за закрытой дверью

— Лёш, это что? Дарен крутит в руках старую пулю, и вопрос риторический, конечно, он знает что это, пытается узнать нужно ли это Ростову или можно отправить в утиль. Хранить хлам Дарен не любил и старался избавляться от вещей по крайней мере лет через 5 после приобретения, если это что-то не бесконечно ценное, но такого раз-два и всё. — Пуля. — Спасибо, — цокает Краснодар, закатив глаза, и скидывает в пакет с прочим мусором. Лёша смотрит на это с полминуты, но ничего не говорит. Потом, после уборки, достанет и уберёт на новое место, обещая себе сделать кулон и переплавить. Дарену, правда, знать этого не надо, ему лишний раз напоминать о том, что было — себе дороже. Лёша лишний раз не говорит, но если тема проскальзывает, по взгляду младшего ясно без слов, что старые раны ещё живы. Но игнорировать эти проклятые девяностые невозможно, в самом деле. У Лёши оттуда слишком много с собой захвачено, он весь тем временем пропитан, как не пытайся отмыться. То нож, который Дарен чуть было не поймал собой. То старые письма, от кого и для кого уже не так важно, но они не открываются и не перечитываются. То шрамы, которых Дарен касается пальцами и губами, и знает сам, откуда они, и Лёша знает, и в секунды гнетущей тишины они только молчат. Это не обсуждается. Прошлое оно прошлое, всегда им было, и жить им — забыть про настоящее. Лёша прошлое помнит, не отпускает, не забывает. Оно ему помогает быть рядом с Дареном, быть таким, каким Дарен хочет. И не вспоминать, что было меньше тридцати лет назад, как больно было и одиноко, не цепляться за это, потому что вернуть Дарена было сложнее, чем вернуться самому, и потерять его ещё раз снова Лёша не может. Потому лучше молчать.