за закрытой дверью

— Больно? — спрашивает с ненаигранной заботой Лёша, и Дарен, поджав губы, отрицательно машет головой. Врёт нагло, и Донской это знает. Целует мягко в висок. — Я аккуратно. Дарен жмурится и кивает. Больно, на самом деле, со смазкой Лёша не постарался, да и сам Кубанов убеждал его, что всё будет хорошо. Но Лёша старается. Правда не хочет, чтоб их первый раз отложился у младшего в памяти неприятными ощущениями. — Всё хорошо, Лёшенька… Давай дальше… Облизывает губы пересохшие, на выдохе произносит и снова закрывает глаза. От Донского разит спиртом и крепкими сигаретами, и этот запах такой родной, что Дарен даже рад ему. Обхватывает шею руками и утыкается туда, пока старший пытается осторожно двигаться. Под сдавленное шипение на ухо это делать тяжело, и в какой-то момент приходится сдаться. — Подожди, давай… По-другому. Отстраняется и выдыхает, глядя на Дарена с жалостью. Тот смаргивает слёзы и машет головой отчаянно, хватая чужую руку, прижимает её к груди. — Нет-нет, Лёшенька, всё хорошо, правда! Ещё немного и я привыкну… — Не придуряйся. Вижу же, что больно. Дарен только губу прикусывает и смотрит, не найдя, что ответить. Больно ведь и правда, но не хочется, чтоб старший его слабым считал. — Лёш… — руку чужую к губам подносит, целуя костяшки пальцев. — Я правда хочу. Сейчас хочу. А завтра может и не быть. А если война? Конец света? Донской смеётся и треплет волосы русые, после чего наклоняясь и целуя, вырывая прямо в губы сдавленный стон. — Врёшь же мне, поганый, так и знаю, что врёшь, — целует в щёку, шею, под тяжёлые и тягучие вздохи, поглаживает рукой низ живота, медленно лаская член младшему под его рванные вздохи. — Давай дальше, — выдыхает Дарен в родные губы, из-под опущенных ресниц смотрит, и Донской соглашается. Вдруг в самом деле завтра не наступит.