кто старое помянет — тому глаз вон

У Лёши за душой ни гроша, проданная квартира и долг в несколько миллионов. Оттого стоять у дверей квартиры Дарена было даже как-то неправильно, но он всё равно постучал. И прислушался к тишине. Младший раньше всегда осторожничал после выходок отца и не то чтоб двери открывать, он лишний раз и звук не подавал, слыша стук в дверь. Вот и сейчас он молчит. Лёша стучится снова, и тогда слышит едва уловимую возню. Может быть, кто-то не обратил бы внимания, но он обращает — Дарен смотрит в глазок. Лёша отходит на шаг назад, пытается улыбнуться, хотя это вряд ли уместно будет. Ему не открывают. Тогда он пробует ещё раз. — Дарен… — Иди нахуй. Коротко и по делу. Хмыкнув, Донской убирает руки в карманы куртки. — Я бы рад, но… Мне некуда. Дарен, пожалуйста. Я изменился. Пара секунд и щёлкают замки. Дарен приоткрывает дверь, но не до конца, и за стеной, чтоб не было видно, наверняка держит что-то, чем может ударить в случае, если вдруг братец сделает лишний шаг не туда. А от вида младшего в груди всё сжимается, хотя вид его кажется Донскому даже смешным. — Причёску то зачем поменял? — Чтоб ты меня не узнал. Что надо? Я сказал проваливай. — Мне некуда. Дарен, пожалуйста, у меня ничего нет. — Меня у тебя тоже нет. Тебя тут быть не должно. Уходи. И двери не закрывает. Глазами бегает по чужому лицу, изголодавшийся по этому родному, далёкому… Хотя и хмурит брови, не давая понять своих чувств, но Лёша знает. Он его всего знает наизусть. — Дай мне шанс. Месяц. Хорошо? Я найду работу, верну долги, я… — Да нихера ты не вернёшь! Ты проебал квартиру, у тебя долгов столько, что внуки твои не выплатят! Ты на своей заправке или куда ты там пойдёшь их никогда не вернёшь. И даже если я бы тебя пустил — содержать я тебя не собираюсь. Так что лучше уходи сейчас. Громко хлопнув дверью, Дарен даже привлекает внимание соседей — старушка выглядывает из квартиры и хмурится, а Лёша вздыхает и, махнув рукой, уходит. Чёрт. Ну, попытаться стоило.

***

На второй раз Дарен открывает сразу. Готовый разразиться волной гневного мата и что-то разбить о голову старшего оторопело замирает, когда Лёша, пошатнувшись и соскользнув по стене, ловко падает на пол квартиры. — Да еб твою мать, — смотрит на это дело, устало и раздражённо. Лёша — копия отца, как бы он его ненавидел, но ведёт себя также. Дарен ломается с полминуты и затаскивает остального Донского в квартиру. А потом и до комнаты тащит, и на кровать перетаскивает, и вещи стягивает под громкий и непробудный храп. Знает по отцу, что если пьяный заснул — не очнется до следующего дня. — Зачем ты вернулся вообще, — бормочет, закидывая вещи в стирку. В голосе дрожащая обида и злость, зубы стискивает, чтоб эмоциям не давать выход. Зачем он так с Лёшей возится он и сам не знает, но вытолкать Донского за дверь не хватает сил. Не физических — моральных. Дарен не спит всю ночь. Не в первый раз из-за Лёши. Пытается переписываться с Самирой, но разговор не вяжется. Ничего не вяжется, когда Лёша снова в его жизни появляется. Он всё с ног на голову переворачивает, как ураган всё разносит. Всё то, что Дарен так старательно по крупинкам собирал последние четыре года. Всего четыре года, а как будто все сорок. Просыпается Лёша ближе к обеду, протяжным измученным стоном привлекая внимание. Дарен быстро убирает сигареты, в какой-то давней въевшейся привычке скрывать подобные занятия, и заглядывает в комнату. Лёша, свесив с кровати ноги и прикрывшись одеялом, за голову держится и хмурится, и внутри у Дарена снова всё сжимается — точная копия отца. — Пей обезбол. Вещи твои я вчера постирал, они высохли, так что одевайся и вали. И забудь этот адрес. Реакции никакой нет, отчего Дарен даже хмурится расстерянно. Игнорировать его решил? Подлый приём, и это даже злить начинает, но сделав шаг Кубанов тормозит резко. — Мне некуда идти. Голос Лёши хриплый, такой жалкий и отчаянный, и Дарен ненавидеть себя начинает в ту же минуту, когда осознаёт, что не сможет его выгнать. Полноценно не сможет, но будет пытаться, и если Лёша всё же уйдёт — не станет останавливать, а если нет… — Ты не можешь так поступать со мной, — голос слабо дрогнул, но он прячет всё за рыком злости и скопившейся за годы обиды. — Не можешь! Бросать меня, пропадать без вести, оставить меня без ничего, оставить меня! Я мать сам хоронил! Я месяцами ничего не ел! Из-за твоих бед с башкой, из-за твоей дурости! Ты всё проебал, а я только жить нормально начал! Только забыл, что ты вообще в моей жизни существовал когда-то! Как я ненавижу тебя! В Лёшу летят его почти высохшие вещи, а Дарен быстро вытирает выступившие слёзы, сжимает кулаки и смотрит пристально. Молится, чтоб старший ушёл, иначе он просто не выдержит. — Уходи. Прошу тебя. Донской молчит. Довольно долго на самом деле, просто молчит. Вещи в руках держит и не говорит ни слова, и Дарен молчит. Ждёт. А когда Лёша начинает одеваться, даже выдыхает. Почти получилось. Но Лёша не уходит. Лёша подходит к неуспевшему отреагировать Дарену и утягивает его в объятья. Они у него крепкие, и такие ненужные сейчас, а попытки Кубанова отбиться тот упорно игнорирует. — Уберись! Я прошу тебя уйти, уходи! Лёша! Дарен бьёт кулаками по спине и рукам, как достаёт, но его не отпускают. От Донского несёт перегаром, и это вкупе всё больше напоминает отца — тот тоже лез с никому ненужными нежностями, больше бесил, чем вызывал симпатию. — Прости меня, родной. Я не должен был бросать тебя. Лёша говорит тихо, и это заставляет Дарена замолчать, а потом со всей силы, что есть, ударить кулаками снова. — Не должен был, но бросил! Ты бросил меня! Бросил меня! А после, не в силах сдержать все внутренние барьеры, вцепиться в чужую свежевыстиранную рубашку и разрыдаться, громко и надрывно, пока чужие родные руки крепко к себе прижимают.

***

Шесть лет назад.

— Лёша? Свет в прихожей не загораеся, но Дарен просыпается от шума. Надеется, что это брат, а не внезапно вернувшийся отец. Хотя мама и говорила, что тот «погиб», Дарену всё равно казалось, что тот рано или поздно появится из неоткуда и снова превратит их жизнь в кошмар. В тапочках по холодному полу Дарен выходит к прихожей и включает там свет. — Господи… Лёша снова в крови и порванной одежде, а у Дарена уже руки трясутся от этого вида. Он так устал. — Всё нормально. Иди спать, — старший фыркнул только, махнув рукой, пока пытался снять обувь. Он правда пытается Дарена оградить от этого, но ничерта у него не выходит. — Я принесу аптечку. — Мама дома? — Нет, — только и говорит, скрываясь в комнате, включает там быстро свет и роется в аптечке. Она в последнее время всегда наготове. Лёша проходит в гостиную и падает на кресло, устало смотрит перед собой, а скоро Дарен садится рядом, на подлокотник. — Ты опять что ли? Мама будет ругаться, если узнает. — Зато денег выбил. Посмотри сколько, — пачку из кармана куртки и кидает её на стол. Дарен поджимает губы, смачивая вату в перекиси. К ране над дровью прикладывает аккуратно. Лёша только хмурится коротко, но быстро привыкает к ощущениям. Столько раз младший ему раны латал. — Можно же как-то по-другому… — Да как по-другому? Сейчас все так делают. Прогнёшься — тебя сожрут. Первым бить надо. Это он уже слышал миллион раз и только хмыкает, убирая красную вату и доставая новую. — Отец тоже… — Я не отец, — Лёша почти рычит, хватая чужую руку, а Дарен моргает расстерянно, почти испуганно. Это работает и хватка слабеет. — Прости. Но не сравнивай меня с ним. — Хорошо, извини, — Дарен говорит тихо и ещё тише добавляет, — Я переживаю за тебя. Лёша молчит, глядя куда-то перед собой. А потом стаскивает младшего себе на колени и обнимает, отчего тот только охнуть успевает и сесть удобнее. Смеётся тихо. — Ты чего это? — Я же специально для тебя стараюсь. Для тебя и мамы, — Лёша хмыкает, прижимается ближе, и Дарен расслабляется. У старшего запах смеси запекшейся крови, пота, грязи, спирта и дыма, но всё это в миг становится таким родным. Дарен запускает пальцы в чужие волосы, в спутавшихся кудрях они застревают почти сразу, но Лёша судорожно выдыхает куда-то в шею младшему. Слабая и запрещённая нежность, которую они никогда не позволяли друг другу, но сейчас она кажется такой нужной. Никто ничего больше не говорит. Дарен поглаживает Лёшу по волосам, сам же Лёша обнимает только крепче, иногда водит рукой по спине, то поверх старой, потрёпанной футболки, то забираясь под неё и шершавыми пальцами касаясь кожи. Дарен чувствует, как внутри всё сжимается в тугой комок, выдыхает, когда второй рукой Лёша проводит по голой ноге чуть ниже шорт. Говорить нельзя — всё сломается. Иллюзия тишины и спокойствия рухнет, а им обоим придётся делать вид, что этого никогда и не было. Может, они и будут. Позже. Но сейчас только тишина, касания и вздохи. На часах глубокая ночь, даже почти утро. Дарену завтра в школу, выпускной класс, экзамены, а сна ни в одном глазу. Он уже и вряд ли заснёт. Лёша поднимает голову выше и ведёт носом по чужой шее, а потом щеке, и Дарен сжимает чужие плечи, чуть поддаётся на движения, давая понять, что не против, совершенно. Может, это непродуманное желание удержать Лёшу рядом хоть как-то? Может быть, попытка найти хоть какую-то любовь, хоть где-то? Хоть кому-то быть нужным? Но всё заканчивается также резко, как и началось. Дверной замок щёлкает, и Дарен соскакивает с чужих колен, красный и испуганный, пока Лёша равнодушно смотрит в сторону входа. Видимо, мама вернулась с работы. Сейчас они опять будут ругаться. Снова Дарен не поспит.

***

— Прости меня. Слёзы прекратились, эмоциональный порыв, за который Дарен будет ненавидеть себя ещё долго, почти тоже. Теперь он просто судорожно вздыхал, всё ещё утыкаясь в Лёшу и прижимаясь к нему ближе. Родной запах никуда не ушёл, пусть даже вместе с перегаром, от него уже не так тошно. — Никогда не прощу, — голос тихий, но Донской слышит и кивает. — Но я не уйду. — Ненавижу тебя, Лёша. Просто ненавижу, — Дарен бормочет это в чужую шею, и Донской усмехается. — Разумеется. Ещё как. Он отстраняется. Так, чтобы было видно лицо младшего. Высохшие слёзы на щеках ещё заметные, и даже несмотря на хмурый взгляд Дарен не пугает, а даже наоборот. — Всё такой же. Прическа только эта… — Отвали от причёски, — отмахивается от чужой руки, вынырнув из объятий. Ёжится от внезапного холода. — Специально, чтоб с прошлым не связывало ничего. Как матери не стало, то с чистого листа всё начал. Если бы не ты, конечно. — Девушку нашёл? — Да, — буркнул только, мотнув головой. Её идея и была прическу сменить, она и красила всё. — Тебе какая разница? — Просто хочу знать, что у моего братишки всё хорошо. — Я тебе не брат.

***

Четыре года назад.

Дарену почти восемнадцать, и он готовится к поступлению. Кубанский агрономический, цель, которую он себе с седьмого класса ставил, уже почти в его руках. Лёша, как бы младший не возмущался, за обучение обещал заплатить, если с бюджетным местом не выйдет. Но хотелось бы, чтобы вышло, эти деньги Дарен брать не хочет. Мама на очередной ночной смене, а Лёша, в комнате на кровати угощает Дарена пивом. На фоне что-то говорит телевизор, а они отмечают окончание школы и подачу заявления. Хотя алкоголь Кубанову не особо по душе приходится, но чувство того, что он уже взрослый и самостоятельный возводит все чувства в абсолют. Ему хочется сорваться куда-то и пойти гулять, вот так посреди ночи, но Лёша его одного явно не отпустит. Не в такое время, не в таком районе. — Ну, малой, за светлое будущее? — они чокаются, и Дарен смеётся, отпивая. Будущее ему и в правду рисуется светлое, яркое, полное событий и эмоций, и от счастья Дарен чуть ли не светится сам. — Я уверен, что меня возьмут. Вот прямо уверен на все сто. — Конечно возьмут, — Лёша кивает, делая глоток. — Ты ж у меня смышлённый. Такого ещё надо поискать, — волосы русые треплет, а Дарен смеётся и отбивается. — Опять ты мне их путаешь. Отстань, — от руки отбивается, когда Лёша снова тянется, и это всё постепенно в драку перерастает, шуточную, какие обычно между братьями и бывают. Обычно одному из них не за двадцать, но сейчас это не так важно. Дарен смеётся, выдыхая, не смотря на то, что Лёша его к кровати прижимает, зажав руки над головой. — Пусти, — дёргается, но раз между чужих ног зажат, то в ловушке. А потом и вовсе смеётся громко, дёргается и с громкими «пусти!» пытается отбиться. Щекотку ненавидит, и Лёша знает это. Как только руки его освобождают, сразу бить начинает, кулаками чужие руки, подушкой, и выдохнувшись, падает обратно, а Лёша нависает сверху. На долю секунды, чтобы сердце ёкнуло, вернуло в ту далёкую ночь, когда чужие касания ощущались так горячо на коже. Живот снова в тугой комок скручивается, когда Лёша наклоняется и выдыхает куда-то на ухо, целует в шею. Дарен жмурится и вцепляется в плечи Лёши руками. Тот замирает на секунду, прислушиваясь, но его не отталкивают, и он продолжает. Поцелуи лёгкие, едва ощутимые, под судорожные вздохи младшего. От них Донскому крышу сносит, рукой под футболку забирается, чтоб лучше чувствовать мягкую кожу, а от очередного поцелуя Дарен стонет. Тихо, но так отрезвляюще, что Лёша выгибается резко, убирая руки. Дарен, весь красный и потерянный, лежит и непонимающе смотрит. Даже не дышит почти. Сам сделал что-то не то или это Лёша передумал? От того, что пауза так затянулась, поднимается сам, вровень с чужим лицом и в глаза смотрит пару секунд. Столько смелости в нём откуда? Бутылка пива недопитая дала? Но к губам чужим прижимается сам, настойчиво, отчаянно почти, за плечи только Лёшу держит, и даже почти паникует, когда ему не отвечают. А когда Лёша сдаётся и отвечает, выдыхает только, снова оказываясь на спине, и руку в кудри запускает, позволяя себя целовать жадно и ненасытно. Это, наверное, была одна из лучших ночей для Дарена, потому как так счастлив он не был давно. Лёша не пытался с ним переспать, а от того, как нежно и заботливо тот его обнимал, хотелось выть. Уткнуться в него и остаться так навсегда, лишь бы был рядом. Оттого и простить его, что он пропал на следующий день было невозможно.

***

Лёша смотрит на него с полминуты. Черты лица не изменились особо — всё тот же Дарен, его маленький родной Дарен, с его лазурно-голубыми глазами, едва заметными клыками передних зубов и родинками под глазами. Его родной Дарен, разве что русые волосы теперь чёрные, и дурацкая красная прядь спадает на лицо. Её Донской почти что ненавидит. И всё ещё родной Дарен смотрит на него с усталой злобой и всей той обидой, что он хранил эти годы. — Ты бросил меня. Я не прошёл на бюджет. Денег хватило только на год, потом пришлось уйти. И мама умерла. И я сам её хоронил. Родственники помогали, но сам знаешь, какие у нас родственники. И работал. Без выходных. С ног валился от усталости. Спал по дороге на работу и ел хлеб с маслом почти месяц. И искал тебя, — последние слова сквозь стиснутые зубы — упрёк. Лёша молчит. — Искал тебя, постоянно ходит в участок. Столько заявлений написал. Столько дней там провёл. Всех районых преступников в лицо знал уже. А потом мне сказали, что ты страну покинул и больше ничем помочь не могут. — Я был в Одессе. Лёша говорит так, словно это само собой разумеется. Дарен смеётся. — В Одессе, вот как. Здорово там было, да? Брата навестить не хотел никак? — Сам же сказал, что ты мне не брат. — Больше нет. Когда-то был. — Не ври себе. Никогда я им тебе не был. — Заткнись, — в словах скрипит напряжение. Лёша делает шаг вперёд, Дарен шаг назад. — Стой на месте. — Ты в стену упрёшься, если будешь так идти, — усмехается и делает снова шаг вперёд, Дарен шаг назад. А потом снова, и правда убирается в стену. — Я тебе глаза выцарапаю. Стой где стоишь. Лёша чуть кривит губы в слабой улыбке. — Ты всё-таки изменился. — А ты думал что, тебе твой младший братик двери откроет? Напоит, накормит, на колени сядет и в лоб поцелует? Я надеялся, что ты давно умер, как и отец, и я просто тебя не увижу. Голос снова дрогнул, Лёша чуть хмурится. И снова шагает вперёд, только на этот раз Дарен никуда не уходит, только голову отворачивает. Ещё шаг, и Лёша держит чужие руки, на всякий случай. Глаз лишиться не хочется. — Я о тебе всё время думал. Ну не мог я, понимаешь? У меня столько всего навалилось, что я даже тебе деньги прислать не мог. Ни письма, ни сообщения. Боялся, что наведу на тебя не тех людей. — Меньше бы связывался не с теми людьми! Я говорил тебе, что-… Лёша хватает его за подбородок, удерживает голову, а Дарен глаза распахивает удивлённо и почти испуганно, и не шевелится. — Не смей, — шёпотом говорит, руку свою кладёт на чужую, но эту попытку сопротивляться Лёша даже не рассматривает всерьёз. Он наклоняется, аккуратно касается губ, практически снова их пробует. Теперь Дарен медлит с ответом, но сдаётся, всё также за чужую руку держится и целует. Скучал. Он чертовски скучал. И хоронил Донского каждый день, и из жизни стирал, словно его не было, но не забывал, как бы не старался. Жаркие, но осторожные поцелуи, шершавые подушечки пальцев на спине, спутанные кудри. Всё это — отпечатком на сердце на всю жизнь. Он пытался избавиться. Не получалось. Как и сейчас не получается оттолкнуть и выгнать. — Если ты снова исчезнешь — я тебя убью. Клянусь, я тебя закопаю, — Дарен выдыхает, в глаза не смотрит и только морщится, когда его целуют в лоб. — Не пропаду. Теперь не пропаду. И в это отчаянно хочется верить.