Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Острием затупившейся стрелы, отголоском войны, приспособленным в домашнем хозяйстве, тринадцатилетний Лог-Вестал, вычищал гниль из мелких сопливых луковиц. Время от времени утирал кулаком мокрое от пота прыщавое лицо и отталкивал горячий розовый пятачок выпущенного из сарая последнего поросенка, что норовил сунуть морду в ведро с луком или укусить за коленку, играя. Угрюмая ширококостная Лос — старшая сестра — возвышалась над братом, сидя на табурете и обрезая сухие луковые побеги настоящим ножом. Покрасневшие глаза омеги неумолимо слезились после ночной работы за прялкой: мать, в прошлом безмолвно поощряющая усердие и мастерство дочери, догадалась о намерениях Лос продавать пряжу в обход семьи и иметь свои деньги. Рыскала по двору в поисках ее тайника и поручала Лос дела, изводившие ее ослабшее зрение. Попыталась подкупить сына новым синим платком, если он покажет, где сестра прячет шерсть и свечи. Делала над собой усилие, чтобы смягчить леденящий кровь волчий взгляд. Не было дня, чтобы Лос не сказала ему какую-нибудь гадость, не осмеяла опаршивленное лицо или кривые петли в вязании брата. Но Лог и помыслить не мог, что сестра осмелится прятать от матери заработанное, в те годы это неповиновение было для омеги сродни предательству — талант Лос такая же собственность Мирры-Крейтер, как и пакостной поросенок. Стук сердца гулко отдавался в горле от одной мысли, что Лос ведет двойную жизнь. Жизнь, где есть приятные к телу ткани, румяна, карамельные петушки на палочке и даже альфы… Он мог понять скрываемую от родителей беременность сестры, но не худой мешочек со звонкими битыми монетами, закопанный ею где-то в огороде. На кону стояло многое, раз Мирра-Крейтер предложила сыну такой дорогой подарок. Не дождавшись ответа, мать, фыркнув, спрятала сияющий небесной синевой новый платок под свое платье, давая понять Логу, что он никогда его больше не увидит. Глупо было надеяться с ее стороны, что тихушница Лос доверит нелюбимому брату страшный секрет. Дабы выбросить из головы мучительную фантазию — свою белокурую коротко остриженную голову, убранную синим платком, что так пошел бы к его светлым глазам, и чьи-то заинтересованные взгляды, устремленные ему вслед: Лог старался думать, что какой бы гадиной не была старшая сестра — она ему роднее злобной матери. Так, кромсая гнилой лук, молодой омега радовался про себя, что не приняв лукавый подарок, он приобрел нечто большее. То, что Лог еще не умел выразить словами, то, что в бедных мелочных семьях встречалось еще реже золота. Честь, выдержка, чистейший бунт юного сердца против древнего зла, носившего выжженный на солнце передник матери. Несвойственная гордость за самого себя согревала изнутри, широкое лицо сестрицы непривычно приятно глазу. В то мгновение Логу искренне хотелось, чтобы она, несмотря ни на что, утаила деньги. И, накопив достаточно, покинула дом и хорошо устроилась по жизни. Жены ремесленников, упакованные в чистые чепчики, кривили губы, когда они с сестрами подходили слишком близко к манящим лавкам. Иные вели дела и без альфы, содержали семью своим трудом. Порой господа спрыгивали с седел, разговаривая с лавочницами на рынке. Никто не смел срывать хитон с их головы. Звон медных монет и шутливая рыночная брань к хищным повадкам Лос были бы к лицу. Лог-Вестал был еще так молод, что чужие маленькие чудеса были для него ценнее дорогих вещей. Так глуп, что в ту пору умел думать о ком-то кроме себя. Равнодушно оставленный сестрами, словно замурованный хозяевами в старом доме кот, Лог-Вестал дни напролет корил себя за мнимое благородство, вел их бедное невеселое хозяйство, день ото дня отпуская мечту о замужестве. Дурак! Надо было и синий платок взять, и добраться до тайника раньше матери. Накупить на богатства сестры сахара и каждый вечер грызть конфеты… — Уймись, недосвинок! — Прикрикнул омега утиным голосом, вырывая у поросенка из пасти помятую луковицу. С мгновение поразмыслив, вытер ее о край юбки и раскусил. Сладость во рту уступала острому жжению в голодном желудке. Аппетитно хрумкая, будто яблоком, Лог протянул корнеплод старшей сестре. Широкие ноздри Лос презрительно дрогнули. — Я такое теперь не ем. — Надменно бросила сестра, — Альфа будет ждать меня у калитки вечером — не обойдется без поцелуев. Лог-Вестал демонстративно продолжил жевать, отбритый брезгливостью Лос: лишь на мгновение задумался о чистоте своего дыхания, разочаровался, что сестра говорит о мужчине, а не о собственной лавке. Небось и деньги копит для него, глупая! Эти молодые солдатики вечно ходят в долгах: так говорила мамаша… — А я, даже когда выйду замуж — буду есть все, что мне нравится! А если мой альфа будет ворчать, то пусть отвернется и не лезет ко мне целоваться… и вообще! От альф самих несет навозом и грязными носками. — Поздний цветочек, Лог в те годы еще не имел запаха и смешно зажимал нос, если мимо их единственного окна проносились княжеские всадники. Он грезил о детях, как о диковинных куклах, которых никогда не имел. Кукол, которых весело пеленать и кормить с ложечки перетертой морковью, с почетом высоко поднимать голову, когда к нему обратятся — «Крейтер». О том, через какое место получают этот статус, мальчишка толком не знал. Непозволительная для юной омеги неосведомленность! Узкие сухие губы омеги дрогнули в уничижительной улыбке. — Твое счастье, что альфы тебе не по вкусу. Дружба с какой-нибудь бесстыжей омегой скрасит твою старость. Тесная. Нежная дружба… Оскалился. Привычным движением Лог готовился как можно больнее дернуть омегу за жидкую белую косу: оскорбился глумливой интонацией, значение же слов сестры разобрать не мог. Что скверного в дружбе? Их драки были настолько обыденны, что Логу-Весталу хватало сигнального выражения лица, чтобы сжать кулаки до хруста. Грязная вода ручьями стекала с серых юбок молодых омег. Лог брезгливо сплевывал песок, что еще долго будет хрустеть на его зубах, Лос утирала лицо дрожащими пальцами — сор попал ей в больные глаза. Отец. Желтый, костлявый, низкорослый, с трясущейся нижней челюстью, раскачивал пустое деревянное ведро — уже несколько лет мытье полов в хижине было его обязанностью. Вскоре больная спина освободит Лойда от этого позорного для альфы дела и половая тряпка перейдет в маленькие руки Лога-Вестала. Толстокожую мать доконает его каждодневный скулеж. Лойд тихо усмехнулся в короткую седую бороду, разглядывая свой выводок. Холодная вода быстро усмирила детей и альфа был горд собственной выдумкой и осторожностью шагов. Лог и Лос синхронно зашипели. Альфа тут же опасливо шагнул назад: хоть внешне омеги и походили на отца, зубы у них такие же острые, как у Мирры-Крейтер. Дети уже не писклявые дворовые щенки, а сторожевые суки: бросаются, если их пинает хозяин. Измученному от боли в печени Лойду много не надо: лишь бы сохранить мордашку для собственных похорон. — Бросьте все и идите на реку за календулой. Мать велела! — По-петушиному нахохлившись, важно произнес Лойд, прячась за авторитет жены от разгневанных глаз детей. — И это… Корзинку с печки возьмите. Ту самую. Только не волочите ее шибко по траве — изгадите. Сильные молодые ноги скользили по крутому северному берегу. Высохшие юбки щекотали притоптанную траву. Лос, сгорбившись, ножом срезала набухшие рыжие солнышки-цветочки. Лог с завистью крутил в руках тяжелую плетеную корзинку: мать никогда не носила ее на рынок, остерегаясь дурных глаз, в ней не хранили фасоль или высушенный на зиму укроп. Плотно замотанная портянками, корзина ждала своей единственной службы и стоила дороже голов двух незамужних омег. — Мать неспроста отправила нас из дому. — Вкрадчиво произнес Лог-Вестал, облизывая нижнюю губу. Сестра молчала, хоть кровь под ее шеей предупредительно пульсировала. — Видать нашла твой тайничок… Дура! Нанялась бы в лавку, ведь у чужих людей будет лучше, чем под нашей крышей! — Голос омеги сорвался до удрученного шепота, — Мне бы хоть часть от твоего умения — ушел бы посреди ночи. Мать только обрадуется, что избавилась от лишнего рта… Пока вновь напрядешь, твой альфа начнет стоять у чужой калитки… — Остриженный! — Взревела Лос, сжимая рукоять ножа с такой силой, что ее плотные мозолистые пальцы побелели. — Уйдет этот — придет другой! А ты, Лог-Вестал?! А что ты?! Всю жизнь проведешь у матери во служении! Еще не родился тот альфа, что возьмет тебя замуж! Ублюдок! Недовесок! Урод! Мгновение и омеги с визгом рухнули в заросли календулы, беспорядочно дергая друг друга за волосы, вороты сорочек, носы и уши. Их шумная возня не утихла с первой кровью, Лог колотил сестру по разбитой губе, силясь выбить из рук нож: обезоружить — первое правило уличной драки. Лос хищно вгрызлась брату в подмышку. Вдруг огненная ярость сменилась леденящим ужасом — в попытке отбиться друг от друга омеги разорвали материну корзину на две почти что равные части. Кровь отлила от прыщавой мордашки Лога-Вестала, разломанные прутья дрожали в руках: лучшим исходом для них с сестрой будет вовсе не возвращаться в хижину родителей. Куковать в лесу до первых холодов: ловить рыбу и собирать редкие ягоды. Но зимой! Что делать зимой?! — Лос… Починим ведь? Она же нас убьет, Лос! У тебя ведь золотые руки, Лос! — Едва сдерживая слезы взмолился омега, собирая остатки корзинки с земли и слезая с запыхавшейся старшей сестры. Вздрогнул, когда услышал пронзительный девичий крик за спиной, рухнул лицом в траву от внезапного удара по голове. Бледные пальцы тряслись против собственной воли, бурая кровь затекала за шиворот. Лос-Вестал брезгливо зашвырнула тяжелый булыжник в реку, шумно дыша, — до ушей Лога донесся тихий плюхающий звук. Сестра нервно отряхнула платье, озираясь. Грубо пнула брата под дых несколько раз, требуя чтобы тот немедленно прекратил притворяться и поднимался. Лог что-то прохрипел, чувствуя, как погасает картинка перед глазами и сильные омежьи руки волоком тащат его в кусты. Уже молчал, когда его обездвиженное тело присыпали колючими еловыми ветками. — Материнское молоко от любой хвори излечит. Запомни. Вдруг придется отхаживать своих детей. Прутья мамкиной заветной корзинки выжирал хилый костер, плюющийся жгучими искрами. Языки пламени танцевали вокруг стеклянных радужек желтых омежих глаз. Лог-Вестал ловил холодный лесной воздух губами, словно рыба. Сплевывал с губ сливочную тошнотворную сладость, изучал озаренный огнем силуэт матери из положения лежа. Она давно никого не кормила грудью, но нарочно сохраняла свое молоко. Порой сцеживала его в пыльные банки для своих ведьминых нужд, никому из детей не позволяла стирать свою единственную ночную сорочку. На продрогшего на влажной траве Лога волнами накатывало осознание: омега судорожно поднялся на колени и схватился за плоский живот. Мгновение. И содержимое его желудка выплеснулось у самой юбки Лога: пена из приторной слюны, остатки непереваренного лука и молоко. Мать молчала даже не зловеще. — Я не враг тебе. — Коротко вставила Мирра, дождавшись перерыва между приступами рвоты сына. Красные от жгучих слез глаза Лога недолго задержались на сером лице матери. В тринадцать лет он уже не мог и не хотел в это верить. Одно дело выдать молодую омегу замуж и иметь в виду ее руки и меч какого никакого, а зятя-альфы. Другое — похоронить в лесу и силится забыть, отмалчиваться на вопросы соседей, по привычке делить хлеб на четверых, уживаться с Лос и давящей болью в груди. Не затем они с отцом столько лет его кормили, чтобы присыпать глиной и дерном и разойтись по делам. Это не любовь. В прочем, мать и не говорит Логу, что любит его: она всего лишь напоминает, что сын может иметь ее в виду. Как это бесконечно много! Как страшно этому довериться! Пушистые брови Мирры недовольно опускаются над глазами, ведь Лог позволяет себе жалеть свою разбитую голову в голос, рыдает с псиными завываниями. Кулаком вытирает остатки рвоты и грудного молока с губ. Мать по умолчанию в нем разочарована: зачем лить слезы, ведь мозги остались при нем? Мозги, которыми Лог не умеет пользоваться. Мальчишка вздрагивает, когда омега задувает подолом платья слабый костер. Инстинктивно укрывает от возможного удара свою уже не убереженную голову. Изумленный, ощупывает повязку. Ничего не спрашивает у матери, не бежит со всех ног к жестяной кастрюле, где можно увидеть свое отражение, не смотрит в сторону старшей сестры, покорно ложится спать, терпит минуты до утра. Это одна из тех игр, которыми часто увлекаются омеги со своими детьми, когда им надоедают предсказуемые мужья, из которых они давно выжили последние соки. Словно новорожденный олененок, стоя на непослушных костлявых ногах, Лог-Вестал старательно отстирывал синий платок от собственной крови на рассвете. Незаслуженный подарок от матери, что оставался при нем, когда его альфы настигали Лога стремительным лесным пожаром и угасали растопленным костровищем, покидая.

***

Белоснежные холеные пальчики взволнованного Лютика расцарапывали мокрую после недельного дождя землю. Синие грозовые облака настигали летний особняк из-за леса, угрожающе раздувались, подпирая макушки деревьев. Шестилетний Принц Люци был жестоко обманут родителями: ему обещали всевозможные игрища в благоухающем саду до позднего вечера, прогулки по лесу, катание по реке на хрупкой узорчатой розовой лодочке. На деле всему этому воспрепятствовала погода, которая приказам папеньки совершенно не подчинялась. Ненавистные уроки продолжились, из развлечений у Его Высочества оставались лишь четыре тюка надоевших ему игрушек и коробка с кукольным театром, добытая Королем из чулана. Пыльная серая коробка, которую маленький омега не подумал и открывать. Все нарядные летние платья принца чахли в сундуках, обиженный на весь мир, Лютик слонялся по особняку в глупом связанном матерью теплом костюмчике, по-собачьи чесался и пугал нянечек громкими чихами. В четырех стенах он был просто невыносим: с разбегу ударялся кому-нибудь лбом в живот, истерично тряс рыжей головой, вырывал странички из книги и бросал в камин, козленком скакал на кровати Цунзуры, пока омегу не начинало тошнить. Проблески последнего августовского солнца перед очередной грозой заставили принца прервать дневной сон и выскочить во двор в одной белой сорочке. Снаружи парило, хрупкое детское тельце быстро пришло в движение, отогревшись, пронзительно зеленая искрящаяся от влаги трава щекотала босые ноги. Отряхнув липкую грязь от рук, мальчик с интересом рассматривал находку — металлическое основание западной стрелы — эхо неудавшегося восстания. Хоть летний особняк вновь охватила тихая семейная нега, последствия разбитого военного лагеря на этой земле находили до сих пор, даже выпалывая сорняки между породистых розовых кустов. Лютик проводит пальчиком по холодному металлу, сосредоточенно читает вслух: «Король Яхонт». Здесь должны были высечь что-то вроде «Живи долго, Король Яхонт!» или «Яхонт — наш единственный Король!», но стрела это тебе не копье, где можно нацарапать даже предложение о продаже коня, и не забыть приписать дом, куда заинтересованные могут обратиться, чтобы взглянуть на животное. Король Яхонт, имя от которого мурашки до сих пор бегут по коже, имя, что брезгливо сплевывает с губ мать, имя, от звучания которого замолкает отец. Лютик сжимает железку в кулаке и бездумно откалывает ей крупные куски грязи, завороженный, смотрит вдаль, туда, где громко смеются расслабленные молодые стражники. Обрадованные кратковременным солнцем, альфы закинули влажные рубашки на веревки и галдели между собой счастливые, полуобнаженные. Принц Лютик распугал их пронзительным визгом, когда нянька крепко схватила ребенка за шиворот и злобно потрясла, оценивая огненными карими глазами перепачканную сорочку. Бая-Эмпти. Нарочито ханжески одетая, укладывающая короткие крашенные волосы так, чтобы выглядеть гораздо старше своих лет. Насильно вытравившая свои ужимки блудницы с Черного рынка, заменившая их на чопорную сухость и назойливость. От ее игривой бордельной клички «Бантик» осталась лишь строгая и широкая темная лента в светлых волосах. — Вашему Высочеству рано интересоваться Вашими рабами! Но едва ли не поздно повторять азбуку! — Сурово напомнила няня. — Как стыдно: не уметь прочитать собственного имени! Зловредная няня! Минуту назад он угадал по первым буквам имя главного врага Королевской семьи! Вырвавшись из рук омеги, Принц Лютик понесся к крыльцу особняка, сверкая грязными пятками, чтобы как можно быстрее вскарабкаться на колени к отцу и начать жаловаться. Однако, беготня по лужам быстро его раззадорила и на первые ступеньки мальчик запрыгнул уже счастливый. Бая-Эмпти силой смиряла в груди неугомонное сердце, едва заприметила вороного жеребца младшего брата Короля. О, как Бантик страстно любила черноту его кудрей и нежность ладоней, какие вульгарные, но искренние письма ему сочиняла, клюя носом после бутылки дешевого вина в тонкой красной сорочке, повязанная храпящем гостем. И когда он, бессердечный, смеялся в голос над словами омеги, что она убьет себя, если принц ее покинет, Бантик воображала себя удушенной на мятой бордельной простыне. Для него надела лучшее платье и нацепила на грудь единственную серебряную брошь — няне достаточно сухого кивка принца, чтобы почувствовать себя незабытой. Бая признательна своему благодетелю: ей по сердцу была новая чистая служба и маленькая семья Короля. К Ясперу, как и любая из дворцовых Эмпти, няня относилась с благоговением, словно львица ловила каждый случайный жест хвоста льва-короля, что никогда не посмотрит в ее сторону. Сегодня поутру няня безжалостно трясла новенькую служанку за черную косу, когда та подала на отполированном блюде стакан молока Его Величеству. Рассеянный Король отдернул пальцы от напитка, как от горячего и молча отпустил служанку. Бая-Эмпти яростно наставляла идиотку: «Никогда! Не при каких обстоятельствах нельзя не подавать на стол Короля Яспера молоко! Его Величество даже его запаха переносить не может! Не сливок, не сметаны, не сыра! Молоко здесь для жеребят и прикормки роз, полоумная!» Девчонка в ужасе хлопала глазами: как так, свежее коровье молоко и в колючий куст?.. Еще такая молодая, няня была уверена, что свое отлюбила: Баю-Эмпти отныне волновала лишь чистота манжетов прислуги и то, чтобы завтрак Лютика попал ему в желудок, а не в цветочный горшок. Настырный дождь вновь забарабанил по крыше. Яспер, обреченный носить вещи, связанные Зурой, долго и счастливо, ловко стянул теплый носок с бледной ступни, на которой не доставало большого пальца. Смочил босую ногу в прохладной дождевой воде с большим удовольствием: надо обязательно уболтать Цунзуру хоть бы на самую короткую прогулку. Яспер готов лично везти ее тележку по узкой лесной тропинке: она и парализованная ниже пояса, а не слеплена из сахара. Напрасно избегает людей и дождя. — Ваш брат прибыл, мой Король. — Прошу… прощения? — Яспер почувствовал болезненные ощущения в груди, сколько бы у Его Величества не было родни, слово брат строго ассоциировалось с одним человеком. — Принц Мартин ждет встречи с Вами. — Чуть громче дала о себе знать няня. Скрытый за струящимся занавесом из дождевой воды, альфа кивнул, не то сонно, не то встревоженно. Игнорируя окрики нянечек, Принц Лютик расталкивает стражников локтями и бросается к отцу на шею. — Гулять! Я приказываю всем гулять! Сейчас! Сию минуту! Ты обещал! — Болтая босыми ногами, верещал омега Королю под самое ухо. — Урру сохрани… Что у тебя за вид? Прошу, посиди спокойно самую малость, Лютик… — Яспер инстинктивно слюнявит большой палец, чтобы стереть остаток грязи со щеки ребенка. — Меня ждет очень важный гость. Он приехал к нам издалека, да и одет ты не по погоде. Принц Люци верещит, пинаясь. Наигранно высовывает язык, давая понять всей королевской свите, что слюна отца ему неприятна. Яростно приговаривает: — Обманул! Опять обманул! Король Яспер — лжец! Сердце… Мое нежное сердце разрывается от несправедливости! — Простонал принц, театрально опуская грязную ладошку на правую сторону груди и закатывая глаза. — Хватит лизаться! Ты же не кошка, а я не котенок! — Громче запротестовал Лютик, когда пятно с его лица уже исчезло. С мгновение промолчал, морща крючковатый нос и добавил очень серьезно, — Я люблю тебя, папа. Больше, чем тебе полагается! Растроганный этим забавным укоряющим признанием, Яспер наклонил голову к губам ребенка, чтобы попробовать на вкус сладкий родственный поцелуй. Сэр Мартин одним рывком стягивает темную ткань с загорелого лица, ткань, что удачно скрыла его сдержанное смущение перед столь интимным родительским жестом. Рано постаревшие, утомленные, с обезображенными лицами: они похожи на братьев больше, чем когда-либо. Любопытно вытягивающего шею Лютика уводит за руку Бая-Эмпти, бросившая на Мартина беглый печальный взгляд. Тот задумчиво хмурит черные брови: знакомое омежье личико. Кто-то из прошлой, едва ли не забытой жизни. Бантик ощущает жгучую боль внутри: того старого до смешного некрасивого Крейтера он бы не забыл никогда! — Дети — наместники дьявола на земле. Я-то знаю, у меня их — полный дом. — Сухо улыбнулся Марти, ощущая тепло единственной руки Короля через плотный, прошитый хитоном дорожный плащ. Яспер смотрит в его лицо с робкой нежностью. — Взгляни, сэр Мартин, какой урожай я собрал в своем саду. — Король предлагает гостю плетеное кресло на террасе, любезным жестом указывает на серебряный поднос с обломками покореженных ржавчиной стрел. — Мои люди писали его имя на своих стрелах, как оберег. А сегодня его молодой супруг забрасывает меня жалостливыми письмами. Якобы Яхонту со дня на день рожать, нельзя ли отправить к ним доктора… Хочешь прочту тебе пару смешных мест? Шестипалый Гюнтер — любимый писатель моей жены. Она клеит его мольбы в альбом вместе с гербариями и рисунками Лютика. Жесткие мужественные губы Мартина вытянулись в наигранной улыбке. Он взял обрубок стрелы с большой охотой, словно свежее пирожное, большим пальцем ощупал наконечник — затупилась. Полузаброшенный сад старшего брата пришелся ему по сердцу: глаз радовался влажной зелени после северных угрюмых лесов и бесконечного снега. — Не верится, что унижения Гюнтера могут приносить тебе удовольствие. Не уподобляйся омеге, из развлечений у которой осталось лишь вязание и сплетни. Ты всегда был выше этого. Самым благородным из нас. — И я не получил от своего благородства никаких дивидентов! — Недовольно фыркнул Яспер, отворачиваясь к дождю, — Каждый второй воспринимал мою милость как должное… Прислуга шепчется между собой, будто кто-то видел твоего отца ночью у самого леса. Или же это был дурачок из ближайшей деревни: легко спутать. — Не упоминай Бруно, прошу. — Сэр Мартин сдерживает дрожь в голосе, выдавая его омежью нежность. — Я сам не знаю, как долго пробуду в ваших краях. Не хочу с тобой расстаться на дурной ноте. Снова… Судьбе было угодно, чтобы и ты, и Яхонт, стали моими братьями. Разреши мне не принимать меж вами стороны, никому не обещать свой меч и оставить его при себе. Разрешите это заигравшейся с природой омеге, носящей кольчугу альфы. — Ты приехал не ко мне. А к нему. — Грустно улыбнулся Король, ладонью смахивая дождевую воду со стола. — Сходил бы хоть на могилу к Эрику. Не нужно никуда ехать. Она прямо у особняка среди роз, рядом с деревом, где висят качели Принца Люци. Ее легко не заметить. Мне не с кем было посоветоваться, насчет надгробия. Я поставил лишь серый могильный камень с гравировкой. Никакой роскоши, достойной сына Короля. Трудно придумать более неудобную просьбу. Мартин сидит, широко по-мужски раздвинув ноги. Аромат пьянящей свежести и прения вдруг обжигает его легкие, пережившие ни одну суровую северную зиму. — Я плохой советчик. Ты кокетничаешь, Яспер. — Вдруг заулыбался Марти, — Уверен, ты сделал все самым лучшим образом. Я ведь Принца Эрика совсем не знал. Может быть однажды выпью на его могилке рюмашку — не более. Я не могу к нему чувствовать то, что чувствуешь ты. — Дети и не должны такое чувствовать. — Изящным жестом левой руки оборвал брата Король. — Поедешь к Яхонту с моей стражей. И пес с ним, пусть с вами отправится лекарь. Собери что-нибудь, что может пригодиться для малыша. Не хочу забивать этим голову. Ты знаешь лучше, ведь ты — омега. Яспер вдруг болезненно закашлялся. Не то чтобы он относился к мечу младшего брата и остриженным волосам совсем скептически, просто сболтнул, не задумываясь. — Яхонт не примет от тебя помощь. Самое большое наказание — твоя забота о его здоровье. — Ах так?! — Просиял улыбкой Король, — Тогда тем более — вези ему гостинцы. Я лично упакую сладости со своего стола. За ту услугу, что сэр Гюнтер изрядно повеселил мою больную омегу. Беременным нельзя голодать! Альфа неуютно поежился от внезапного раската грома, медленно спрятал под кресло босые белые ноги. Мартин по-кошачьи жмурится, вслушиваясь в звуки разошедшегося не на шутку дождя. Ледяная вода усердно поливала гладкий могильный камень, будьте уверены, Его Величество сегодня же протрет его сухой тряпочкой и вырвет несколько мелких сорняков у надгробия нервным движением. «Допрыгнувшему до небес Принцу Эрику»… Не отцу, не мужу, не любимому дедушке.

***

— Его нельзя резать, словно поросенка! Вы не знаете! Никто не знает, как тяжело Ясперу было в плену, когда его пытали! Он ничего не может сказать, но я видела его глаза, принц! Он не выдержит того, чтобы его снова разрубали на куски… Вы ему отец или кто?! Неужели Вам нашего Короля совсем-совсем не жалко?! — Давилась слезами сопливая Зура-Эмпти. О, как глупа была эта омега! Как отвратителен багрово-красный цвет ее мокрого некрасивого лица. Бледному и молчаливому Эрику всего-навсего хотелось поступить правильно. Прошлой ночью Цунзура обнаружила, что большой палец на правой ноге обездвиженного Короля поразило жуткое фиолетовое пятно. На рассвете главный лекарь истязал взволнованных омег ожиданиями и звуками своего мокрого кашля, прежде чем не выдал чудное, ни о чем не говорящее для их розовых мозгов слово — гангрена. Эрик и Зура тупо переглянулись в утренней перламутровой тиши: пару мгновений изучали скромные наряды друг друга. — Тело Его Величество медленно умирает… — Цунзура, желающая поймать каждое слово доктора тут же об этом пожалела, слюна от его кашля забрызгала ее веснушчатое лицо, — Если не отрезать пораженный палец — Король умрет. Но гангрена так просто не остановится: отнимем ступню, затем колено и всю правую ногу… кхм-кхм… Будем ампутировать пока остается угроза жизни. Хотя то, что с ним происходит и жизнью-то трудно назвать… Улучшений нет, мой принц… Знаете, врачевание в наше время шагнуло так далеко, что появились яды, отправляющие человека в царство Великого Урру словно в послеобеденный сон, совсем без боли. кхм. — Жалкий червь! — По-коровьи взревела рыжая омега, — Кто дал тебе право распоряжаться жизнью Короля Яспера?! Он жив и в сознании, и когда встанет на ноги первым же указом отправит тебя делать аборты на Черный рынок!.. Предатель! Пособник мерзавца Яхонта!.. Поступившись с венценосными манерами, Принц Эрик демонстративно покинул покои, громко хлопая дверью. Слушать бредни этой женщины было выше его сил. Ступал по пустым коридорам своим не по-омежьи широким уверенным шагом, потерял на ходу хитон, запуская длинные острые ногти в золотистые волосы по плеч. С трудом, но устоял на ногах, когда его качнуло. Щекой приложился к холодной каменной стене летнего особняка, потянул себя за христианский крест до удушья. Проглотил сухой комок слез. Вспомнил себя, невообразимо развращенного и потасканного в неполные тринадцать лет, в плотном траурном платье с писклявым младенцем в руках, не умеющим качать детей. Овдовевшего и, кажется снова беременного, после звериной вязки с Капитаном Харпером в отцовском саду, Капитаном Харпером, яростно выражающим соболезнования в связи с внезапной кончиной его старого мужа. Красноокий Князь Мэрон не дожил до утра после сердечного приступа на их супружеском ложе, бедный Яспер держится уже несколько месяцев. Чудовищно было бы оборвать его борьбу молчаливым кивком простуженному доктору. Язык упирается в верхние зубы, обессиленный сжимается от подступающих рвотных позывов: Эрик репетирует дрожащим голосом свою волю — «ам-п-п-путируйте палец, ампутир-р-руйте.». Бруно! Зеленые глаза Эрика судорожно всматриваются в проходящие мимо фигуры, отдающие ему поклон, в надежде отыскать среди них любимое существо. Теплое и податливое, что лежало голышом на мягком изумрудном халате, охотно принимающее ласку своей омеги. Или хорошо притворяющееся. Бруно, Бруно, как ты сейчас нужен, даже до противного равнодушный и почти чужой! Упасть бы лицом в его костлявые колени хоть бы на пару минут, усмирить разъедающие черепную коробку мысли, набраться сил. Выцветшая синева старого платка этой маленькой безобразной омеги единственному глазу его к лицу. — Я думал, что Урру решил, будто я не достоин иметь брата-альфу. Но жизнь послала мне тебя, Бруно. — Эрик слышит стук собственного пульса во рту, когда омега сжимает смуглую ладонь евнуха детскими грубыми руками. И его Бруно отвечает мягкой улыбкой. — Теперь ты будешь искать меня по закоулкам города, словно пьяницу? — С вызовом спросил мужчина, чувствуя на себе влажный взгляд Принца Похоти. — Коли ты здесь — подойди ближе и поцелуй руку Лога-Крейтера. Этой мудрой омеги известно средство для спасения нашего молодого Короля! Испуганным движением Лог попытался прижать дрожащую ладонь к груди, последнее, что ему сейчас хотелось — обрушить на себя гнев прекрасного Принца Эрика из-за этой нелепой компрометирующей встречи. Хватка истерично улыбающегося Бруно слишком сильна, маленькое сердце Лога-Крейтера колотится так, что боль отдается в наполненную грудным молоком грудь. Словно пойманный любовник, омега ступает назад, в глубь узкой городской тропы. Трудно сказать, что более невыносимо: внешнее совершенство развратного принца или боль в его опустошенных глазах. Потные руки Лога пахнут рыбой, ведь на вечер в его семье готовится наваристая уха. — Я не целую руки кому попало. — Холодно произнес золотоволосый принц. — Я это помню. — Кивнул собственным мыслям евнух Бруно, — Тебя обычно интересуют другие части тела… Лог-Крейтер, скажи моей омеге то же, что рассказал мне. Пока я рядом, он тебя не обидит. Омега, закашлявшись отступает к сырой городской стене, вжав в голову в плечи. Эрик изучает две человеческие фигуры хищным взглядом сверху вниз. — Это… Совсем не то, что Вы можете подумать… У меня есть муж, дети… — Мямлит Лог, взглядом ищущий кратчайший путь к отступлению. — Ты говоришь совсем не то, Лог! — Весело прикрикнул Бруно, — Лекарство! Скажи Господину про лекарство. Его дитя умирает! Смилуйся над ним, Лог! Его Высочество резко оборачивается корпусом тела: его гладкое лицо просияло искрящейся надеждой. Ай да Бруно! Отыскал в их столице великого целителя! Не хотел зря тревожить Эрика, а когда узнал, что Яспера можно исцелить наверняка, сжал ладонь этой старой омеги, счастливый и благодарный. — Г-г-грудное молоко. — Ни жив, ни мертв бормочет Лог, — Не абы какое, а Ваше… Молоко его родителя… Малиновые губы Принца Эрика вздрагивают в страдальческой усмешке. — Так вы вздумали смеяться над моим горем? Чего-чего, а молока у меня быть не может. Сильная рука Его Высочества тянет мужа за рукав, словно упрямого спотыкающегося теленка.

***

— Ты, может быть, его любишь? После интрижки с Князем Азиром я перестал удивляться твоей неразборчивости. — Холодно произносит Эрик и приподнимается на локтях, растянувшись на их несоразмерно огромном супружеском ложе. — Очень люблю. Когда я смотрю на Лога, я вдруг вижу в нем… Себя. — Шепчет евнух, задувая янтарную свечу на окне. — У нас с ним какая-то магическая связь. Мы оба отвратительны и этим чертовски друг другу приятны. Нижняя губа Принца Похоти по-детски задрожала, оскорбленный этим откровением, он спрятал горячее от быстро нахлынувших слез лицо в широкие ладони. — Ты уже не тот милый мальчик, которого я полюбил однажды… — Тихо простонал омега. От жалости к самому себе его отвлек внезапный приступ хохота в спальне. Бруно смеялся так громко, что его поседевшая челка истерично дрожала гребешком разъяренного петуха. Эрик спрятал босые ступни под край одеяла, по его спине пробежали мурашки. — Почему мы никогда не говорим о том, что сделало твоего мальчика чудовищем? — Улыбаясь, интересуется евнух, опускаясь на колени и крепко обнимая деревянную ножку кровати. — Почему ты не спрашивал, как я выжил на каторге? Как я ломал пальцы и челюсти за кусочек сахара или хлеба…? Почему ты никогда не спрашивал, отчего я никогда не пью ни вина, ни водки? Ведь я могу многое рассказать… Однажды отца вырвало прямо на мой именинный пирог… Блевотиной, перемешанной с кровью… Ты думаешь, думаешь мы его выкинули скотине? Нет, оттряхнули и съели… Желтые отросшие ногти врезаются в смуглую израненную кожу, расцарапывают ее до крови. Тянутся к единственному глазу, словно в приступе безумия. — Довольно, Бруно. Ты делаешь себе больно! Успокойся, прошу! — Поежившись от омерзения и легкого ужаса, трясет золотыми волосами омега и хватает мужа за дрожащие руки. Быстро целует их горячими губами. — Не время придаваться прошлому. Жизнь Яспера — вот, что сейчас для меня важнее всего. Важнее для всего Королевства! А ты опускаешься до… мерзких розыгрышей!.. Мы вместе уже двадцать лет! Мне все равно, из какой ты семьи! И, когда мы воссоединились в башне, я и не подумал спрашивать тебя о тех страданиях, которым тебя подвергали на каторге… Я просто был рад тебя видеть и едва не свихнулся в одиночестве. — Ложь. — Улыбается евнух остатками зубов, запихивая глубже внутрь булькающий грудной смех, — Ты просто не хотел марать рук о мое убожество… Когда? Умоляю скажи: когда ты уже умрешь, Принц Эрик? Лишь засыпав тебя землей, я обрету покой. — Милый… — Через силу произносит омега, раненный его словами, — Ложись, я обниму тебя. Сон пойдет тебе на пользу… Как это вышло, Бруно? Совсем недавно мы ласкали друг друга, как молодые… А теперь ты говоришь, что хочешь моей смерти. Ты нездоров. — Нет, я чувствую себя лучше, чем когда-либо. — Руки евнухи силой выскальзывают из отчаянных объятий Эрика. — Знаешь, я думаю… Теперь я думаю, что способен убить тебя Эр. Этими немытыми руками. Так быстро, что ты даже этого не почувствуешь. Принц холодно улыбается, выпрямляясь, сидя на постели. Ни капли страха в разочарованных зеленых глазах. — Будь уверен, ты уже это делаешь. Держи меня в курсе своих грандиозных планов. С твоего позволения я пойду к сыну. Долго молился. Бессвязно, вне религиозных канонов, обо всем и сразу, по существу — ни о чем. В полудреме стоял на коленях перед деревянным распятием, ущипнул отекшие ноги посиневшими от холода пальцами, рассеянно поднял глаза к мрачному окну, где медленно рыжело небо перед рассветом. Как странно: от каменного пола веет могильным холодом, а ночная рубашка на нем вымокла от пота. Вздрогнул, дотронувшись до пылающей груди — белая сладкая капля стекает к запястью. Принюхался, попробовал на язык — молоко. Пошатнулся на месте, как пьяница, всматривался в очертания креста помутившимся взглядом. В прыжке принялся целовать кусок дерева со страстным неистовством. Тихо смеялся, время от времени ощупывая мокрую горячую грудь. Босые ноги шлепали по ледяному полу в такт писклявому бормотанию. Так вот, как выглядит чудо. Сон Короля поверхностный и навязанный, упорхнул от едва ощутимого прикосновения, будто простыня с лица покойника. Кошмар наяву. Принц Эрик нежно подносит холодную руку сына к дрожащим губам, шепчет себе под нос очередную несуразицу — снова просит прощения. Яспер устало отводит раздраженный взгляд: единственный способ сейчас избавиться от папеньки, крепко зажмуриться и ждать. Но Король Яспер выше этого, должно быть, принцу от этих противных ласк становится легче на душе. Пульс альфы внезапно ускорился, зрачки в ужасе сузились, левая ноздря предупредительно задрожала. Папенька имеет наглость положить свою венценосную голову Ясперу на грудь. Где-то в районе желудка застрял громкий протяжный рык: Король вовсе не гневается, он в ужасе. Белоснежный пальчик скользит по сухим губам Его Величество. Когда Принц Эрик скинул ночную рубашку с дрожащих крепких мужских плеч, в голубых глазах Яспера заблестели горячие слезы. Нет! Нет! Умоляю, нет! Уйди! Изыди! Умоляю, не прикасайся ко мне! Оставь! Я тебя ненавижу! Где стража, что кормится с моего стола?! Где Зура, что клялась, будто любит и никогда не бросит?! Где твой цепной пес с железным поясом верности?! Где Харольд, несчастный сукин сын, мечтающий продолжить вашу инцестуозную связь?! Неужели мы снова одни в этом равнодушном лицемерном мире?. Папа. Я снова слаб, я уязвим. Сжалься, прошу… Кто угодно из братьев, но не я! Постучись в комнату к кому-то другому… Дворец вздрогнул от пронзительного крика Короля Яспера. Мгновение. И на плечах упавшего на пол рыдающего альфы шерстяное одеяло, сотканное руками его любимой рыжей омеги. Приближенные обнимаются и жмут друг другу руки, в голос благодарят своего жестокого бога. Молоко? О каком молоке плачет их любимый Король, словно дитя, очнувшееся после долгой болезни. Яспер дрожит всем телом, ползая на четвереньках. Ноги еще отказываются подчиняться, кровь хлынула на узорчатый ковер, ведь пару часов назад у монарха отняли палец. Зура предлагает Королю свое сильное плечо, глазами разъяренной, привязанной к забору суки смотрит в лицо улыбающегося Эрика. Омеге хватило сил посадить Яспера в кресло, беднягу вырвало белой слизью прямо Цунзуре за шиворот. Королю еще долго стыдится последствий своего пробуждения. — Молоко? Здесь кто-то сказал «молоко»? К молоку очень кстати ванильные бисквиты! С утра испекли! Кто-нибудь хочет кусочек? Эрик? Ребята? Ваше Величество? Неужели никто?! — Бруно застыл в дверях с серебряным подносом с аппетитной выпечкой.

***

— Лог. Давай уйдем отсюда? — Я ведь уже говорил: уйдем при первой возможности! Этот дом — последнее место, где я бы захотел оставаться. Пусть дети хоть немного поспят. Не рви мне душу, Марти, прошу… — Ты не понял. Когда все уснут… Уйдем куда-нибудь вместе. Я очень… Очень долго этого ждал. Желтые глаза старухи Мирры выдавали сохранность ее рассудка. Омега с трудом поднялась, опираясь костлявой рукой о заляпанный стол и окинула тупым пораженным взглядом настоящую толпу, посмевшую выстроиться на ее пороге. Мирра-Крейтер с легким сердцем проклинала детвору, что царапали кривые рисунки на покосившемся заборе, но к столь наглому и массовому вторжению не могла подобрать бранных слов. Непрошенные гости, усыпанные колючим северным снегом, жались друг к дружке, укачивая хнычущих детей. Жирная мышь проскользнула прямо по носу сапога Сэра Мартина. Тот обнял Эрику крепче за плечи, уговаривая себя дышать этим смрадом через раз и лишний раз никуда не смотреть. Бон-Эмпти двусмысленно ему улыбнулся: когда Лог станет таким же, в какую задницу ты засунешь свою хваленую любовь? Омега. Старуха Мирра узнала вещь, а не человека. На шее ее сына висел затасканный синий платок. Испуганная, мать зашвырнула в него первое, что ей попалось под руки. Лог-Крейтер умоляюще сжал ладонь рычащего Мартина, спрятал виноватое обгоревшее в недавнем пожаре лицо. — Проваливай! Убирайся, откуда пришел! Ты! Как там тебя?! Я уже выдавала тебя замуж! Здесь ни тебе, ни твоим ублюдкам нет места! — Это только на одну ночь, мама… У меня маленькие дети, прошу… — Ма-ма?! — Старуха обронила картошку, которой целилась в головы гостей. — Какая я тебе «мама», уродец? Называй меня «Старшая»! Ха… Выдумают же на своем Западе… Мама… Дико. Каких бед только не пережил Мартин-Эмпти, столь запущенный быт и грубость нравов — до сих пор для него дико. Лог судорожно осматривает отчий дом, прямо сейчас готовый прогонять крыс и мышей, драть, белить, стирать. Бон-Бон раздевает зевающих Сахарка и близнецов. Марти нехотя стягивает хрустящий от мороза шарф. Лог ничего не ответил на его просьбу, но ведь он заслуживает? Как его новый альфа заслуживает провести с ним хотя бы одну ночь?