Wenn der Schmerz das Fleisch umarmt

Коннор сидит на скамейке в парке, и холодные дождевые струи стекают по его лицу. Напитавшиеся водой футболка и брюки неприятно липнут к телу, вызывая колючие мурашки. Коннор не шевелится, пытаясь достигнуть максимальной степени омерзения, которую только может дать влага и приходящий чуть позже холод. Потом он нехотя поднимается и неторопливо шагает по лужам, слушая, как хлюпает вода в кроссовках. Нет, дождь не приносит ожидаемого облегчения. Коннор приходит домой (а точнее, в съемную квартиру, которую он при всём желании не смог бы назвать домом) и залезает под обжигающе горячий душ. К онемевшим ступням ворохом игл постепенно возвращается чувствительность. Не то, всё не то. В глубине души Коннор знает, что такие слабые средства не помогут, он и так ими спасался довольно долго. Нужно что-то по-настоящему действенное, яркое, болезненное, пробирающее до самых костей. Сейчас, в час ночи, идти некуда и говорить не с кем. Коннор курит в форточку, игнорируя наставления хозяина квартиры, а потом как бы невзначай тушит сигарету о тыльную сторону ладони. Прикусывает губу, вдыхая запах собственной палёной плоти. На короткое мгновение становится легче — тьма, скопившаяся по углам кухни, отступает, пустоту в груди заполняет лихорадочный жар, затем перемещающийся волной вдоль позвоночника. Вынужденная полумера. Завтра всё наладится. — Завтра всё наладится, — повторяет Коннор вслух. Он, ясное дело, знает, что ничего не наладится, даже если он выплюнет лёгкие, пробежав пару десятков километров, или же не будет спать целую неделю. Проблема поставлена чётко, и решения у неё нет, по крайней мере, так видится Коннору. Он прикрывает глаза, вспоминая, как пару месяцев назад пришёл к знакомому из общины, с которым они иногда выбирались вместе на всякие вылазки в заброшенные здания. — Что ты хочешь? — спросил тогда знакомый. — Чтобы стало легче, — ответил Коннор и получил замысловатый этнический узор на коже, обвивший рёбра и лопатки. Эффект и правда получился хороший, но недолгий. Коннору снова хотелось вспороть себе глотку, чтобы избавиться от прилипчивых эмоций, мешавших здраво мыслить. Нож задвинут в самую глубину ящика. Коннор это прекрасно знает и уползает на продавленный диван, надеясь уснуть на несколько дней. Хотя нет, нельзя пропустить завтрашнее мероприятие. Оно значит слишком многое. Да и интуиция прямо-таки кричит, говоря, что Коннор обязательно должен быть там. Он заводит несколько будильников на тот случай, если проснётся не сразу, и проваливается в вязкое забытье, напоминающее трясину, в которую он угодил, когда ему было шесть. Затхлый запах с оттенками растительного гниения, жужжание комаров и страх, заполняющий каждую клетку тела. Сейчас Коннору не страшно, он просто очень устал сопротивляться. Даже ответственность, засевшая занозой в мозгу, не особенно спасает. Серое утро сменяет кромешную темень ночи. Кажется, Коннор видел звезды сквозь потолок, или же это был только сон? Неважно. Сама реальность напоминает затянутый кошмар, раз за разом идущий по кругу и обрастающий с каждым циклом новыми подробностями. Почему так случилось и отчего именно с ним? Глупый вопрос. Коннор засыпает несколько ложек растворимого кофе в чашку и заливает кипятком. Хэйтем бы это не одобрил, проносится мысль. Сказал бы, что в этом порошке сомнительного качества нет и намёка на кофе, который обязательно надо молоть, а потом варить в турке. — Почему меня вообще заботит, что бы он сказал? — Коннор жмурится и трет виски. — Ему плевать. Скорее всего. Коннор делает глоток. Вкусом обжигающая горькая жидкость действительно мало чем напоминает кофе. Как же бесит, что Хэйтем всегда прав. Его присутствие чувствуется даже спустя столько времени. Коннор выливает содержимое чашки в раковину и закуривает сигарету, предпоследнюю в пачке. День тянется ужасно долго, и мандраж ожидания проявляется в нервном постукивании ногой и бесцельном шатании из комнаты в комнату. От нечего делать Коннор выставляет журналы владельца квартиры в алфавитном порядке, потом, осознав, садится на пол в полнейшем бессилии. Хэйтем так делает, когда нервничает, ну конечно же. Кажется, куда не ткни, будет напоминание о нем, его несносном характере и забавных отчасти повадках. Но его самого не будет, вот что главное. Коннор заматывает эластичной лентой запястья, кладёт в рюкзак фляжку с джином, остатки денег и уходит в ночь. Его путь лежит на окраину, в здание заброшенного завода, в чьих пустых окнах-глазницах слабо тлеет свет ламп накаливания. Поднявшись по пожарной лестнице, Коннор заходит в огромную комнату, где собралось много людей. Их глаза поблескивают по-звериному в полумраке, тихий шёпот едва различим. Главный, бритый сутулый мужчина с шрамом на затылке, щёлкает пальцами, и толпа расступается, образуя круг. — Прошу ваши ставки, господа. Коннор кладёт мятые банкноты в шляпу с рваными полями и наблюдает за первыми, кто пожелал сразиться. Есть и постоянные посетители бойцовского клуба, есть и новички. — Коннор, как настрой? — интересуется с доброжелательным смешком главный. — Боевой, — Коннор не без труда изображает улыбку. — Хочу как следует выпустить пар. — Тогда начни с Ханнеса, он давно хотел взять реванш, — главный ухмыляется. — А там, глядишь, и кто поинтереснее изъявит желание. Коннор кивает. Разминка и правда не помешает. Без особого труда отправив неуклюжего качка в нокаут, Коннор переводит дыхание и оценивает обстановку. Что за тень маячит у стены? Не различить. — Ну, кто следующий? Не стесняйтесь, Коннор примет всех, — зазывает главный. — Не сомневаюсь, — в круг света выходит новый противник, и Коннор чувствует, как сердце на мгновение перестаёт биться. — Ставлю тысячу долларов на его проигрыш. Кто больше? Хэйтем смотрится странно не в своём обычном деловом костюме-тройке. На нём джинсы, синяя рубашка и кожаная куртка, которую он откидывает в сторону. Хэйтем делает вид, что они незнакомы, и Коннор принимает правила игры. Люди шепчутся, и в шляпу с шуршанием отправляются купюры. Теперь сердце бьётся слишком быстро, и Коннор судорожно пытается успокоиться. — Полагаю, вы можете приступать, — главный отходит в сторону, потирая руки и надеясь на занимательное зрелище. Коннор кивает и встаёт в стойку. Хэйтем нарочито расслаблен, однако Коннор знает, что это обманчивое впечатление. По взмаху руки он рвётся вперед, надеясь на своё преимущество в массе и в силе. Хэйтем легко уворачивается, и лёгкая улыбка не сходит с его губ, даже когда он награждает Коннора болезненным тычком под рёбра. Адреналин растекается по крови, и Коннор тихо рычит, показывая, что сдаваться не намерен. Мягким прыжком он оказывается у Хэйтема за спиной, но его манёвр прерывают на середине. — Коннор, не тормози! — подбадривает толпа. Коннор старается изо всех сил. Хэйтем отделывается рассеченной бровью и вывернутым запястьем. Он быстрее и опытнее, хотя по ловкости Коннор и превосходит его временами. — Зачем ты здесь? — хрипит Коннор, когда ему заламывают руку за спиной. — Хотел тебя увидеть, — отвечает Хэйтем и давит сильнее, заставляя Коннора шипеть и ругаться сквозь зубы. Помимо слабой надежды в груди Коннора расцветает злость, на Хэйтема, да и на себя тоже. Он бьёт почти наугад, смазанно, невыверенно и, конечно же, сдает позиции. Драка не приносит облегчения, сплошное разочарование. Хэйтем методично разбивает ему лицо, сидя сверху. — Думаю, мы закончили, — любезно сообщает он, и Коннора передёргивает от крови, текущей по горлу. Он поднимается и уходит, прихрамывая. Последняя сигарета долго не поджигается из-за дрожащих от напряжения и боли пальцев. Коннор сидит на ступеньках и не знает, что ему делать. На плечо ложится чужая рука. — Пойдём домой. Вот так просто? Коннор медлит пару секунд, а затем слушается. — Очень мило с твоей стороны предложить подобное, особенно после того, как ты сломал мне нос. — Во-первых, не сломал. Я не стал бы сильно портить твоё прекрасное личико, — он усмехается, поворачивая ключ зажигания. — Во-вторых, мы отлично на тебе заработали. — О, это утешает, — Коннор пристегивает ремень безопасности и смотрит в окно на слепящие огни фонарей и редких прохожих, избегая взгляда отца. Дома (по-настоящему дома, как потом осознаёт Коннор), Хэйтем тщательно обрабатывает их травмы. Сидя с пакетом льда у носа, Коннор чувствует, что ему становится легче. Не физически, конечно — Хэйтем отделал его основательно, забавы ради или же в воспитательных целях, кто его знает. — Вот, значит, чем ты занимался в свободном плавании, — фыркает Хэйтем, окидывая его придирчивым взглядом. — Упивался жалостью к себе и обижался на весь мир, как подросток. — Ты даже не позвонил ни разу, — парирует Коннор. — То, что я не звонил, не значит, что я за тобой не приглядывал, — Хэйтем скрещивает руки на груди. — Стоит мне отвернуться, как ты влипаешь в неприятности. Хэйтем сел на своего любимого конька. Судя по изощренности и длине нотаций, он действительно волновался. — Заткнись, Хэйтем, — шепчет Коннор, прерывая его разглагольствования и целуя в губы, жадно, напористо, да ещё и наваливаясь всем телом. Хэйтем отвечает на поцелуй, в отместку прикусывая язык Коннора. — Мы не разговаривали полгода, и ты хочешь, чтобы я снова замолчал? — он ухмыляется. — Я соскучился, — бормочет Коннор, цепляясь за отца так, словно он вот-вот исчезнет. — Так почему не пришёл сам? — приподнимает бровь Хэйтем. — Я… Я не мог, — Коннор утыкается носом ему в шею, как щенок, вновь обретший хозяина. — А, понимаю, гордость не позволила, — Хэйтем гладит его по волосам. — Если бы я не пришёл, что бы ты сделал? Коннор не отвечает, только прижимается крепче. Они оба знают, что ничем хорошим их расставание бы не закончилось. — Мне нравится твоя татуировка, — говорит вдруг Хэйтем и медленно ведёт пальцами по шипам и рунам на рёбрах Коннора. — Но я надеюсь, что новых не появится. — Пока ты рядом — нет, — отвечает Коннор, и его кожа пылает от прикосновений Хэйтема.