мальчик в джинсовой куртке

Маленькие, назойливые, будто мухи, мысли не покидали ослабшее совсем от бесконечного самокопания сознание, лишь в очередной раз ударив наотмашь внутреннего маленького мальчика, сковав горло привычным льдом. Дазай не то, чтобы устал. Привык скорее к вечной мерзлоте и сверкающему почти устрашающе собственному взгляду. Люди боятся — всё равно, что восхищаются, так что и не стоит внимание уделять. Учёба в университете вряд-ли давала какую-либо мотивацию на дальнейшее проживание, и всё, за что он держался (и в прямом и в переносном смысле) — просьба умирающей матери. Только ради фантомного образа он открывал глаза и выполнял всю рутину с видом человека, у которого дела все идут только в гору и никак иначе — а зачем кому-то знать в подробностях, что его гора находится в подвешенном состоянии? Отвратительно. Отвратительный. Юноша смотрит в зеркало, распутывая клоки спутавшихся каштановых, но начинающих почти выцветать волос и ему хочется выть от бессилия. Неужели действительно бывает так, что глаза сливаются с радужкой, разрушая весь организм и самосознание заодно? Ощущения, будто его два эти пресловутых года каждый день окунают башкой в унитаз, не давая дышать нормально. На горле все еще ощущается нестерпимый холод, но Осаму, скрепя зубами, приводит себя в более-менее человеческий вид, и, захватив конспекты, выходит из квартиры. Первая пара, 11:08.

***

Привычное всё, серое и приевшееся до тошноты в желудке. Весна не оправдывает ожиданий третий год подряд, она мутна, непостоянна и просто отталкивающе-мёрзлая. Дазай не любит солнце, как и все люди его типа. Солнце оставляет на бледной коже ожоги, а на сердце — всё тот же нестерпимый холод. Но сидя на паре философии просто не может не душить в себе эти ледяные глыбы, потому что тогда весь его хвалёный образ горячего парня полетит в тартарары. Витая в облаках, парень и не заметил, как посреди пары дверь в аудиторию открылась с бешеным размахом и в нее влетел молодой человек, скомканно здороваясь и пробегая на единственное свободное место, толкая таки Осаму плечом. Тот вздрагивает, потому что его руку обожгло чёртовым пламенем, и в этот же момент мысленная петля затянулась сильнее: мимолётное, неуклюжее прикосновение оставило ожог на умирающем сердце. Посмертный, чёрт возьми, ожог. Дазай поворачивает голову и замирает, пытаясь сфокусировать свой взгляд и не щуриться при этом, потому что вид этого юноши Осаму отправил в жерло вулкана или на само Солнце. В чистых, рыжих волосах отражался весь свет с этой планеты, лёгкая, чуть с хитрецой улыбка и такой же взгляд идеально составляли тот самый образ вкупе с расстегнутой на две пуговицы рубашкой и закатанными рукавами. Лишь позже Дазай заметил, что у того на коленях лежит чёрная джинсовка, изрядно потрепанная, но от этого только ценнее выглядящая. Юноша-солнце протягивает руку, улыбаясь, и бедное сердце Дазая расходится по швам. Внутри. А снаружи он улыбается в ответ, пожимая руку. -Осаму Дазай. Очень приятно, опоздун, — он шутит, получая несильный толчок в плечо и насмешливый взгляд. -Накахара Чуя. Взаимно, язва, — они тихо смеются, пока не получают выговор от препода и утыкаются носами в конспекты, продолжая подкалывать друг друга. Весна… теперь она ассоциируется с двумя обжигающими до смерти вещами и одной незначительной пока, но греющей. Шагая в гардероб после пар, Чуя что-то эмоционально рассказывает, улыбаясь своей невозможной улыбкой и собирая все взгляды на их компанию: ещё бы, два самых красивых парня с универа (Накахара определённо заполучил этот титул, как только перешагнул порог центрального филологического) идут, улыбаясь. Рыжевласый по пути накидывает на себя джинсовку, на что Осаму засматривается и просит рассказать чуть больше — сердце чувствует, что вещь эта далеко не безымянная и имеет для студента огромное значение. Сам же Дазай залезает в своё классическое чёрное пальто, застёгивая его на все пуговицы. Всё же, он не готов выбираться в этот апогей хаоса и мерзлоты нараспашку. А вот его компаньону всё равно — он лишь засовывает руки в карманы чёрной джинсы и пролезает под механическим контролёром, задорно улыбаясь. -Ну ты и чертяка рыжая, честное слово, — Дазай вздыхает, прикладывая ключ-карту и проходит, напоследок пожелав оставшимся студентам хорошего дня. -Язвам слово не давали, — Чуя еле сдерживается, чтобы не показать язык, но они оба останавливаются на крыльце заведения и смотрят на затянутое тучами небо — все ненужные мысли отсеиваются, оставляя лишь лёгкое непонимание у одного и полное умиротворение у другого. Осаму делает пометку в голове, что ответа на вопрос так и не получил. Значит, еще рано. Значит, студент имеет право называть Чую похожим. Похожим на него. От этой мысли почти физически больно, потому что Накахара вообще не выглядит как человек, который будет что-то невысказанное в себе держать. На первое впечатление тот прямолинейный танк, который за собой оставит минное поле и улыбнётся в конце, отмахиваясь. Конечно, Дазай не эмпат, но Чую почему-то чувствуется. На улице льёт дождь и они вызывают такси, обмениваясь номерами и подмигивая друг другу, поочередно заливаясь бледным румянцем. Дазай чувствует аномальное потепление в области сердца и ему безумно страшно, а потому он намеренно сковывает себя. Уходили все, Чуя тоже уйдет. Исключений для шатена не существует, это аксиома. Глаза вновь закрыты, а тело снова перед зеркалом. «Дурачьё»

***

Но Чуя не собирался уходить. Он почему-то подбрасывал другу в рюкзак шоколад и онигири, читая нравоучения об анорексии и её последствиях. Дазай жевал через себя, но желудок его был полон каждый день. Семь дней в неделю рыжевласый юноша от него не отставал, да и не хотелось как-то… обоим, пожалуй. Сейчас, после двух недель тесного общения, они сидели в квартире Чуи, обсуждая всё на свете, пока на фоне шумел телевизор и носилась с мячиком собака. Дазай собак побаивался, хоть и виду не казал, а Чуя всё равно старался своего ручного «цербера» пристроить на балкон, когда приходил студент. -Осаму, я всё спросить хотел. Если позволишь, конечно, — Накахара кладёт голову на спинку дивана, чуть лохмача волны потрясающих волос. Его с самого первого дня мучили эти невозможные бинты. Что такого должно случиться с человеком, чтобы он добровольно стал похож на ходячую мумию? Дазай выпрямился, рукой лохмача свои волосы и отправляя собеседнику вопросительный взгляд. Он понимал, о чем хотел спросить Накахара, теперь составляя в голове полноценный, связный текст. Ну, и, конечно, желание его рассказать без трясущихся рук тоже где-то на задворках сознания летала. Чуя выдыхает, смотря своими восхитительными голубыми глазами прямо в дазаевское сердце. -К чему такой панцырь, Осаму? И Дазай чувствует, как его бросает в эпицентр аномалии. Всё началось два года назад. Дазай Осаму, ученик старшей школы, всегда старался соответствовать стандартам, накрученным его отцом. Ещё бы, тут по-другому и никак — в случае провала мальчика перед ним бцдто выстраивали стену полного игнорирования. Справляться с этим было легче, когда его мама была с ним. Просто обнимала, приходя в комнату Дазая, шептала что-то настолько родное, что юноша засыпал со слезами на глазах, но в самых надёжных руках. Мама помогала везде — и в школе, и с друзьями, и советы давала. Осаму никогда не забудет злополучный вечер одиннадцатого августа. Потому что в этот день его мамы не стало. Единственная поддержка старшеклассника в этом мире обратилась прахом, стала пеплом и улетела за пределы чужих сознаний. Только сын теперь — холодная и чёрствая глыба. Когда, в этот самый вечер, он зашёл в квартиру, на душе было неспокойно. Заметив ботинки отца, постоянно разъезжающего по командировкам, он ускорил шаг. В квартире холодно и мёртвенно тихо. Дойдя до кухни, юношеское тело затряслось от ужаса. За кухонным столом, опустив голову на стол, сидел его отец. Спина его вздымалась часто, а руки подрагивали. А сзади него… лежал падший ангел. Единственая женщина Дазай лежала на полу. Стекающая кровь, окровавленный угол тумбы и абсолютное безумие в глазах отца. Старшеклассник понял. Понял, что произошло, понял, кто это сделал. Выбегал он из квартиры под дикие визги главы семьи, который пытался схватиться за одежду сына, но тщетно. Дверь захлопнулась перед самым его носом. Студент перевёл дыхание, смотря в потолок, а потом застыл в недоумении. Его обнимали, так крепко и так знакомо… -Чуя, скажи, ты тоже ангел? — Накахара лишь обнимает крепче. Они долго сидели молча. Дазай чувствовал, что ледяная корка сползает. Его руки начинают теплеть, будто процесс саморегуляции, замедлившийся тогда, вспомнил, как нужно работать. Чуя вдруг шепчет Дазаю на самое ухо, что ради него готов быть ангелом. Лёд трескается, когда рыжевласый тоже начинает говорить. -Ты, я уверен, хотел спросить про эту отвратительную джинсовку, да? — и он чертовски прав, Осаму был просто в недоумении, что такой, как Чуя, носит такое тряпьё на себе. Осаму кивает, глядя в голубые омуты. -Мне было пятнадцать, когда я первый раз влюбился. Знаешь, наверное, это не должно было быть для меня пугающим, но мне было страшно, глядя на свою семью. Потому что они не были влюблены в друг друга — просто существовали в одной квартире, ели из одной посуды и почти не разговаривали. Но всё было прекрасно, мне дарили цветы, устраивали потрясающие свидания и у меня появилась надежда на то, что любовь действительно есть. Мы были вместе около трёх лет, но потом. просто остыли, наверное? Прощальным его, — на этом месте Накахара чуть засмущался, думая, как воспримет это Дазай, — подарком была эта джинсовка. И знаешь, что он сказал? Что когда-то она притянет мне счастье. Тогда, когда на ней появится первая дырка — я буду счастлив. Студент взял с дивана чёрную джинсу, смотря то на Дазая, то на одежду в руках, а потом, взявшись пальцами за крохотную дурочку, разорвал шов, улыбаясь счастливо. -Его слова сбылись, знаешь. Эта дырка появилась в тот день, когда мы пересеклись в первый раз. Дазай ошеломлённо моргает, потому что его жизнь делится на «до» и «после». Чуя подаётся вперёд, склоняет голову и руками гладит щёки, шепча в самые губы: «-Можно, Осаму?».

***

Ледяные глыбы были уничтожены посредством глобального потепления, а весна теперь ощущается, как кабинет самого лучшего врача. Потому что весна излечила, подарив своё личное солнце, от которого глаз не плачет, а только сияет ярче.

Для меня ты — апрель, ты — мгновенье весны, ты — жёлтой краской нарисованная в небе заря.