Двенадцать братьев

В тот вечерний август я надел самое черное пальто и самую черную шляпу – и шел, что было сил моих идти. До поля был добрый километр ровно на запад, к солнцу, заходящему под землю. Мне вспомнилась старая, стертая сказка о двенадцати братьях, названных отцом господом Сентябрем, Октябрем, Ноябрем, Декабрем, Январем, Февралем, Мартом, Апрелем, Маем, Июнем, Июлем и наконец Августом. Братья жили дружно, сменяя друг за другом несение небосвода на своих плечах. Каждый из них – атлант, гордый и никому не покорный. И путь мой на глазах изменился. Пшеница, до этого блеклая, поникшая, в мгновение покрылась золотом; в четыре локтя поднялась выше, засияла. Солнце облило утреннее небо светом, окрасив его в красно-розовые тона. Ко мне явился Сентябрь: – Что ж вы, товарищ, так тяжело одеты? – сказал он мне своим звонким, теплым голосом. Я промолчал. Мне нечего было ему сказать. Но тот шел со мной вровень, не отставая. Он был мудр, силен и крепок – старший из братьев. Шел Сентябрь босым, лишь в рубахе, прекрасно и ровно сшитой. Он закатил рукав, в один замах в кулаке собрал жмень пшеницы и превратил её в белый хлеб. Он остановил меня, положил руку на плечо и сказал: – Доброй дороги! – И отпустил. А я отпустил его. Тут же пшеничное поле залепетало, наполняясь силой; было оно похоже на бушующий и страстный океан. Солнце поднялось выше, нагревая мой затылок. Я чувствовал, как оно во всю ширь улыбается мне и тому, кто меня окружил: проснулись птицы и звери, сопровождая меня по середине осени. Ко мне явился Октябрь. Он был похож на своего старшего брата, немногим ниже. В его голосе не звучали те отдаленные, звонкие ноты, лишь пробивался изредка бас. Он шел со мной в легких сапогах, но все в той же рубахе, что была ему не по размеру: рукава малость свисали, доходя ему до ладони. – Вчера я думал, будто уронив небосклон, задену и солнце, – улыбаясь, сказал мне Октябрь. – Но как хорошо, что солнце лишь горький шар на веревке, правда? Я улыбнулся в ответ. Говорить мне все также не хотелось. Сентябрь и его младший брат Октябрь вселяли в меня убитую надежду, тревожили, готовили к чему-то странному, неприятному. Исчез вдруг весь золотой пшеничный отблеск, звери разбежались в леса, а птицы, до этого смело кружившие, поменяли свое направление. Явился Ноябрь: – Друг мой, как ты вырос! – и тут же Ноябрь крепко обнял меня; и было в его объятиях незримое наставление, предупреждение вперед. – Опять ты весь в черном! – Не ты ли, отец, спеленал меня черной тканью? – Твоя правда, – и Ноябрь тяжело вздохнул. – Пойдем. Тебя ждут. И зашагал Ноябрь быстрее моего, обгоняя. Он был последним Осенним братом, навсегда мне родным, справедливым и честным. Этого задумчивого, на всякий взгляд глубокого месяца до моего рождения помнили месяцем противным, грустным, тоскливым. Но с моим появлением Ноябрь преобразился: со всей присущей ему холодностью, ледяной дождливостью и первыми потугами к снегам стал он мягче, добрее. Не узнавали его братья. – И помни, – Ноябрь остановил меня, чтобы обнять перед Зимой. – Декабрю про меня ни слово. Я кивнул и не охотно зашагал вперед. Погибло поле. Не осталось ни следа, стало ровным, как морская гладь. Исчезли птицы, пропали звери. Я был один. С неба сыпал незначительный, но грозящийся стать больше белый снег. Декабрь, как и его младшие братья, сливались со мной по цвету: были цвета ночных туч, черно-серые властители льда и холода. Декабрь встал огромным безжизненным дубом, не пуская меня вперед. – А-а-а-а... – своим могучим голосом протянул Декабрь. – Сын Ноября! Застегнись же, упрямый. Ветер Января сегодня зол. – Пропусти, я стократ злее январских ветров. – Кто злей меня на белом свете? – Январь возник из ниоткуда, злясь, больно покалывая мою кожу неприятным холодом, танцуя в виде ветра вокруг да около. – Ты? И уставился Январь мне душу, пытаясь посеять во мне раздор и смуту, огорчить мое сердце до той невозможной поры, так сильно, чтобы вдребезги и шумно оно разбилось. Но я стоял ровно, не поддаваясь вьюге и метели. – Пустите, отцы угольных полутонов. Чем вы заняты, убийцы Осени? Дележкой снега иль не можете решить Кто свататься пойдет к Весне? Но в разговор вмешался Февраль. Он был похож на морозную слякоть, во всем противный, отвратный. Самый нелюбимый господа сын – самый неправильный. – На кой черт ваша Весна, – он выставил ногу вперед. – Полюбуйся, Иван! Утони в обиде. За собой тянул он дождь, депрессию и нарядную, разодетую Панну Тревожью – свою невесту. Мне хотелось жутко закашлять в присутствии этих четверых да перестать стоять в холодной, непроглядной луже. Я зашагал вперед, расталкивая атлантов, похожих ныне на деловых собак. И вышел к Весне. Меня ласково встретил Март: – Что с тобою? Как ты, сколько Раз пронзил ты головой То Небо голубое? – А зачем считать? – ответил я. И Марту я был обязан лучшей встречей в своей жизни – мне улыбнулась буква N – Светлое Ненастье. Оно было многолико, неподражаемо-великолепно, единственное в своем воплощении. Марту я обязан жизнью, полной грудью воздуха, наполняемая лишь счастьем и огнем, зажигающий во мне меня. Но хитрый Август пустил мне дух из вен, оставил умирать на задворках Лета, ужасной, что будто зеркало Зимы, унизительной поры. Сущее безделье, раздираемое фоном и в лобовой атаке всеми страхами человека, испепеляющее самоуничтожение и ежедневный самосуд. Со слезами Апрель и Май оставляли меня Июню и Июлю – жестоким братьям-близнецам, не знающих никакой пощады. Но раны затянутся, однажды. Я вышел к полю, к которому так долго шел и лег средь густой пшеницы. Небо зажигалось по одной звезде каждую секунду, залечивая мне наполовину горечь тяжелой утраты и сожаления обо всем, что случалось и не случится. Никогда...