Cursed Emerald

Жгучее солнце опаляло лицо, нещадно поджаривая и без того загрубевшую кожу. Чонгук облизал растрескавшиеся губы и с трудом сглотнул, вдыхая раскаленный воздух. Нужно встать. Прямо сейчас, пока его окончательно не размазало по этому песку бессилием и жаждой. С трудом перевернувшись со спины набок, он упёрся рукой в землю, утопая пальцами в обжигающе горячем песке, сделал усилие и встал на колени. Это простое действие отняло столько сил, что на лбу выступила испарина, заставляя тело терять и без того дефицитную влагу. Черт бы побрал эту пустыню с её жарой! Черт бы побрал Чонгука, когда ему вздумалось ломиться через неё наперекор здравому смыслу и инстинкту самосохранения! Опустившись задом на пятки, все ещё не открывая глаз, он пошарил рукой в поисках фляги, снял её с пояса и потряс — что-то убого булькало на дне. Поднёс к губам, хлебнул кипятка вместо ожидаемой прохладной воды и тихо выругался. Такими темпами меня и ловить не нужно будет, сам сдохну здесь… Рука автоматически нащупала тканевую сумку, висевшую через плечо, убедившись в сохранности её содержимого, Чонгук, наконец, открыл глаза и застонал — в них тут же впилось безжалостное солнце, словно пытаясь выжечь, а очередной порыв жаркого ветра бросился в лицо песком. «Черт бы тебя побрал!» — выкрикнул Чон, вставая на ноги. И тут же пожалел об этом, поймав перед взглядом звёздочки. Нужно беречь силы, некогда орать на пустыню, она не виновата, что кто-то решил через неё пройти и ощутил на себе все её прелести. Пустыня веками жила такой жизнью и ещё века будет жить, и плевать ей — по силам смертному одолеть её тяготы или нет. Шаг. Ещё шаг. Ноги утопали в песке, ботинки казались немыслимо тяжёлыми, но без них нельзя, слишком горячо ступать. Чонгук плотнее замотал ткань на лице, оставляя только щелку для глаз, сощурился и пошел. Хребты барханов осыпались в обе стороны при каждом движении по ним, но уже через несколько минут ветер заметал следы так тщательно, будто и не шёл здесь тяжёлой поступью наглый беглец. О, если бы его могли вычислить только по следам! Но тот, кто шел за ним, не нуждался в таких жалких уликах. Он чуял его, чуял и настигал, поэтому Чонгуку нужно спешить. Надвигающаяся ночь подарила вожделенную прохладу и дала глазам отдохнуть от выжигающего света, но путник очень хорошо знал, что немного погодя эта прохлада обернётся холодом, который проберет до костей и от него не будет спасения. Шаг. Ещё шаг. Дышать становилось легче. Наступило время по-настоящему бежать, и Чонгук побежал. Угроза наступала ему на пятки, сумку оттягивала ноша, которая и была причиной всему, Чон будто чуял её силу, чуял, как она звала хозяина, и это подстегивало его, заставляло ускоряться, почти надрывая связки, и брошенный мимолетом взгляд назад, в отступающей за спину темноте выхватил очертания чего-то зловещего, придавая сил. Он должен успеть.

***

Возвышаясь над бескрайним морем песков, каменная глыба некогда величественного храма молчаливо хранила память пустыни. Часть её утонула в заносах, но все остальное гордо противостояло времени и разрушению, принимая на свои камни дневной зной и ночной холод. Красивые глаза со злобным прищуром осматривали местность с самой верхней части храма, изящный нос будто искал след, принюхиваясь. Черную мантию трепал ветер, балуясь с ней, будто шаловливый пес, а в посохе, зажатом в пальцах, испещренных зелёной вязью, мерцал изумрудный огонёк. «Ты действительно надеешься скрыться от меня, смертный?» — презрительно сорвалось с губ мага. В глубине глаз сверкнул изумруд, охотник учуял свою добычу, полы плаща взметнулись, словно крылья, и через секунду высокая фигура уже скользила внизу по ночным пескам. Молчаливый камень остался смотреть ей вслед.

***

Как бы Чонгук не спешил, каким бы не был он выносливым, усталость настигала его, и приходилось искать укрытие для сна. Карта, раздобытая на базаре у торговца с подозрительной рожей, оказалась на удивление точной, и Чонгук уже не раз мысленно возблагодарил создателя этой бумаги, укладываясь спать в очередных развалинах, которые не только спасали от зноя и ветра, но и были местами силы, внутри которых его не могли почуять. Жаль только они не могли спасти от влияния извне, и чёртов маг, выяснив его примерное время сна, насылал такие видения, что любой нормальный человек давно свихнулся бы. Но не Чон. Он уже давно закален общением с подобными личностями, и все их немыслимые чудища разве что мешали спать глубоко и спокойно, приходилось их лицезреть и лишь привычно повторять себе во сне, что эта несущаяся на тебя образина ничего тебе не сделает. Проблема была в том, что, насылая кошмары, изумрудники питались энергией от получаемого страха, а так как от Чона маг этого не получал, то придумывал каждый раз все новые и новые развлечения: от снов, где Чонгука пожирал огонь, до потрясающе детальных сцен его расчленения живьём. Недостатком фантазии разозленный маг не страдал, и Чонгуку приходилось очень несладко. То, что он стащил, можно было бы продать за целое состояние, но Чон искал не выгоду. Затеряйся он в переходах базара, чтобы после вынырнуть совершенно в другом городе в лавке скупщика редкостей — никто бы его не преследовал так упорно, а уж тем более — правая рука главы клана. Проданную вещь просто отследили бы и выкупили по любой цене, заявленной скупщиком, но Чон потащился в пустыню, а значит, цель у него только одна, и она ох как не по нраву изумрудникам. Расписанные в зелёный держали в подчинении всю территорию Предпустошей. Когда-то народ этих мест поклонялся богу Розы Пустыни, отдавая дань уважения великой пустыне, граничащей с их территорией, возделывал плодородные поля и мирно жил, поставляя богатый урожай за хорошую цену в соседние, менее плодородные районы, а потом пришли они. Волей судьбы жребий пал на Предпустоши, когда маги искали себе новые угодья с местом силы. Они выкрали из пустынного храма реликвию, веками оберегавшую жителей, спрятали её в проклятом месте, заблокировавшем её силу, и подчинили сознание людей, оставшихся без защиты, питаясь их ужасом. Постоянные кошмары, ужасающие видения во сне и наяву и огромный поток энергии от целого народа — пока изможденные люди не начинали гибнуть, не в силах больше даже добывать себе пропитание, и тогда маги оставляли их и уходили искать себе новое поселение. В этом была вся суть существования изумрудников. Их ненавидели все, но никто не мог ничего поделать, ведь пока зелёные кормились силой целого народа — они были способны поднимать из бездны мироздания жутких тварей, которых не в силах победить ни одна армия. А когда они снимались с места, их невозможно было выследить. Лишь одна была у них слабость — артефакт, охраняемый как зеница ока. Зелёный камень размером с ладонь, обрамленный в чёрный металл, который по легенде содержал все души и силу изумрудников, и только в одном месте его можно уничтожить — в сердце великой пустыни, под руинами храма предков зелёных — тех, что не были чудовищами, как их потомки, а силу свою использовали лишь во благо. И именно этот артефакт сейчас подрагивал в сумке у Чонгука, пока он спешил к своей цели, преследуемый одним из сильнейших в клане. Третьим по счету в своём роду пытался прервать череду нашествий злобных магов после своего деда и прапрадеда. Третий, кто имел способность сопротивляться их силе, что было очень редким даром, поэтому Чонгук выкрал камень и успел уйти далеко в пустыню, прежде чем изумрудники вообще поняли, что кто-то из их жертв не под контролем их силы. Тот, кто шёл за ним, был очень силен. Даже без подпитки силой, без поддержки клана, он доставал Чона своей магией на немалом расстоянии и не отставал от него в этой погоне. Чонгук видел его однажды на вершине башни в их городе. Прекрасное лицо, искривленное презрением, исписанное зелёной вязью, как и руки. Возможно и все тело в подобных рисунках, но мантия не позволяла этого увидеть. Чонгук тогда подумал, что в эти глаза можно было бы влюбиться, не будь в них столько злобы. Не будь их обладатель таким чудовищем. Сейчас, вспомнив об этом, он снова вздрогнул, как и тогда. Как можно применять прекрасное слово Любовь к этим созданиям? На мгновение ему показалось, что он услышал за спиной злорадный смех. Но оборачиваться не стал, лишь ускорил шаг, чтобы добраться до очередного ночлега до наступления глубокой ночи. То, что он увидел во сне в этот раз, заставило его проснуться в холодном поту. Не было там чудовищ, не было крови и боли, зато были глаза, сверкавшие зеленью, и они были слишком близко. Чонгук пытался от них отползти подальше, шокированный, впервые увидев их так близко, но они не отставали, надвигаясь всей своей презрительной красотой, а голос, прорвавшийся сквозь вязь дремоты, был так бархатен и низок, что, казалось, играл на самых потаенных струнах души. — Любовь — это удел таких глупцов, как ты, мерзкий вор… — гудел голос. — Но благодарю за идею, теперь я знаю, как тебя достать. Словно рокотом прокатилась по разуму Чонгука эта угроза, а после рука сжала его подбородок, и некуда стало ему бежать. Из сна не сбежишь так просто, если не знаешь как. Чон знал, как сбегать от чудовищ, а вот как от похоти — нет. Живое тело реагировало на удовольствие, и это не прекратить так просто, расписные руки брали под контроль его желания, а злобные глаза лишали воли. — Нравится, смертный? — издевательски шептали губы. Чону не нравилось, совсем не нравилось, он пытался выпутаться, вырваться из плена, но на самом деле изгибался в истоме, против воли роняя стоны в молчаливую пустыню, наблюдавшую, как спящий путник корчился, комкая на себе одежду, требовал оставить его в покое и кусал губы. А в глубине сна его губы требовательно атаковали чужие, надменно изогнутые, руки жадно гладили его тело, вызывая желание, а голос продолжал издеваться: — Теперь ты мой, воришка. Ты попался. Чонгук собрал остатки воли в кулак, заставил себя заглянуть в ненавистные глаза и что есть силы заорал: — Ты не получишь меня, ублюдок! И вырвался из сна, найдя себя совершенно растрепанным, взмокшим и потерянным в пространстве. Так вот как себя чувствовали те, кто был полностью подвластен силе этих гадов… Будто тебя выжали, в голове шум, конечности трясутся, сил нет даже встать. Чон пролежал около часа, прежде чем нашёл в себе силы подняться. Перед глазами мелькали сцены из сна, и становилось снова и снова не по себе, особенно потому что тело каждый раз реагировало… — Черт бы тебя побрал! И снова померещился где-то вдалеке издевательский хохот. Нужно спешить.

***

Шаг. Ещё шаг. Полдня сквозь нещадную жару и всю ночь по бодрящему холоду. Пару часов на сон в защищённом месте, чтобы маг терял его местонахождение, и снова в путь. Чонгук исхудал и обгорел, оазисы с водой попадались так редко, что хватать пересохшим ртом горячий воздух уже стало привычкой, взамен облизывания губ, которые давно растрескались до крови. И лишь во снах они были мягкими, позорно поддаваясь каждый раз хищнику, поджидавшему их там. Никак не мог изможденный мозг научиться противостоять внушению, а тем более, когда оно несло не страх, а удовольствие. Эта пытка была похлеще кошмаров, ущемляла гордость, заставляла чувствовать бессилие и… — Ты чёртов извращенец! — не выдержав однажды после пробуждения, выкрикнул он в темноту позади себя, судорожно впиваясь пальцами в песок, пока пытался собраться с силами и подняться. Где-то далеко, на невидимой тропе, уже им пройденной, сверкнули в ночи два изумруда. — Я же сказал — ты мой. Глупый смертный.

***

Чонгук задыхался. Уперевшись обеими руками в песок, он стоял на коленях и не мог заставить себя сделать ещё одно усилие. Воды в его фляге не было так давно, что голова уже не могла ясно работать. Карта, до сих пор не подводившая, на этот раз соврала, и источника нигде не было. Чон уже полдня брел на чистом упрямстве, силы кончились. До его цели было ещё три дня пути по его расчётам, но если он свалится прямо здесь, а не в месте силы, его догонит этот нелюдь, догонит, и все будет напрасно. Чон сделал рывок, встал на одну ногу и даже почти шагнул вперёд другой, но сознание помутилось, и он упал плашмя. Цеплясь руками за ненавистную уже россыпь, попытался ползти, но словно копошился на одном месте, как насекомое на горячей сковороде, не имея возможности сбежать. Солнце палило, как всегда, изо всех своих сил. Последней мыслью Чонгука перед провалом в небытие стала: «Ненавижу тебя, зелёный ублюдок…».

***

Звук капающей воды. Где-то совсем рядом, такой манящий, пахнущий жизнью и прохладой, звал, приглашал коснуться пересохшими губами, но для этого нужно встать. Чонгук открыл глаза и обнаружил себя лежащим на плетёной циновке в какой-то пещере. Рядом тускло мерцала лампада, а тот самый звук доносился откуда-то из-за спины. Путник жадно обернулся, увидел целый бассейн воды и бросился к нему, падая грудью на каменный бортик. Руки загребали воду, плескали в лицо, на одежду, жажда отступала, и становилось легче дышать. — Можно было бы и чуть бережливее с водой, — раздался голос позади. Чонгук резко обернулся, вскакивая на ноги, смотрел дико и готов был драться. Но это не тот, кого он ожидал увидеть. Юноша в белых одеждах был бос, совсем не опасен на вид, его глаза смотрели с мягким укором. — Кто ты? — Тот, кто нашёл тебя умирающим снаружи. Ну и тяжёл же ты для полутрупа! — Я не смог найти очередной источник. Карта соврала. — Не соврала. Ты его нашёл, — незнакомец указал рукой на бассейн с водой. — Просто я скрыл его с поверхности. — Зачем? — Иначе он пересох бы. Место силы утратило свою энергию. Чонгук распахнул глаза и ошалело огляделся, будто ища укрытия. — Он найдёт меня! Если место силы не работает! — Кто? Тот, кто истязал тебя во сне? — Откуда ты знаешь? — подозрительно сощурился Чон. — Стоило только коснуться тебя, и я увидел все, что он внушал тебе. Но я думал, изумрудники насылают кошмары. — Меня кошмарами не пронять, — фыркнул Чон. — Поэтому этот изверг придумал другую пытку. — Вот как… Но тебе не стоит его бояться рядом со мной. — Это ещё почему? — Ты все ещё не понял, кто я? — усмехнулся юноша. Чонгук всмотрелся внимательнее, заметил белую полосу, идущую от подбородка по кадыку вниз до груди, и удивился. — Я думал, вас больше нет! — Нас мало. Но мы ещё живы. И мы храним места силы, утратившие свою энергию, в надежде, что божество Розы Пустыни восстанет в своём величии. Мое имя Чимин. Чонгук назвался в ответ, наощупь нашёл свою сумку, проверил содержимое и вздохнул. Живой белый маг песков, это невероятно! Дома они уже стали легендами! Если им верить, белые маги живут невероятно долго, и в былые времена их работой было служение божеству пустыни в цепи храмов, тех самых, которые теперь были развалинами с местами силы, по которым Чонгук и шёл. — Я чувствую в твоей ноше что-то тёмное. — Ты правильно чувствуешь. И я должен донести это до Обители Пустоши. — А тот, кто идёт за тобой? — Он хочет забрать свое. Но я не дам ему и дальше мучить мой народ. — Дай мне взглянуть. Чонгук, посомневавшись, достал из сумки артефакт и протянул Белому. Но тот не собирался, похоже, его касаться, лишь подошёл чуть ближе и внимательно всмотрелся. Зелёный камень в чёрной оправе металла хищно сверкал в бликах от источника, тяготил ладони и будто дрожал изнутри. — Чувствую скверну. Но она будто насильно туда втиснута. — Что это значит? — На нем проклятие. Но он не всегда был таким. Тебе нужно попасть в Обитель как можно быстрее, сила этого камня невероятна, и чем ближе она к твоей цели, тем она опаснее. — Я спешил, как мог. — Я помогу тебе. Укрою тебя пологом силы, пока ты не достигнешь храма Лица. Там найди Намджуна, брата моего, он поможет тебе. Пески встретили Чонгука ночной прохладой, когда Чимин вывел его из пещеры. Взмахнув руками, белый маг направил силу на него, дав почувствовать лёгкое касание тепла, указал рукой на яркую звезду в небе и сказал: — Торопись, смельчак. Изумрудник где-то рядом. И Чонгук побежал, прижимая к себе сумку с флягой, полной воды, и ношей, становившейся, казалось, тяжелее с каждым шагом. Ночь пустыни будто стискивала со всех сторон, давила тишиной, подгоняла. Воздух был свеж, полог силы скрывал спутника от погони, но маг, державший его и следовавший в отдалении, ощущал, как прощупывают его тёмные всплески магии. Они касались, пытались пробить брешь, но пока безуспешно, и за очередным возвышением руин Чимин, обернувшись, едва успел увернуться от прилетевшего вдогонку боевого заклятья. Удержал защиту на Чонгуке, перекатился, развернулся и выбросил в ответ сгусток света. Через минуту тот столкнулся с чем-то незримым, раздался хлопок, и в ночи сверкнуло зелёным. — Не стой на моем пути, пустынник! — прошипел маг, магией сокращая расстояние между ними и гневно глядя в солнечно-янтарные глаза. — Ты ещё спасибо мне скажешь, потерянное дитя! — Как смеешь ты мне указывать! Выпад руки, с посоха сорвалась зелёная молния, врезалась в пески за спиной Белого, и раздался треск. Барханы зашевелились, осыпаясь, и из их глубины начало подниматься чудовище. Чонгук, обернувшись на звук, тихо выругался и припустил ещё быстрее, почти надрывая связки утопающих в песке ног. Земля дрожала. Порождение тьмы показало из-под песков свой ужасный лик, встряхнулось и издало протяжный рев, разлившийся волнами в ночи. Зверь был огромен. Костяные наросты по всему телу, жуткая пасть с невероятно длинными клыками-саблями, из которой тянулись щупальца с жалами на концах. Мощное хитиновое тело с зубчатыми наростами по хребту оканчивалось таким же хвостом, гулко бившим по земле. Тёмный маг осклабился и повелительно взмахнул рукой: — Иди и раздави эту козявку! Зверь зарычал, развернулся в ту сторону, куда ушёл Чонгук, и бросился следом. Белый проводил его взглядом и покачал головой. — Поспеши, смельчак. Я дальше не могу тебе помочь. И бросил вслед чудищу заклинание, белой молнией догнавшее и впившееся в мягкую часть тела под панцирем грудины. Раздался обиженный рев, зверь припал на одну конечность, роняя черную кровь из дыры в боку, замедлился, но не остановился, верный приказу хозяина. Чонгук с благодарностью обернулся на Белого, уже едва различимого вдалеке, и продолжил бежать, чувствуя дрожь земли под преследующим его созданием. Только бы успеть! Чимин сказал, что храм Лица будет на расстоянии, на которое требуется менее половины ночи пути, и он почти довёл его, когда тёмный их настиг. Вот уже за очередным барханом тёмными очертаниями обрисовались камни храма, осталось скатиться вниз, глотая летящий песок, пробежать по остаткам каменной тропы, выступающим из заносов, и огромный каменный лик с колонным рядом наверху даст свою защиту, ведь даже карта говорила, что это одно из самых сильных мест для передышки. Тяжёлые шаги позади были все ближе, грохот панцирных щитков зверя оглушал, Чонгук уже давился воздухом, из последних сил устремляясь к спасительному храму, но его догнали. Чудище было огромным. Словно муравей возле колосса, Чонгук петлял под его ногами, ничего почти не различная вокруг из-за тучи поднятого песка, а колосс пытался пришпилить его к земле, наскакивая, теряя из виду под брюхом, вертясь вокруг своей оси. Беглец был шустр и хитер, нашёл слепую зону и постоянно нырял в неё, вызывая гневный рев. Громыхали челюсти, извивались щупальца, но добыча ускользала, пока на вершине бархана не показался догнавший их изумрудник. Он взмахнул посохом, и Чонгуку в ноги прилетел удар, отняв равновесие. Он упал, перевернулся на спину и тут же снова перекатился, увидев, как летит ему в грудь сверху жуткая остроконечная клешня, а с другой стороны уже поджидает вторая. Беглец катался по песку, не имея возможности встать и убежать, и тут его зацепило острыми зазубринами хитина на ноге зверя. Чон взвыл, прикрывая рану на боку рукой, невероятным усилием извернулся, выбрался из-под мечущейся туши, но упёрся взглядом в полы чёрной мантии. — Я же сказал, тебе не скрыться от меня, жалкий вор, — прозвучало сверху. Чонгук проследил глазами от ног в лёгких тканевых сапогах вверх до руки, держащей посох, отметил, что зверь позади замер, будто ожидая приказа, поднялся и взглянул в колючие глаза. — Верни то, что взял. — Нет. — Ты проиграл. Я заберу свое. Из твоих рук или с трупа, но заберу. — Ну так убей. Ты ведь все равно это сделаешь. — Каков смельчак! — маг смерил взглядом упрямца и вздернул бровь, усмехаясь. — Не боишься смерти? — То, как живёт мой народ, гораздо хуже смерти. Изумрудник сделал шаг вперёд, приблизил свое лицо к чонгукову и с вызовом произнёс, дразня: — Но ведь на тебя наша сила не действует, правда? Точнее, тебя не пугает обычный кошмар. Чонгук сглотнул комок в горле, вспомнив свои горячечные сны с участием этого изверга, но виду не подал. Маг пристально изучил его лицо и хмыкнул: — А ты хорош. Не будь ты нашей пищей, у тебя был бы шанс на моё внимание. — А ты вроде и так мне его слишком много даёшь, — парировал Чон, гордо вздернув подбородок. — Так понравилось? Изумруды сверкнули в глубине глаз мага, дополнив цветом зелёную вязь на коже, гримаса гнева искривила красивое лицо, он поднял руку и сжал кулак. Чон схватился за горло и упал на колени, потеряв возможность дышать. — Дразнить меня вздумал, ничтожество? — выдал сверху просевший на пару тонов голос, будто рокоча. — Да ты совсем без страха! — Иди… К дьяволу… — прохрипел Чонгук. — Сейчас туда отправишься ты, жалкий смертный! Чонгук упрямо смотрел в лицо мучителю, ожидая своей участи, и уже мысленно попросил прощения у неба за проваленную миссию, как вдруг в грудь замахнувшегося посохом мага прилетела белая вспышка, отбросив его на несколько метров назад и оглушив. — Сюда! — раздался откуда-то сбоку голос, Чон успел рассмотреть белое, как у Чимина, одеяние, вскочил и побежал, на ходу глядя на то, как Белый замахивается заклинанием в зверя, бросившегося в атаку, как только его хозяин упал. Чёрный поднимался с земли позади, кашляя, до храма Лица Чонгуку оставалось пробежать пару десятков шагов, а вслед ему полетело заклятие, но врезалась в вовремя опущенный полог защиты. Чонгук остановился, повернулся и с торжеством посмотрел на мечущегося в бессильной ярости изумрудника. Белый в это время отбросил ударом магии чудище от храма, сам вошёл в купол защиты и удвоил его. — Цел? — спросил он Чонгука, кивая на окровавленный бок. — Жить буду, спасибо. Ты вовремя. Намджун? — Да. — Меня Чимин послал к тебе. Сказал, ты поможешь добраться до Обители. — А зачем тебе туда? Чонгук молча достал из сумки артефакт и протянул, дав разглядеть его в тусклом зареве рассвета. Намджун отшатнулся, когда всмотрелся, оглянулся на чёрного мага и выругался. — Так вот почему он гнался за тобой. А я ещё думал, вмешиваться или нет. Заметил вас ещё за холмом. — О, ну спасибо, что надумал! — Ты не дерзи. Тут слишком давно никого не бывало, поэтому я удивился. — Так поможешь или нет? Купол содрогнулся от удара заклинанием, а после на него обрушился зверь, бессильно вбиваясь всем телом в невидимый барьер. Чёрный бесился, упустив добычу, но защитные заклинания Белых — их самая сильная сторона, все усилия были напрасны. Намджун только хмыкнул, развернулся к храму и позвал за собой беглеца. — Внутрь! Твою рану нужно закрыть. — Я в порядке! — возразил Чонгук. — Ты в пустыне. Жара не прощает небрежности к ранам. Внутри Храма Лица было пусто и гулко. Вдоль желтокаменных стен ветер гонял песок, проникая в щели, лампады тускло освещали немаленькое помещение. И так же, как в пещере Чимина, в глубине был спрятан источник. Чонгук не стал спрашивать, уже стало и так понятно, что на подходе к Обители источники слабы и нуждаются в защите. Намджун проследил за его взглядом и сказал только: — Ты вернёшь Обитель к былой силе. И наша защита больше не потребуется этим местам. Затем он прошёл куда-то вглубь, исчез в тени, но тут же вернулся со свертком чистой ткани. Указал на источник и, когда Чонгук устроился возле воды, сняв верх одежды, начал промывать его рану. Та на деле была более серьёзной, чем казалось: кусочки кожи висели рваными лохмотьями вдоль рассеченной хитином полосы. — Ребра целы, это чудо, — тихо вынес вердикт Белый. — Их ты не смог бы залечить? — Не так быстро, как тебе нужно. Ловкие руки с длинными пальцами черпали воду, поливали рану и осторожно прикладывали на место висящие рваные края. Чонгук тихо шипел, чувствуя покалывание, но все равно с интересом наблюдал — маг в процессе что-то бормотал себе под нос, делая пассы руками, а белая полоса на его шее будто флуоресцировала в полумраке. Творилась магия исцеления — понял Чон. Рана буквально на глазах стягивалась, вода шипела на ней, словно кислота, было больно и страшно зудело, но он благодарно принимал эту боль. Снаружи глухим гулом доносились удары магии в защиту купола — изумрудник не сдавался. — Когда он нагонит тебя в обители, дай ему подойти поближе к алтарю, — сказал Джун, удовлетворенно осматривая результат своей работы. — Зачем? — Есть надежда на спасение этой очерненной души… — Что? О чем ты, маг? Но Джун больше ничего не сказал. Дал знак одеваться и, подождав, пока гость храма утолит жажду, повёл его к другому выходу. — Ждать до ночи нельзя, ты слишком близко от этой проклятой вещи, — маг кивнул на сумку Чона. — Обитель чувствует её, не стоит испытывать её терпение. — Ты прикроешь меня? — До самого входа. Воин с острыми лучами вокруг головы — вот твой ориентир. — Я знаю, как выглядит Обитель! — оскорбился Чонгук. — Много времени прошло с тех пор, как чёрные осквернили её. Ваш народ мог забыть, не имея доступа к ней. — Ты плохо думаешь о нас, Белый. Мы умеем хранить веру. — Хорошо. Значит, божество Розы Пустоши будет благосклонно к тебе в твоей миссии. И снова Чонгук бежал, прикрытый защитой белого мага. Сила Намджуна была больше чем у Чимина, он доставал магией дальше, открывая больше пути Чону и в то же время отбиваясь от заклинаний преследующего их тёмного. Зверя не было видно, магии он ел очень много, а преследователю уже негде было ею подпитываться, и он, видимо, отпустил призванное существо. Но не оставил попыток прорвать защиту Белого и добраться до беглеца. Чонгук бежал, давясь раскаленным воздухом, поддерживал руками тяжелеющую на ходу сумку, обливался потом и утопал ногами в песке. Голова воина показалась за холмом к полудню, когда мозги готовы были свариться под палящим солнцем. Белый все также держался позади, защищая, и когда Чон встал перед статуей, благоговейно склонив голову перед Стражем Обители, ему вслед прилетело: — Дальше ты пойдёшь один. Я смогу войти в Обитель, только если ты вернёшь ей силу. Чон молча кивнул, поднял руку, благодаря, и помчался ко входу, успев заскочить внутрь как раз в тот момент, когда купол защиты исчез. Ступени от наполовину погруженного в заносы входа вели вниз. Крошились камнем, были занесены вездесущим песком. Чонгука удивило то, что с каждым шагом становилось прохладнее, и это очень радовало изнемогавшее тело, придавая ему немного сил на излете этого пути. Широкий коридор с колоннами каким-то чудом освещался факелами, непонятно как оставшимися гореть в давно заброшенной святыне. За ним открывался огромный круглый зал, в котором по всему периметру виднелись проходы — Чонгук насчитал семь. И у входа в каждый также горели факелы. Посреди круга стояла статуя — уменьшенная версия Стража, на постаменте которой была надпись: «Не ошибись в пути, входящий сюда, и боги благословят тебя». Значит, нужно выбрать правильный проход. Чонгук принялся вспоминать все легенды своего народа об Обители, наставления старцев, но начинал понемногу паниковать. Изумрудник где-то рядом, он настигнет его, нужно успеть раньше, чем он придёт! Чон принялся осматривать стены на предмет подсказок, щупал камни, заглядывал в каждый проход по очереди, пытаясь рассмотреть, что там, но безуспешно. Тогда он подошёл ближе к статуе и внимательно всмотрелся. Та, будто живая, смотрела каменными глазами, и лик её буквально излучал мудрость и решимость. Ну оно и верно, таким и должен быть Страж. Стоп, а что это на лучах его нимба или как его там? Пришлось залезть на выступ, чтобы поближе рассмотреть, но старания Чона не прошли даром — на каждом луче был символ, отличный от остальных, а седьмого не было видно, он будто уходил вниз за спину. Чон обошёл вокруг, заглядывал и так и эдак, но никакого символа не увидел, зато заметил, что конец луча указывает на рисунок солнца на плаще Стража. И точно такое же солнце нашлось над входом в один из семи тоннелей. Чонгук немного посомневался, прежде чем войти, но других вариантов он просто не мог представить, и решил рискнуть. Шаг, ещё шаг. Его не проткнуло стрелами, не посыпались на голову камни. Зато в глубине прохода засветился огонёк, и Чон решил, что это хороший знак. Он устремился вперед почти бегом, за что чуть не поплатился сломанной ногой — пол был неровным, с выбоинами. Пришлось замедлиться, взять один из редких факелов со стены и идти осторожнее. Два поворота, спуск, и вот проход раздваивается, но над одним из ходов солнце, а над другим — фазы луны, и Чонгук решил идти по изначальному ориентиру. Снова повороты, спуски, прохлада подземелья радовала, но длина пути немного пугала — как можно создать такое в пустыне? Хотя это же магия, чего она только не умеет… И вот, наконец, за очередным поворотом ему открылся огромный зал, в котором было светло, будто потолок был прозрачным, а сверху светило солнце. Посреди зала стояла статуя богини Розы Пустоши, у которой были оторваны каменные руки… Чонгук увидел это и оторопел. Старейшины сказали ему, что он должен будет вложить артефакт в эти руки, а их не было! В панике он начал кружить по залу, заглядывая в каждый угол и нишу, пиная обломки колонн, но ничего похожего на руки не нашёл. — И что я должен сделать, о Великая?! — отчаянно воскликнул он, глядя на статую. А артефакт тем временем стал невозможно тяжёлым, оттягивая сумку так, что ремень её впивался в тело. Чон вытащил его наружу, и ему показалось, что по полу и стенам зала прошла дрожь. Вдруг проклятый камень словно магнитом притянуло к полу, и Чонгук остался бы без рук, не успей он отпустить его, потому что артефакт вписался в камни с такой силой, что треснул чёрный металл, оправляющий его. Треснул, раскололся на части и стал плавиться, будто в огне кузницы. Расплавленные ручейки потекли по камню, бликуя, в сторону статуи, разделились на две равные части и стали увеличиваться в объёме, принимая странные формы, а когда они поднялись в воздух и обрели очертания рук, Чонгук ахнул. — Ты же не хочешь сказать, что проклятый металл — это твои руки, Великая? Снова прокатилась дрожь по залу, когда уже сформировавшиеся конечности прикрепились к статуе, обретая вид камня. А потом Чонгук услышал, будто у себя в голове, вибрирующий глубокий голос: «Он стал проклятым, когда мои руки отняли, дитя.» Статуя богини будто вздохнула с облегчением, обретя вновь свою потерю. Свет в зале стал ярче, факелы загорелись в полную силу, все это место будто оживало — обломки ускользали на свои места, снова сливаясь с основой, песок расступался в стороны, оголяя каменный пол и причудливые узоры на нем, начавшие светиться от ног богини и дальше по широкому кругу до самых краёв зала. Чон проследил за волной этого явления, и когда оно докатились до стен, в зал ворвался изумрудник. — Что ты сделал, ничтожество! Зелёные глаза с ужасом взирали на камень без оправы на полу перед статуей. — Этот ритуал проводили семеро сильнейших наших магов! Ты уничтожил их труд своей глупой жаждой справедливости, смертный! — Для тебя глупой. Но не для моего народа и нашей богини. Чонгук косился на камень, тускло поблескивающий внизу, и понимал, что не успел самую малость — вложить его в руки статуи. И как теперь это провернуть? Тёмный не даст ему этого сделать. — Даже не думай… — будто прочитав его мысли, угрожающе прошипел маг. — Ты умрёшь быстрее, чем сделаешь шаг. Так они и стояли — Чонгук в центре, тёмный у входа, и сверлили друг друга взглядами, думая, как быть. — Тебе все равно не повторить ритуал в одиночку, маг. Дай мне закончить! — Чтобы ты уничтожил нашу силу? Я идиот, по-твоему? — Белый рассказал мне кое-что. Если ты послушаешь меня, я открою тебе правду о вашей силе. — Ты смеешь учить меня моей истории? — Взгляни на этот артефакт, — Чон указал на камень. — Он считался проклятым, белые чуяли в нем тьму, но оказалось, что металл на нем — это руки богини. — И что с того? — Что, если и твоя сила никуда не денется? Просто станет другого качества. — Сила — это просто сила, ты, никчёмный! — И ты волен использовать её во благо или во вред, на твой выбор, — согласился Чонгук. — Но почему твой выбор — именно вред? Маг открыл было рот, видимо, чтобы снова ответить что-нибудь высокомерное, но завис. В глазах отразилось сомнение. Чонгук усмехнулся: — Ты не знаешь почему. А все из-за того, что тебе внушили делать зло. Другого варианта просто не предложили. Ты можешь убить меня, но я закончу. — Не смей! Чонгук сделал вид, что бросился к камню, а сам тут же метнулся в другую сторону. Маг, не сумев предвидеть его маневр, запустил заклятие в место предполагаемого нахождения жертвы — в артефакт. Сверкнуло зелёным. Вокруг камня вздулся огромный шар изумрудной магии, расширился и лопнул, рассыпав искры во все стороны. Когда они попали на статую, руки богини потянулись вперёд, а изумрудника придавило к полу и будто потащило им навстречу. Он захрипел, лицо покрылось багровыми пятнами, тело поднялось над уровнем пола и, словно распятое, поплыло к Лику Розы. Глаза его были выпучены в немом страхе, он дёргался, пытался освободиться, но напрасно. Чонгук зачем-то подался вперед, будто собираясь ему помочь, но опомнился. А потом вспомнил слова Намджуна и решил не мешать. Когда маг оказался лицом к лицу со статуей, у него носом пошла кровь. А потом из его рта потянулись чёрные струи, точно такие же, как от металла на камне, и эти струи впитывались в камень лица богини, как будто она высасывала из мага силу или жизнь. Выглядело это страшно, изумрудник дергался и мычал, сверкали вспышками зелёного его глаза и вязь на коже. — Неужели ты хочешь убить его? — задал вопрос Чонгук в никуда, ошарашенно наблюдая за этим. «О нет, дитя моё. Не убить — забрать у него скверну.» В глазах статуи при этом вспыхнуло белым, и Чонгук ощутил мурашки на спине от того, что богиня уже дважды ответила ему, оказав этим огромную честь. По легендам, она делала это очень редко и только с сильнейшими магами, служившими ей в храме. Тело мага дернулось, отдавая последний глоток темноты, и мягко опустилось на пол. И Чон в третий раз услышал голос богини, только теперь он раздался мощным рокотом под сводами зала: — Иди и спаси свой народ, как я спасла тебя, дитя Изумрудных Вершин, забывшее свою суть. И будьте благодарны, что я не помню зла, что причинили мне и моим детям ваши предки. Изумрудник стонал и путался в полах своего плаща, пытаясь встать. Чонгук наблюдал за этим, как вдруг услышал мелкое дребезжание. Это вибрировал камень, позабытый на полу. Чон хлопнул себя по лбу за рассеянность, ведь чуть не проморгал момент, схватил артефакт и вложил в протянутые руки богини, к этому моменту сложившиеся лодочкой, будто в ожидании. Как только камень лёг на свое место, снова полыхнуло зелёным. Чонгука покачнуло волной силы, прокатившейся от статуи во все стороны, следом ослепила белая вспышка, и храм задрожал так сильно, словно собирался развалиться, но через минуту Чон понял, что происходит — здание поднимается вверх. Намджун говорил, что если все получится, он увидит статую стража у входа от самого Храма Лица. Значит, Обитель должна подняться из песков очень высоко, и её подземелья — вовсе не подземелья. Когда прекратилась тряска, Чон посмотрел на камень — он стал белым с вкраплением мелких пятнышек цвета песка — настоящий символ светлой магии и пустыни. И сердце беглеца воспряло — у него все получилось! Он пронёсся назад по проходам и лестницам, подгоняемый радостью и желанием увидеть другую, более дружелюбную пустыню, ведь теперь должны вернуться к изначальному виду все те развалины мест силы, все оазисы возле них и каменный путь, по которому его народ совершал паломничество каждый год к Обители, чтобы почтить богиню. У входа его ждал улыбавшийся Намджун. Он явно был доволен. — Ты выполнил свою смелую миссию, путник. Я очень благодарен тебе. — Я ничего не сделал! Богиня все сделала сама! Это было удивительно! — Ты дошёл сюда. Вернул нашу святыню домой. Это подвиг. И за это тебе благодарен я, Пустошь, богиня и весь твой народ. Позади раздался звук шагов, Чонгук обернулся и настороженно уставился на вышедшего из храма изумрудника. Тот выглядел растерянным. Взгляд изменился — в нем больше не было прежней надменности и злобы. — Можешь больше не бояться его, — успокоил Белый. — Как я и думал, Роза Пустоши забрала его проклятие, и теперь он тебе не враг. — А кто же он теперь? — Когда-то давно его народ также питался энергией людей. Но хорошей энергией. Они насылали чудесные видения в сны народов, и от той радости, что испытывали люди, их магия полнилась. Дети Изумрудных Вершин — они поэтому жили высоко в горах, чтобы далеко доставала их сила, распространяясь на целые государства. — Но почему они стали тёмными? — Потому что один великий чародей захотел питаться их силой. Но ему нужна была тёмная энергия, поэтому он заразил их сердца скверной, после чего был проведён ритуал над богиней, отнявший её руки. Что важно — в процессе ритуала чародей взял на себя основную работу и не вынес нагрузки, ведь богиня сильна. Он погиб, а изумрудники остались отравленными чёрной магией и уже не могли приносить людям хорошие сны, превратившись в чудовищ и поработителей не по своей воле. Но теперь, благодаря тебе, Роза Пустоши вытащила эту отраву из него, — Джун кивнул на мага. — А он, как заражённый, понесёт этот свет по своему племени, пока они все не очистятся. И снова станут прежними.

***

Белый проводил Чонгука напутствием и заверением, что на обратном пути его будут ждать оазисы на местах силы, по-отечески похлопал по плечу и поспешил в Обитель, по которой истосковался, ранее не имея возможности зайти в оскверненный храм. Чонгук поудобнее перекинул сумку через плечо, ступил на теперь уже вернувшуюся на свое законное место каменную дорогу и с чувством радости в сердце сделал несколько шагов. Потом обернулся, вспомнив про одного злодея, и прищурился, глядя на изумрудника, забытого всеми. Он сидел на нижней ступени храма и тяжело дышал, уставившись в землю. В руке был зажат флакон с каким-то эликсиром, который ему дал Намджун, уходя в недра Обители. — Может, все же выпьешь это, убогий? Маг медленно поднял глаза, и Чонгук выругался — они были словно у потерянного щенка, огромные и жалкие. И поди докажи, что ещё час назад этот «невинный» готов был его уничтожить! — Не могу дышать… — только и смог выдавить несчастный, держась за грудь. — Конечно, не можешь. Белый сказал тебе это выпить, потому что здесь тебе не горы твои, а пустыня, в которой тебя быть не должно. — Нет… Не это. Я могу быть здесь, если нужно, я знаю, просто у меня не осталось сил, мне больно… Чонгук стоял, хмурился, не желая давать свободу сочувствию к этому ещё недавно врагу, но, кажется, понимал, что произошло. Богиня, забрав у мага тьму, видимо, попутно отняла весь магический ресурс, который был весьма немал. И теперь это чудо подыхало на ступенях без подпитки, как цветок, отрезанный от корня. Ему нужно бы в место силы, но ведь не дойдет же сам… — Вставай, — выдавил он из себя подобие на попытку помочь. — Я не могу… — А ты попробуй! Изумрудник попытался подняться, уперевшись руками в камни, смешно корячился, кряхтел, но ничего путного не выходило — дрожащие ноги не держали. Чонгук хмыкнул, почему-то вспомнив своего деда с похмелья — картина была примерно та же. Злыдня внутри него подождала, пока у мага окончательно откажут конечности, и он рухнет на песок, хватая воздух, как рыба на суше, и только после этого Чонгук сжалился, подошёл, поднял тело за грудки, влил ему в рот содержимое флакона, поставил на ноги и забросил себе на плечо. — Скажи спасибо, что ты лёгкий. Делать мне больше нечего, тащить тебя, ублюдка, через пустыню! В ответ, будто издеваясь, тело вдруг стало тяжелее. Чонгук хотел возмутиться, но понял, что изумрудник просто потерял сознание. Вполне нормальная вещь для досуха выжатого мага. Оставалось смириться, подбросить тело, устраивая поудобнее, и шагать вперёд, радуясь, что под ногами теперь твёрдый камень, а не проклятый песок. Первый оазис показался раньше, чем Чонгук успел проклясть свою ношу, жару и жизнь в целом. Спешно дотопав до воды, он уронил тело прямо возле неё, жадно напился, поплескал себе в лицо и с минуту сидел, просто наслаждаясь тенью от деревьев и передышкой. Потом обернулся на лежащего без сознания мага, скривился и, преодолевая желание просто притопить гадину, подтащил его за ворот к воде и принялся черпать и поливать лицо. Ему показалось, или зелёная вязь на коже стала тусклой? — Эй, ты! Очнись! Я не собираюсь тащить тебя через всю пустыню! Хлопки по щекам не помогли, как и усердная тряска за плечи. Голова мага просто болталась, а дыхание было еле различимым. Чонгук даже приблизил ухо к носу бедняги, чтобы его разобрать. — Ты умирать вздумал, что-ли? Не смей, тебе ещё своих ублюдских сородичей исцелять! Слышишь меня? Воровато оглядевшись, будто кто-то мог его увидеть, Чонгук размахнулся и от души влепил магу пощёчину. Потом ещё одну. Но, несмотря на моральное удовольствие, результата это не возымело. — Нет, серьёзно, если ты сдохнешь, богиня зря тебя исцеляла. И что мне с тобой делать? Немного подумав, Чонгук сделал вывод, что придётся остаться здесь, пока изумрудник не придёт в себя. Бросать его нельзя. Поэтому, оставив тело наполовину в воде, в надежде, что место силы через неё хоть как-то подпитает его, Чон пошёл обходить оазис по кругу, собирая ветки и отламывая усохшие листья с пальм, чтобы сделать постель. Песок горяч днем, но ночью он остынет так, что промерзнешь до костей, поэтому нужна подстилка. Он снял свою одежду, прополоскал её в месте, где от основной воды отступал небольшой участок-лужица, кое-как ополоснулся сам, смывая с себя грязь и пот последних сумасшедших дней, и развесил вещи просохнуть, пока солнце было высоко. Пока приводил себя в порядок, поймал себя на мысли, что от мага не пахло потом, и вообще он выглядел чистым, как с иголочки. Видимо, у них есть какое-то заклинание очищения. Полезная штука, завидно даже стало немного. Чонгук хлопнул себя по лбу, рассматривая тело, лежащее в воде, когда сообразил, что его одежду тоже нужно просушить, иначе несладко придётся магу ночью. Плащ — это легко, ладно. Чёрная рубашка-парашют тоже снялась легко, разве что Чонгук немного завис, разглядывая открывшуюся взгляду вязь, пересекающую почти всю поверхность кожи изумрудника на груди и плечах. Это было… Красиво? Да, пожалуй. И ещё красивее было бы, не напоминай оно о том, что пришлось пережить его народу из-за этих красивых… Со штанами пришлось повозиться. Мокрые, они прилипли к бёдрам и никак не хотели сниматься, и как бы Чонгук ни старался поменьше касаться голой кожи, ему все же пришлось покрепче взяться за стройные ноги, чтобы стащить штанины. — Твою изумрудную маму, а что, нельзя носить штаны немного пошире, а? — бубнил он тому, кто не слышал его. Справившись в конце концов с непокорной тканью, Чонгук забросил штаны сушиться на ближайшее дерево, встал, уперев руки в бока, и попытался выбросить из головы мысли, что этот раздетый, лежащий теперь на ворохе листьев, красив. Очень красив. Снять с него белье Чон не решился. Так просохнет. И вообще — он ему нянька, что-ли? Вообще-то нянька, да, от жизни этого очищенного зависело будущее всех изумрудников, а следовательно и всех, кого они успели достать своей порченой магией. Магия! Точно! Чон даже хлопнул в ладоши, когда его осенило. Эти чудики питаются энергией снов, значит, ему нужно просто лечь спать, и маг получит силу! Озарение сменилось подозрительным прищуром в сторону бессознательного тела. Свежи ещё были воспоминания, как этот расписной издевался над Чоном во снах… — Ты же не сможешь это сейчас провернуть, так ведь? Только попробуй, оставлю тебя подыхать тут! Продолжая настороженно посматривать на лежащего, Чон устроился рядом на ложе из листьев, стараясь не касаться расписного (красивого, чтоб его!) тела, и попытался уснуть. Вечером холод разбудит его, и тогда он оденет их обоих в сухую одежду, а пока и так сойдёт. Разбудил его не холод, а чьи-то руки, которые зачем-то тянули его за локоть. Чонгук попытался отмахнуться, ворчал сквозь сон, но руки упрямо настаивали на своём. Пришлось проснуться. И обнаружить себя в штанах, а мага рядом, полностью одетого, пытающегося натянуть на Чонгука его рубашку. Чон поморгал, соображая, отмел первое желание убить нарушителя сна и даже проникся благодарностью. — Очухался, убогий? — Спасибо, что не бросил, — маг ответил просто, без тени надменности, после чего отпустил руку Чона, дав ему возможность одеться самому. — Если бы от тебя не зависело, что будет дальше с порчеными магами, может, и бросил бы. — Я не верю, что ты так жесток. — Ха! Это говорит мне тот, кто гонял меня по всей пустыне! Изумрудник виновато повесил голову, разом лишив Чона удовольствия над ним издеваться. — Прости. Сложно, знаешь ли, возлюбить вчерашнего врага. — Я понимаю. — Как тебя зовут-то? — Тэхён. — Я Чонгук. — Я знаю… Видел… — Ах, ну да, ты же копался у меня в голове! Чонгук ожидал чего-то вроде: «Прости, я был под влиянием скверны, не виноват», но в глазах напротив сверкнули изумруды. Всего на мгновение, перед тем, как их обладатель смущённо отвернулся. «Помнит, скотина! Он все помнит!» — у Чонгука по загривку пробежали мурашки от осознания того, о чем они оба сейчас подумали. Тогда, насылая свои эротические фантазии, маг не скупился, старался так, что завёлся бы и мертвый, и сейчас, стоило только вспомнить это, становилось как-то… Странное чувство, будто между ними что-то было, но на самом деле они почти незнакомы и никогда не были так близко, как сейчас. Чонгук не удержал внутреннюю язву: — Самому хоть нравилось, что творил? Даже со спины было видно, что маг напрягся. — Ладно, расслабься. Подпитался хоть немного? Если да, то ночью идти приятнее, чем по жаре. — Да… Спасибо, что догадался. — Ты такой невинный теперь, аж тошно! У тебя что, характера нет? Тэхён обиженно вскинулся, подхватился на ноги и нахмурился: — Я просто пытаюсь тебя не злить! — Ха! Боишься меня теперь? Ты же маг! Давай, заряди в меня заклятьем! — И заряжу, если продолжишь издеваться! — Учитывая, как издевался ты, я безобиден, как дитя! — Еще скажи, что тебе тоже нравилось! — слова вырвались, Тэхён тут же прикусил язык, а Чонгук удивлённо вскинул брови. — Ты на что это намекаешь, зелёный? — Ничего я не намекаю. Я прекрасно видел, как ты реагировал. — И что? — И ничего! — Ты невыносим! Пошли уже. Чонгук резко развернулся, подошёл к дереву, на котором висел его плащ, окончательно оделся и, не обращая (усиленно) больше внимания на Тэхёна, ломанулся вперёд по каменной дороге. Тэхён чуть отстал, набирая воды в свою флягу, но вскоре нагнал его. Судя по звуку шагов, близко не подходил, но и не терялся из виду. Так они и шли молча, погрузившись каждый в свои мысли. Чонгук думал о том, что на их пути он увидит снова целыми все места силы, что его народ, наконец, будет свободен от гнета, ещё старался думать, что он ничего такого не думает, но… Всё равно не выдержал в какой-то момент и обернулся проверить. Тэхён тут же резко остановился и вопросительно уставился: — Что? Чонгук ничего не ответил, смерил его взглядом и двинулся дальше. Но спиной буквально чувствовал пристальное внимание. Им обоим было отчего неровно дышать, ведь воспоминания внушаемых ночей были так ярки… Еще ему было сложно перестать ненавидеть одного из главных представителей угнетателей, но этот, другой Тэхён больше не смотрел надменно, не пытался убить или обозвать, и к тому же явно давал понять, что его тоже все это волнует. Чон, вопреки своей воле, снова и снова натыкался в мыслях на картины из памяти, отбрасывал их, но они упрямо лезли назад, порождая эмоции, которые хотелось задушить. И когда он в очередной раз почти справился с наваждением, ему в голову прилетела яркая картинка поцелуя. Это был посыл силы, и Чонгук взорвался: — Ты что, издеваешься? — воскликнул он, обернувшись. Тэхён встал как вкопанный, по всему было видно, что он сам в шоке. Чонгук подошёл ближе, схватил его за грудки и прошипел в лицо: — Стоило тебе подпитаться силой, как ты тут же принялся за старое, да? — Я случайно… — Да что ты! — Задумался. Потерял контроль. — Так ты не теряй! — Что бы ты понимал в магии! — Так ты же опытный маг! Или я настолько хорош, что не можешь удержаться? — А ты против? — на последней фразе у Тэхёна в глазах сверкнули изумруды, а взгляд смягчился. Чонгук опешил. Против ли он? Да с этим… Вражиной! Хотя он вроде больше и не враг… Пока он думал, Тэхён наблюдал. И наслаждался близостью парня. Прошёлся взглядом по волевым скулам, к губам, снова к глазам. — Ты серьёзно? — спросил Чон. Вместо ответа Тэхён легко коснулся его руки, все ещё сжимавшей одежду, и прикрыл глаза. Чонгук ощутил приятное тепло. Оно разлилось по его телу, обволакивая, притупляя ярость, расслабляя. Ещё чуть-чуть и… — Прекрати эти свои штучки, маг… — Тебе же нравится. — А по-человечески нельзя, без всего этого? — Так сильнее ощущения. Глаза горели зеленью в глубине, Чонгук тонул в них и понимал, что его мягко подчиняют, но не сопротивлялся. Это было действительно приятно. — Я умею делать хорошо, Чонгук, — произнёс томный низкий голос. — Да уж, я знаю… — О нет, ты не знаешь. Рука с изящными пальцами легла на крепкую грудь, смяла ткань рубашки, а губы вдруг оказались очень близко. Тэхён втянул носом воздух, чуть прикрыв глаза, и, будто удовлетворившись запахом, поцеловал. Чонгук тут же сгреб его в объятия, прижимая к себе властно и жадно, впился губами в ответ и поймал первую порцию магии — по спине пробежали мурашки, раскатились по пояснице, сладко свело в паху. Тэхён улыбнулся в поцелуй. — Жеребец. Таким я тебя и представлял. Чонгук запустил пятерню в волосы мага на затылке, сжал, чуть оттягивая назад, и оскалился ему в самые губы. — Бессовестный и бесстыжий чародеишка! Не вздумай лишать меня разума снова! — Зачем? — улыбнулся в ответ Тэхён. — Я хочу увидеть тебя таким, как есть. — А я хочу увидеть тебя на своём члене. — Ох, как смело! — Угу. Ты порядком разозлил меня в дороге, знаешь ли. Чонгук хотел было разложить Тэхёна прямо на его плаще, но тот вдруг присел, решительно дёрнул завязки на его штанах и потянул их вниз, выпуская наружу возбуждение. Посмотрел снизу вверх игривым взглядом, облизнулся, взял в руку стояк и смачно вобрал его в рот. — Охтыж… — Чонгук судорожно вздохнул. — Это отличные извинения, зелёный… Продолжай. Снова пустынная ночь молча наблюдала за двумя путниками, только теперь они были вместе, и Чонгук больше не метался в бреду в одиночестве. Он постанывал, ощущая, как ласкает его горячий рот, запрокидывал голову и вздрагивал от удовольствия, не только физического, но и ментального, ведь изумрудник продолжал посылать в него импульсы, откровенно наслаждаясь результатом. В какой-то момент Чонгук не выдержал, повалил Тэхёна на плащ, спешно раздевая, и проложил дорожки следов от зубов везде, где дотянулся до обнаженного тела. Тот шипел от каждого укуса, впивался ногтями в чужую спину и плечи, глухо стонал и выгибался, дразня и провоцируя, а Чонгук не заставил себя долго ждать. Оставив ещё один, самый смачный укус возле ключицы и сорвав болезненный рык, он окончательно раздел Тэхёна, щедро смочил слюной свой член и толкнулся внутрь красивой задницы, приветливо подставленной поудобнее. О, что это был за секс! Такого у Чонгука ещё не было — дерзкий и в то же время покорный под ним Тэхён был ошеломительно прекрасен, сотрясаемый толчками, он отдавался с наслаждением и уже не дергался от укусов — принимал их за удовольствие, подавался навстречу и очень развязно смотрел в глаза. Тело его вспыхивало то тут, то там, по контурам зелёной вязи, отчего казалось чем-то фантастическим, неземным. Прибавить сюда его щедрую магию, которой он от происходящего и питался — просто фантастика! Песок проминался под их телами, принимая их форму, и впервые Чонгук не ненавидел его в этом пути, блаженствуя на постели пустыни под её звездами. Звезды же он и рассыпал из глаз, кончая, потому что и здесь маг добавил остроты, и кончил вслед за ним, наслаждаясь зрелищем блаженства Чонгука. Чуть позже, выставив вокруг них небольшой купол, чтобы защитить от ночного холода, Тэхён долго лежал на боку, рассматривая уснувшего Чонгука, и думал, что глава клана точно убьёт своего первого помощника, даже если излечится от скверны. Потому что у главы — давно обещанная Тэхёну дочь, а у Тэхёна — вор, который перевернул вверх тормашками жизнь всех в этом мире своим упрямством. Столица встретит их, входящих вместе в городские ворота, удивленными лицами и быстрыми шепотками, а потом Тэхён коснётся первого из своих братьев, и придёт новая эпоха — время, когда дети Изумрудных Вершин вспомнят, в чем их истинная сила и предназначение в этом мире. Словно волна, разнесется очищение от скверны, и поднимут головы угнетенные, впервые за долгое время вздохнув свободно. И будет великий праздник, и во главе стола будет посажен скромный сын железных дел мастера, и будут почести ему и народная любовь. По правую руку его сядут два белых мага, внушая благоговейный страх. И одни изумрудные глаза будут следить за ним из толпы, ревностно ожидая, когда этот упрямец останется наедине с тем, кто ни за что его не отпустит. И будет время радости и время любви. Великая Роза Пустоши снова примет в своём храме своих детей. Эпоха изумрудной ненависти уйдёт в историю.