рухлядь в другую страну! От дела лытаешь? Старинное северное слово приятно позабавило Азира. — Мне дома сидеть нужды нет, шурин. Ни детей, ни хозяйства, как у тебя! Я художник. Смотрю по свету, ищу, чем могу быть полезен людям и богам. — Как же вы прибыли сюда? Ведь война. — Отозвался Бук из-за печки. — Хм! Война… А когда ее не было? — Сверкнул синими глазами альфа. Совесть вонзила в огромное сердце Бука острые зубы. В поход воины испокон веков уходили. Это перестало быть радостным ежегодным событием, как посев или сбор урожая, когда маятник качнулся в сторону Северного Княжества. Он, как и все молодые люди, редко задумывался об участи проигравших. Слепо праздновал победу, к которой не имел почти никакого отношения. Эрика схватила веретено покойной тетушки, намереваясь проткнуть им одному из соседских мальчишек глаз. Лог и Мартин, глухо вскрикнули. Старший держит дочь за плечи, подросток выхватывает «оружие» из детских ручек. Эрика раздосадовано скулит. Дядюшка Азир примирительно протягивает Буку сухую ладонь с языческими символами и буднично интересуется: где здесь можно купить христианские четки? Самые лучшие, что может предложить их обнищавшая столица.

***

Опять влюбленный выйду в игры, огнем озаряя бровей загиб. Что же! И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги! Дразните? «Меньше, чем у нищего копеек, у вас изумрудов безумий». Помните! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий! В.В.Маяковский

— Кня-я-яжич! — Вторила разноголосая толпа. Убежав от шумных, пахнувших перегаром и луком, возбужденных утренней охотой многочисленных нянек, юный Азир ступал по мокрой лесной траве. В прыжке срывал переспелую ягоду с макушек, раскидывал тяжелые ветки мечом, убранным в ножны. К пятидесяти годам он толком и не научится им владеть. Деревянный лук — самое верное оружие альфы. После обычной кисти. Морщился и ежился, когда холодные капли с еловых лап попадали за шиворот. Оставив своенравного породистого коня на опушке лакомиться сладким медовым цветом, двенадцатилетний альфа брел в самую чащу, чтобы проверить свою ловушку. Свежее мясо его не прельщало. Но сработал ли тот причудливый механизм, что они мастерили с сестрой долгими вечерами? На спор со стариком-наставником. Так, между статных голубых елей, девственной росы и северной свободы — она забрала детство Князя Азира. Без того короткое и бедное на счастливые дни. — Твоих рук дело, значит? — Тугие жесткие силки сжимали набухшую девичью грудь, натирая оранжевые соски. Азир по-кошачьи зажмурился — нагая омега не растаяла, как сон. Острый прямой нос, щеки чуть тронутые оспой, желтые хищные глаза, спутанные белые волосы до плеч. Тело мраморное, белопшеничное, без лишних изгибов — прямое, как стрела. Колючие волоски в паху и подмышках серебристые, в мокрой траве на рассвете — даже перламутровые. Торчащие ребра и впалый живот: ожидаемая начинка для нищенки. Азир узнал бы это всего через пару месяцев, когда его полные чертежей, остро пахнущих красок и древесной стружки маленькие покои — начали бы навещать белесые северные Эмпти. Омега смотрит без страха или смущения. И Азир догадывается, почему его богатый наряд не вызывает у молодой женщины восторга. Их разница в возрасте пять лет — непреодолимая пропасть между созревшей омегой и сопляком-альфой. Для своих двенадцати, Азир был квелым и слабым мальчишкой. Как бы он не старался жевать картошку и гороховую кашу с салом, поднимать тяжести — его тонкая фигура не менялась, лишь понемногу тянулась к солнцу. Сестрица Ялына, напротив, с каждым днем все прибавляла в весе и была похожа на грозного воина. Азиру до сих пор предлагали помощь старшие, чтобы запрыгнуть в седло. Как это было унизительно! Хоть турниры и охота не так были милы княжичу, как умиротворенные часы в мастерской. Для этой омеги Азир сейчас провинившийся ребенок. Желтые глаза женщины по-сестрински безмолвно над ним насмехаются. Ее запах не сладкий или пряный, как у многих служанок Азира. Кислый, словно козий сыр. Не противный, как мокрая овчина. Всего лишь чудаковатый. В райских лесах из мифов чужеземцев бродят обнаженные нимфы. Азир встретил грозного Пана, их развратного хитрого пастуха. Опускаясь на одно колено, юный альфа кромсает силки на груди женщины коротким ручным кинжалом. Сосредоточенный исключительно на веревках, которые, черт возьми, хороши! Раз удержали человека, а были рассчитаны на крупного зайца. Кожа омеги покрылась мурашками от холода. Азир слышал от воинов, что некоторые ведуньи и колдовки собирают травы на рассвете голыми. Но ему представлялись горбатые старухи с отвисшими сиськами до земли и свиными пятачками. Омега, наконец, вздыхает свободно — Азир не сводит глаз с синих витиеватых вен под кожей молодой женщины. Она ловко хватает тонкими длинными пальцами подбородок княжича и заглядывает в глаза. Так же, как это делал Наставник, когда Азир был виноват или лил позорные слезы из-за какой-нибудь мелочи. Щеки мальчика покраснели до острой боли. Он неуверенно сжал ледяное запястье омеги своей горячей рукой. Беззаботное детство прощалось с княжичем незатейливым чириканьем северных птиц. — Я невеста Великого Урру. Завтра меня принесут в жертву. Отправят прямо на костер… — Тонкий холодный палец женщины проникает под верхнюю губу альфы и скользит до коренных зубов. Азир дрожит всем существом. Плотная льняная рубашка насквозь вымокла юношеским потом. Она берет его еще мальчишечью ручку — и он не противится. Она жестоко разрывает силки, что княжич плел до боли в глазах с сестрой — и он не сердится. Она больно толкает Азира твердой ладонью в грудь и запрыгивает сверху, как опытная наездница. Хоть до этого дня на альфу не поднимали руку, а все общение омеги с лошадьми заключалось в уборке вязкого конского дерьма. Азир смотрит на женщину снизу вверх, задыхаясь и наслаждаясь горячим удушьем. И она грезится неприступной скалой, ну хотя бы высочайшим из деревьев, с двумя выступающими вперед ветками-грудями. Дрожащие пальцы Азира скользят прямо по худым бедрам омеги. — Чертовски обидно умирать, не попробовав альфу. Духи подсунули мне смазливого белого щенка. — Усмехнулась она грудным горьким голосом, — Пусть так! Светлые тонкие локоны щекочут нос княжича. Горячий влажный язык встречается с его онемевшим, неподатливым. Она прогибается, позволяя мальчишке изучить свои выступающие жесткие ребра и покатые плечи. Неспешно помогает избавиться от одежды. А после они долго ощупывали друг друга в траве, толком не зная, что делать, полагались на инстинкты. Поскуливали, облизывались, клацали зубами от холода. Ведьма Лор-Эмпти. О, не подумайте, что она сожалела о скорой смерти! Не было в их одноэтажном городе омеги, что билась во время ритуалов в более сильных конвульсиях, кричала громче и трясла неухоженными светлыми патлами увереннее. Тонула в горячем пепле, как белая курица в сухом песке. Как лебедушка. Язычество давало Лор, какое никакое, но окно в лучший мир. Истеричная натура омеги стонала вплоть до оргазмических ощущений: она сольется с огнем и очнется в объятиях высшего существа. Назло девушкам, что глумились, будто омеги из их семьи никогда не найдут благородного мужа. Лор-Эмпти станет женой божества. И ей дарили невзрачные желтые цветы служители культа. Ее поздравляли с помолвкой. Некрасивая, но непривычно страстная нищая девственница, мигала желтыми глазами на завистниц, на мать, впервые взглянувшую на своего ребенка, как на человека, на почерневшего от горя отца, любившего из своего помета лишь это потустороннее создание. Азира весть о первом за долгие годы жертвоприношении омеги Великому Урру смутила и даже опечалила. — Они напуганы. У них почти ничего нет. — Молвил Наставник змеиным шепотом, кивая в сторону низеньких домов бедняков с балкона, — Многие наши деревни разрушены. Они чувствуют свою беспомощность. Им нужно во что-то верить. Твоя сестра стала Княгиней. Пусть празднуют, как умеют. Кровь одной омеги оправдает смерти многих других. Они жалки, но твои поданные. Они — не мы. Так считал Наставник Гэбриэн, и комнатный цветочек Азир, выросший в тесной любви опекуна и сестрицы, был с ним согласен. После того, как его вызволили из узкой комнаты, где под потолком висела, покачиваясь, мать-княжна на белой простыне, с княжичем особенно возились. Дружина была недовольна тем, что евнух-наставник воспитал сиротку слишком… чувственным, что ли? Не выбил дурь из головы, когда все мальчишки-альфы разделывали зайцев топорами, а княжич рисовал кровью на столе, погруженный в темные думы. Наставник приглашал известных мастеров, чтобы учить ребенка искусству. И если бы Лор хотя бы заикнулась, что боится лечь на алтарь и умереть в семнадцать лет, Азир бы что-нибудь придумал. Но Лор была по-своему счастлива. В этот ясный лесной день они прожили целую супружескую жизнь — радостную, хоть и бездетную. Жевали кислую болотную морошку, шли босиком, взявшись за руки по траве, и белое солнце играло в их светлых волосах. Не говорили ни о чем серьезном, игнорируя холодное дыхание смерти за спиной. И княжич, слушая ее грудной голос, решил, что привезет в дом шамана сундук золота. Чтобы Лор сожгли уже мертвой. Задушенной перед обрядом. Северяне будут разочарованы, не услышав предсмертных криков, но не решатся бросить в костер кого-то еще. Азир наивно думал, что выйдет к нянькам из леса королем, победителем. Распрощавшись с отягощающей каждого юного альфу порицаемой девственностью. Но когда дружина в сумерках направила на его фигуру яркие факелы, успокоенно и одновременно разгневано рыча. Когда синхронно открыли рты Ялына и Наставник Гэбриэн, двенадцатилетний Азир примерил на себя роль вдовца. — Я не хочу говорить о том, что было сегодня. — Отрезал княжич, запрыгивая в седло. Наставник ему не препятствовал. Молчаливая голодная дружина неслась в холодную сырую ночь, во главе с юной Ялыной, что грезила оттаскать непослушного слабого брата за уши в Тереме. Потому что она испугалась самого страшного. Их связь кузена и кузины могла бы соперничать с нежностью близнецов. Щекастая мордашка Ялыны — первое человеческое лицо, что княжич начал узнавать, лежа в колыбели. — Ты забрал честь невесты своего бога, Азир. И будешь проклят! — Шипела омега, выплевывая крепкий алкоголь альфе в разбитое лицо. Окровавленные губы и лоб горели, будто князь споткнулся и рухнул головой в костер. Она сделала его жизнь невыносимой. Но прежде Урру, всесильный и ужасный, отказался от грязной омежки самым пафосным образом. Когда Лор нарядную, исписанную древними символами с ног до головы, в венке, привели к алтарю, зарядил ливень, что длился три дня без перерыва. Священный огонь погас и старики-язычники перешептывались — «Лор потеряла девственность!», «Лор потеряла девственность!». Мать проломила девушке голову поленом в их землянке прежде чем Наставник Гэбриэн схватил ее за руку. Лор-Эмпти глубоко опозорила их и без того тошнотворную семью. Княжич Азир, по-мальчишечьи красивый и испуганный мерзостью нищеты и жестокости, промямлил что-то вроде просьбы благословения на брак. Лор долго лежала в княжеском лазарете. В ее черепе осталась вмятина от материнского удара. А на сердце страх и обида: божество ее отвергло, пригрел какой-то там княжеский сын. О своей прежней семье Лор говорила лишь единожды. Пьяная, наклонилась к мужу, работающему над эскизами. Азир ответил своей омеге теплейшей из улыбок. Белая нежная лебедушка в свете желтых свеч! — Мамаша приходила, представляешь? — Длинные пальцы молодой женщины ласкали светлые локоны княжича, — Просила, чтобы я вернула ей платье, в котором ты унес меня из дома. Ахах! Сестрам или брату в приданное! Да по мне б они сдохли… Азир грустно улыбнулся, откладывая карандаш. Водка делала Лор грубой, падкой на слезы и крики. — Что ж? — Пожал плечами альфа, — Отдай. Я куплю тебе десяток новых платьев. — Отдать? — Женщина с усмешкой округлила глаза. Его любимые губы дрогнули в хищной улыбке. Омега с ревом разорвала платье на груди. То самое, что альфа привезет Логу в подарок. Но в это мгновение княжичу кажется этот жест очень красивым. Лор делала много красивых вещей, что смущали окружающих. Танцевала с распущенными волосами без хитона в полупрозрачных платьях на пирах. Впивалась влажными губами в его окаменевшие губы, когда это было недопустимо. Недозволено. Загребала пушистый снег длинными пальцами и кидала молодому орущему мужу за шиворот. Мрачная фигура Наставника Гэбриэна возвышалась на балконе Терема. Да, этого жуткого брака не случилось бы, встреть Азир Лор-Эмпти пару месяцев ранее. Когда Наставник еще был их регентом и опекуном. Но Ялыне исполнилось шестнадцать, и грозная, желающая доказать мужчинам свое превосходство, женщина-альфа вскочила на престол, нахлобучив на голову устрашающую меховую шапку и медальон покойного деда. Азир встал перед старшей сестрой на колени и поцеловал край ее одеяния. Юная Княгиня не могла отказать любимому брату в ранней свадьбе с отвергнутой невестой Урру. — Старик! — Отмахнулась Яла от Гэбриэна, и ее громкий голос разносился по палатам Терема, — Ты достаточно вытирал наши с Азом носы! Смирись, что мы выросли и сами распоряжаемся страной и своими омегами! Ты заслужил почета и отдыха! Как насчет уехать на пенсию в родные Южные степи? Евнух сверкнул черными глазами, снял валенок с левой ноги и запустил в голову хохочущей альфе. Княгиня кубарем полетела с лестницы. Азира и Ялыну вырастил человек, который не имел на то ни кровного родства, ни права. Далекий, как голубой месяц в небе, засушливый Юг был практически уничтожен. Одного из последних наследников покойного хана — младенца Гэбриэна доставили в Терем на руках. И вовсе не забрали. Северные бородатые аристократы тыкали в смуглого сердитого ребенка пальцами и приходили в восторг, когда малыш хватал своими маленькими обезьяньими ручками кусочки свиного сала и прятал за щекой. Он как и все благородные мужи кутался в шикарные меха, но единственный в них замерзал. Сэр Гэбриэн был для двора князя чем-то средним между дорогим гостем и прислугой. Бедой этого бравого прекрасного воина и государственного деятеля стал гон. Есть непутевая порода альф, что не могут удержать импульса между ног и берут омег силой. Черные, как воронье крыло волосы Гэбриэна пропахли запахами всех Эмпти в округе. Разврат и неразборчивость в прекрасном поле придавали его персоне пикантных слухов. Но Гэбриэн перешел черту, когда лег в одну постель со спящей княжной. Он ничего ей не сделал, лишь наблюдал, как голубые глаза дочери Старого Князя наполняются слезами беспомощности. Зачем? Альфа никогда не желал ее некрасивого гусиного тела. В детсве они даже вместе мастерили кораблики из коры и пускали по лужам. Гэбриэн не посмел бы к ней прикоснуться. Не посмел бы навредить. Так они пролежали до рассвета без движения. Альфа осознавал, что его ждала страшная кара — и наказал себя сам, отрубив уверенным движением золотого серпа все то, что делало его больным, ненормальным. С тех пор Гэбриэн как-то шугался острых предметов, даже ножей для бумаги и швейных принадлежностей. Ели за княжеским столом исключительно деревянными ложками или руками. Мэрон не прогнал человека, оскорбившего его малохольною жену. А сделал наставником (по сути нянечкой) своего единственного сына. Похвалив ум и преданность евнуха. Гэбриэн брезливо вытирал сопли плачущему Азиру и ненавидел его отца. Похоронив свою похоть, мужчина очистил разум. И гордый горячий нрав его стал ласковее. Уже не тошлило, когда малыш брал его руку своими слюнявыми пальчиками. Они с княжной спокойно сидели под яблонями, как две старые ко всему равнодушные кошки. И Азир искренне не понимал, почему его осекали, когда он обращался к Наставнику Гэбриэну — «папа!». Мэрон покинул Северное Княжество во время эпидемии чумы. Княжна Арина не пережила предательства альфы и удавилась. Гэбриэн мучил детей сложными задачками и стихами. Продолжал изводить их до сих пор в роле циничного приемного отца, критикуя их омег и политику. Молодые правители горячо обожали евнуха-опекуна и требовали от дружины к нему соответствующего отношения. — Эта девка затащила тебя в свою секту. Своей жизни ты хозяин, не спорю. — Вздохнул Наставник, — Но вот княжескую казну транжирить права не имеешь. Хоть снимай с себя штаны и неси на омежий рынок. Азир чувствовал себя оскорбленным. Устал от нападок родных на жену и их гедонический образ жизни. Первые три года брака прошли в эйфории. Великий Урру, ранее княжичу безразличный, стал требовать их денег, времени и сил. Азиру хотелось впредь смотреть на мир глазами своей омеги. На его теле появились первые языческие символы. Но любимая менялась в не лучшую сторону. Откуда-то в Лор-Эмпти накопилась спесь, обострилась наглость, а среди ее свиты омеги ходили с пунцовыми фингалами и заплаканными глазами. Ей думалось, что Великий Урру все еще не простил измены в лесу, потому не посылает им с Азиром ребеночка. — Тогда я построю ему Храм в твою честь! — Неожиданно выдал альфа, — Наши подданные будут приносить дары Урру и любоваться твоей красотой. Кроме старинных идолов в столице нет ничего, что славило бы имя Великого. А так быть не должно! Они часами танцевали под строющимся куполом в ароматных опилках, глаза в глаза. Окрепшие руки Азира изучали тело Лор и создавали деревянные оттиски на стенах. Своей громкой, не знающей никаких компромиссов любовью, они с удовольствием осквернили каждый уголок подарка Великому Урру. Старшей сестре тоже подобрали партию. Щупленького русого мальчика с глазами на мокром месте, что не выпускал из рук котят. Омега по имени Пых! Из рода Пыхов… Кроткий и с плохим аппетитом, всего лишь их троюродный брат. Мечтал родить сестрице наследника, но пять раз терял детей на самых ранних сроках. Княгиня Ялына посвящала ему захваченные крепости, но Пых-Крейтер совсем не понимал по карте, и соглашался с Лор-Эмпти, что языческий храм — грандиозный подарок. Лор вечно над ним издевалась, но будучи искренней и пылкой, обожала целовать мальчика в мокрые губки. Ялына и Гэбриэн мрачнели, а Князь Азир хохотал, хлопая в ладоши. Ах, да, Князь… Взрослый статус обязывал воевать, и спасение души Лор нужно было перенести на следующую весну. Строительство остановилось, а омега протирала собой полы, не желая отпускать мужа. Князю Азиру впервые было за нее стыдно. Даже подозрения о долгожданной беременности Лор не могли стать весомой причиной для отказа от участия в походе. Последнее, что было мило Азиру — это война. Но долг есть долг. Она встретила его усталого, исхудавшего и печального на балконе с красивым свертком на руках поздней весной. Художник Азир в миг представил себя отцом, вообразив самые прекрасные моменты, что переживет их молодая семья с ребенком. Альфой или омегой — без разницы. Нарядная улыбчивая Лор чмокнула нечто в кружевном одеяльце и принялась бить сверток о перила деревянного балкона. Когда на дереве появились красные брызги — Азир потерял сознание. Рухнул под всеобщий крик под ноги белого коня. — Твоя омега не была беременна. В одеяльце тыкву завернула и краску из твоей мастерской стащила. Она хотела сделать тебе больно, Ази. Наставник гладил юношу по белым волосам, предлагая гуманные варианты наказания безумной жены. Князь безучастливо смотрел в пустоту, лежа в постели. Встав на ноги, он выбросил Лор в окно, разбив ее телом цветные витражи. И когда с омеги сняли последнюю повязку, та с ревом вцепилась мужу в волосы и била лицом о высокое зеркало в раме. Помирившись, они скрыли шрамы на телах религиозными татуировками, не дав им шанса зажить, увековечили. Их беспорядочные спонтанные сношения в каждом уголке Терема заменили такие же спонтанные супружеские драки. Однажды Наставник Гэбриэн ультимативно попросил их либо успокоиться, либо уйти. И Азир увез Лор на окрану страны, откуда контролировал строительство храма и собственноручно создавал из цельных бревен его весомые части. Они прожили в натуральной изоляции до того дня, как омега устала дышать опилками и строительной пылью и пустила в спину Князя стрелу. После тащила семь километров по заснеженному полю волоком к людям, чтобы ему помогли. Оставляла кровавый след на снегу. Она отучила его есть мясо раз и навсегда. Приготовив котлеты из служанки, что глупо и так по-детски улыбалась Азиру, таскала альфе свои далекие от совершенства рисуночки, которые он по-дурости хвалил. Подала с чесноком и луковыми кольцами на стол. С аппетитом жевала сама. А на пятый день кровавой рвоты Азира, сказала, что ей нужен был муж, а не Храм. Лор полгода провела в княжеской темнице, пока Азир ее не простил. Чтобы преподнести свой подарок. Омега прогуливалась с недовольным лицом в шубе из белого барса, глядя на узоры из хищных женщин-лебедей. Ее потерявшее лоск тело стало прототипом к его жутким шедеврам. Гуляя вдоль алтаря, прислушивалась к дружинникам, что называли ее мужа-князя Мастером. И он сдержанно трепетал от заслуженного признания. Сильнейшие альфы, переступив порог этого произведения искусства, чувствовали себя песчинками в сравнении с даром художника и силой Великого Урру. Лор напомнила о себе, что устала и хочет сегодня лечь спать раньше. Их вернул в семью не только Храм, но и болезнь Наставника. Гэбриэн стал рассеян и часто теперь терял вещи. Слугам приказали смотреть за ним, как за ребенком. Время так жестоко. — Если дело дойдет до ночных горшков, вы папаша, не стесняйтесь. Ваши воспитанники подберут вам симпатичную сиделку. — Лор выпустила из легких облако едкого дыма. Гордый южный мужчина молча отвернулся. И вскрыл себе вены той же ночью от отчаяния золотыми ножницами невестки.

***

— Ваша жена вам неверна, Князь. — Губы Эмпти с пушком дрогнули, — Госпожа изволила подать мою сестру вам на тарелке. Я счастлива предоставить вам повод отрубить этой ведьме голову. Темные глаза некрасивой рабыни смотрели в бледное усталое лицо Азира. — За клевету на мою жену ты сама лишишься жизни. — Но вы ничего не теряете, Господин. Придите сегодня в полночь в омежьи бани и поглядите. Лор-Эмпти была действительно безумна или полюбила? Возможно ли одной омеге желать тело другой? Такие непристойности казались Азиру до той ночи чьей-то больной фантазией, а не мерзкой редкой действительностью. Они с сестрой потеряли своих жен одновременно. Лор по-собачьи вылизывала округлившееся тело Пыха-Крейтера на влажном деревянном пологе. Голова любителя кошек осталась бы на плечах вплоть до родов. Но сладкая парочка, как пойманные на грехе мамашей детишки, похватали свои сорочки и запрыгнули на лошадей, скача в неизвестность. Навстречу неминуемой погибели. Утомленное лицо Азира дрогнуло: стрела из его лука пробила Пыху горло. Он умер в конвульсиях на руках у жены. Лор притащили, как грязную уличную псину на веревке и без лишнего шума повесили во дворе Терема. Князь возложил ее еще теплое тело на алтарь и сжег вместе с Храмом. Всего-то вернул ревнивому Богу похищенную невесту. Они не говорили с Ялыной пять лет. Все это время Азир подбирал на улице красивых Эмпти, чтобы воссоздать из ничего лицо Принца Эрика на холсте. Когда он, наконец, узнал, что отец не умер от чумы в чужеземье, а просто бросил их с матерью ради молодой пахнущей розами блудницы, Лор учила мужа танцевать дикий голубиный танец. Очаровательное, хоть и невозможно постыдное зрелище, которое они исполняли на каждом пиру, напившись. Князь до сих пор вспоминает его с улыбкой. Они с сестрой сегодня слишком стары и одиноки для обид. Черная фигура евнуха Бруно отчаянно молится, о чем-то просит в христианском храме с обшарпанными заброшенными стенами. Азир еще чувствует в себе силы, чтобы повторить свой прежний успех. Чтобы создать новый Храм. И любить то, что ему известно, то, что ему понятно. Белый альфа степенно встает на одно колено рядом с юродивым, сжимая в кулаке четки из тончайшего светлого золота. Губы мужчины шепчут себе под нос любимое имя. Все так же безумно и таинственно. Все так же красиво. — Придите…поклонимся… и припадем Христу Цареви нашему Богу!.. Прийдите и поклонимся… нашему Богу! — Читала толпа нараспев. Бруно, вздорогнув, оборачивается к Князю Азиру. Узнал.