Время тоже рисует

      Пальцы ловко цепляют струны. Ладонь прихлопывает в такт по гулкому телу гитары. Музыкант покачивает головой, с любовью скользя рукой по потёртому грифу.              Ремуса завораживает эта интимность. В полутёмном баре уже прибавилось посетителей: кто-то из них занят беседой, кто-то так же внимательно, как и Ремус, наблюдает за сценой; но гитарист, кажется, находится в другой вселенной. Будто он играет внутри стеклянного шара (только без кружащихся снежных хлопьев), оставшись наедине с собой и музыкой.              Ремус отворачивается, встречаясь с погрустневшим взглядом Питера.              — Извини, если это слишком. Я знаю, как ты скучаешь по ней.              По стенке ледяного от коктейля стакана медленно ползёт капля конденсата, и Ремус ловит её большим пальцем. Пожимает плечами.              — Скуч-чаю.              Мама всё время пела. Она пела вечерами, пока Ремус не проваливался в сон в своей маленькой кровати. Пела по утрам, пока он жевал перед школой приготовленные ею сэндвичи. Пела, когда он прятал у неё в коленях горячие слёзы, впервые столкнувшись со злобой этого мира. Пела под неумелый гитарный аккомпанемент Ремуса, а спустя месяцы под его уверенную, воспитанную временем руку. Пела, угасая, лёжа со слабой улыбкой в их тесной родной квартирке.              Мама пела, покидая Ремуса. А он с тех пор не прикасался к старой гитаре. Он словно не мог сделать это, когда мамы больше не было рядом.              Ему говорили, что близкие люди никогда не уходят до конца, они всегда рядом, живут где-то среди переплетений аорты, клапанов и предсердий. Но Ремус не верил. В первое время он не чувствовал в своей груди ничего, кроме всепоглощающей тоски, которая в последующие годы сменилась пустотой и одиночеством.              Он встряхивает головой, отбрасывая ненужные мысли и отросшую чёлку, перекрывающую вид на нахмурившегося Питера.              — П-пит, х-хватит уже оп-пекать меня.              В противовес небрежности этих слов Ремус старается вложить в свой тон максимум благодарности и тепла, которые он в действительности ощущает по отношению к другу. И Питер улавливает это. Он ухмыляется.              — Если не я, то кто? — А затем он с треском нарушает установившуюся между ними комфортную атмосферу: — Так что там насчёт твоего интересного преподавателя с дурацким именем Сириус Блэк?              — Что н-насчёт н-него? — Долго притворяться идиотом не получится, Ремус это понимает. Но потянуть время очень хочется. — Я т-тебе уже всё рассказал! — он театрально всплёскивает руками в ответ на насмешливый взгляд Питера.              — Во-первых, ты назвал его интересным. Насколько я помню, в последний раз ты говорил так про какую-то книжку, когда мы учились в старших классах, — излагает Питер, демонстративно загибая один палец. — Во-вторых, знаешь… — Питер загибает второй палец и таинственно замолкает, принимаясь за активное уничтожение своего коктейля.              Ремус вздыхает. Он знает, чего от него ждут.              — Н-ну, и? Что в-во-вторых?              — Твоё лицо. — Питер довольно откидывается на спинку дивана.              — М-моё лицо.              — Да. — Питер морщится и щёлкает пальцами, словно пытаясь что-то вспомнить. — Ты знаешь, я не силён во всей этой писательской фигне со сравнениями, но… Когда ты произносишь «Сириус Блэк», у тебя появляется такое выражение лица, как будто перед тобой стоит твой любимый торт, а ты не ел три дня. При этом торт, возможно, отравлен, и ты знаешь об этом, но на нём такой красивый рисунок глазурью и шоколадная начинка внутри… А ещё у тебя диабет! — завершает он.              — Вау. П-просто вау. — Смех пузырится в гортани, а улыбка растягивает губы. Питер. — С-спасибо за такой ч-чудесный образ.              Питер удовлетворённо кивает, как бы подтверждая собственную гениальность, и вопросительно приподнимает бровь.              — Так ты расскажешь про этот торт, или нет?              Ремус скрещивает руки на груди, пристально рассматривая дурацкую салфетницу, которая маячит в центре стола. Металлические прутики переплетаются, образуя что-то, напоминающее две ладони, между которыми зажата пачка сложенных конвертиком салфеток.              — Я его н-не п-понимаю.              Питер хмыкает.              — Что, совсем?              — Он с-слишком… Разный. Т-то есть… — Ремус протягивает руку, подталкивая к себе салфетницу и проводя пальцем по металлическим ладоням. — Как будто у н-него с-слишком мн-ного граней. Я видел, как он с-смотрит на своего брата. П-питер, ты понимаешь, о чём я; этот груз ответственности и з-затаённой вины в глазах… Его н-ни с чем не перепутаешь. А потом… В следующую с-секунду он уже превращается в беспечного ребёнка, к-который ещё никогда не в-видел страдание. Я д-думаю, С-сириус очень любит мир… Он д-доверяет миру.              Ремус слишком сильно толкает пальцем салфетницу, и она заваливается на бок с глухим стуком. Столкнуться взглядом с Питером не хочется, поэтому он продолжает смотреть на свои беспокойные руки, терзающие фигурку.              — Но ты не доверяешь, — раздаётся утвердительный голос Питера.              — Н-нет.              — Но хочешь.              Ремус замирает. Пальцы неприятно сжимаются вокруг прохладных металлических жгутиков.              Хочешь.              В животе холодеет, а в груди тревожно скребёт. А это значит — правда.              — Х-хочу.              Питер долго молчит, и Ремус медленно поднимает глаза, цепляя по дороге чуть поцарапанную поверхность стола, аккуратно подстриженные ногти на руках Питера, пуговицы на его строгой офисной рубашке. Питер смотрит прямо, но тепло. Легко улыбается.              Ремус вдруг замечает, что уже некоторое время вокруг слышится только жужжание голосов и звон посуды, а музыка стихла. Гитарист неторопливо встаёт с высокого стула и кланяется резким кивком головы, а после снимает с шеи ремень гитары. Публика аплодирует, и Ремус с Питером присоединяются к общей благодарности.              Пара минут проходит в молчании. Но Ремус чувствует, как толпятся в очереди его многочисленные мысли, которым он не давал хода раньше, которых он сторонился и не хотел. Которые теперь пробудил Питер.              — С-сириус всё видит п-прекрасным. Иногда я д-думаю, что он н-носит какие-то оч-чки, которые ис-скажают реальность. Он в-ведёт себя так, будто он к-какой-то м-мудрец, который знает всё и п-понимает каждого человека, к-каждую вещь. И в то же в-время он ужасно легкомысленный, и н-несерьёзный, и с-слишком много с-смеётся, и… Что?              Питер закрывает лицо ладонью и трясётся от хохота. Ремус и не помнит, когда в последний раз так забавлял окружающих.              — Ремус… Это просто фантастически очаровательно, — отдышавшись, говорит Питер. — Слишком много смеётся? Это определённо заставляет меня думать, что я хочу познакомиться с твоим Сириусом.              Ремус закатывает глаза. Он не станет унижаться, цепляясь к этому «твоим».              — Ну, естественно.              Внезапно Питер, замечая кого-то за спиной Ремуса, вскакивает с места и с лучезарной улыбкой восклицает:              — Вот уж не ожидал сегодня тебя встретить!              — Хвостик, а ты, я смотрю, доверился моей рекомендации.              Ремус оборачивается на смутно знакомый голос и натыкается взглядом на весело подпрыгивающие кудри и круглые очки. Джеймс Поттер. В последнее время жизнь, по всей видимости, поставила себе цель удивлять Ремуса как можно чаще.              — Это мой друг, Ремус, — говорит Питер, указывая на него.              — А п-почему ты н-назвал Питера Х-хвостиком? — вдруг говорит Ремус вместо приветствия.              — Вы знакомы? — распахивает рот Питер.              Джеймс хохочет.              — Если вы разрешите нам к вам присоединиться, то я расскажу.              Из-за спины Джеймса выглядывает Регулус, сдержанно кивая. Они занимают свободные места на диванчиках, Джеймс — рядом с Питером, а Регулус — с Ремусом. «Половина стола — весёлая, а половина — угрюмая», — проскакивает в голове.              — Я — брат Сириуса, — заявляет Регулус, и Питер давится коктейлем, что вызывает у Джеймса ещё один приступ смеха.              — Я всегда говорил, что Лондон это большая деревня, — Джеймс пожимает плечами. — Ремус, а у тебя, оказывается, клёвый друг. — Он подмигивает и толкает Питера локтем.              Питер, откашлявшись, кивает.              — Это верно. А Ремус мне как раз сейчас с таким упоением рассказывал о рисовании, я и не представлял, что ему так нравятся уроки. Ещё он сказал, что Сириус интере…              Ремус пинает под столом чью-то ногу, умоляя вселенную, чтобы это оказалась нога Питера.              Питер охает. Спасибо, вселенная.              Регулус сощуривается. Чёрт. Джеймс понимающе улыбается и, видимо, решает спасти положение.              — Рассказываю историю нашего знакомства с Питером! — он хлопает ладонью по столу. — У меня было самое обыкновенное скучнейшее ночное дежурство. Я клевал носом в кабинете, как вдруг в дверь позвонили. Честно говоря, я сразу приготовился к худшему. — Джеймс глубоко вздыхает, поправляя замявшийся рукав рубашки. — Обычно ночью привозят какие-то срочные и тяжёлые случаи: животных, пострадавших в аварии или отравившихся серьёзными ядами, которые некоторые идиоты раскидывают в парках. — Он сжимает губы и качает головой. — Но не на этот раз.              — На этот раз был я, — довольно тянет Питер.              — Не порть историю! — вопит Джеймс.              Уголки губ Регулуса едва заметно приподнимаются, и только тогда Ремус расслабляется. Кажется, у этого Блэка такой намёк на улыбку — признак крайнего веселья.              — Так вот! Открываю я дверь, а там — несчастное, облезлое, жалкое существ…              — Э-э-эй!              — Ой, ты что, подумал, что это про тебя? — Джеймс невинно хлопает глазами в ответ на возмущение соседа справа. — Жалкое существо дрожало всем телом, громко пища. А вот держал это существо — пресловутый Питер.              — И к-кого же он п-принёс? — улыбается Ремус.              — Крысу! — хором отвечают ему.              — Ты не понимаешь, — Питер мученически закатывает глаза. — Я в тот вечер вышел с работы очень поздно, устал, как собака. Я мечтал добраться до постели и больше никогда из неё не вылезать. Ну, хотя бы до следующего года. И тут, смотрю — за мной что-то ползёт…              — Оказалось, что это когда-то утерянная одинокая совесть нашла своего хозяина, — жалостливо хныкает Джеймс, получая в ответ тяжёлый взгляд Питера.              — Оказалось, что это белая крыса! Домашняя. Голодная, по всей видимости. Я пытался от неё убежать, честно, — он разводит руками. — Но, мне кажется, она бы прыгнула на бампер, даже если бы я попытался оторваться от неё на машине. Пришлось искать ближайшую круглосуточную ветеринарку. А Джеймс, как увидел нас, сразу и сказал: «Преследовала крыса? Значит, за тобой был хвост».              — Но поскольку крыса маленькая, то не хвост, а Хвостик, — перебивает Джеймс, хихикая. — Я, кстати, могу рассказать вам один секрет Питера.              — Не стоит! — глаза Питера расширяются.              — А вот я считаю, что…              — Джеймс, нам с Ремусом жутко интересно, продолжай, — с акульей улыбкой подаёт голос Регулус.              Ремус молчаливо соглашается.              Джеймс с загадочным видом наклоняется вперёд.              — Питер… попросил меня… проверить… точно ли это животное!              — Да не так всё было! — вопит Питер, но его почти не слышно за взрывом хохота.              — Именно так и было! Ты сказал, что у неё слишком осмысленный взгляд, да и не может простая крыса столь упорно преследовать «единственного в округе доброго человека». Кажется, ты именно так выразился?              — А вдруг это человек, заточённый в тело крысы? — бурчит Питер, сложив руки на груди. — Если бы вы видели её глаза. Я почти уверен, что…              — Поцеловать не пробовал? — приподнимает бровь Регулус.              Ремус тянет напиток под аккомпанемент шуток и смеха и ловит себя на мысли, что ему даже не хочется домой.                     

***

      

      Бурая вода стекает по стенкам белой раковины, и Ремус наблюдает за этим с отстранённой меланхоличностью. Он ещё раз тщательно промывает стаканчик, а затем несколько кистей, которые использовал на сегодняшнем занятии. Его акварельный эскиз уже сушится на столе рядом с остальными работами.              Со временем Ремусу стало проще смириться со своим “неумением”, и он перестал уделять этому аспекту такое пристальное внимание. Куда больше его начало завораживать взаимодействие с цветом, удивительные яркие образы, которые появлялись под его рукой. Волшебным казалось то, как на абсолютно белом и чистом листе через несколько десятков минут появлялась картинка. Отпечаток его чувств. Пускай мутная и зернистая, но фотография его, Ремуса, внутреннего мира.              — Всё хорошо?              Плечи Ремуса вздрагивают от неожиданности, хотя Сириус говорит негромко. Ремус оборачивается и неловко улыбается: он действительно застрял у этой раковины, задумавшись.              — Да.              Глаза Сириуса спокойные и мягкие, и эта мягкость сюрреалистично контрастирует с его состоянием на занятиях, когда он носится по студии, как небольшой комнатный ураган средней тяжести. Он переминается с ноги на ногу, и такой неуверенный вид почти смешит Ремуса. Он бы правда рассмеялся, если бы не эта слабость в коленях, которая возникает каждый раз, когда он встречает взгляд Сириуса.              — Уже прошло несколько занятий, — начинает Сириус, зачем-то засунув руки в карманы. — Я хотел спросить, всё ли в порядке. Хм… То есть… Я вижу, что тебе нравится здесь. Ведь так?              — Т-так, — Ремус утвердительно кивает. Интересно, Сириус собирает такую обратную связь у каждого, кто посещает его уроки?              — Я подумал… Может, тебе будет интересно сходить на выставку, о которой мы говорили с Регулусом и Джеймсом, когда ты был у нас?              — Т-там будут и т-твои работы?              Несмотря на то, что Сириус явно был замечательным художником, судя по ценности его замечаний в классе, он никогда не упоминал о своих работах. Ремусу до жути хотелось увидеть его картины. По правде говоря, Сириус настолько разнообразно и вдохновенно вёл занятия, что было сложно даже предположить, какой стиль он выбрал для собственного творчества.              — И да, и нет, — усмехается Сириус. — Я сам буду выступать в роли экспоната.              Ремус чувствует, как его глаза расширяются, а брови ползут вверх. Хотя, в целом, Сириус Блэк действительно достоин места в каком-нибудь музее диковинных вещей.              Сириус издаёт смешок.              — Прозвучало странно, согласен. Дело в том, что меня безумно привлекает боди-арт. Я пробовал себя во многом: писал маслом, рисовал углём, занимался керамикой… Но знаешь, ни один холст или глиняный сосуд не вызывает у меня такого вдохновения, как человек. — Сириус пожимает плечами, как бы извиняясь. — Может быть, я плохой художник, но ничего не могу с собой поделать. И пока я не нашёл никого, кто… В общем, это будет первая крупная выставка, на которой я смогу выступить как перформер.              — Т-то есть, ты б-будешь рисовать на с-себе?              Картина Сириуса Блэка, которую Ремус так жаждал увидеть, — сам Сириус Блэк. Предположительно, частично обнажённый.              Изумительно.              — Ну, да.              — Это… д-действительно интересно.              Ремус улыбается, до конца не понимая, чему именно: Растерянному ли виду педагога, его страсти к необычному творчеству или тому факту, что Сириус пригласил его, Ремуса, посмотреть на свой перфоманс.              Ремус улыбается, до конца не понимая, в какой момент изменилась эта светлая студия с серым бетонным полом и килограммами цвета и бумаги на полках.              В какой момент ему стало здесь так легко?                     

***

             Вода довольно прохладная, и после уличной июньской жары этот бассейн кажется самым приятным местом на земле. Ремус несколько раз в неделю приходит сюда и плавает до изнеможения. Это очень помогает.              Сегодня — генеральная уборка. Он специально выделил для неё целый выходной день. За последнее время накопилось слишком много хлама, хаоса и вещей, впопыхах сваленных в кучу «до лучших времён». И поскольку Ремус, как любой здравомыслящий человек, понимал, что лучшие времена обычно никогда не наступают, сколько их ни жди, он взялся за дело решительно.              Уборка предстояла масштабная.              Ремус поднимает голову на поверхность, резко вдыхая. Кислород врывается в горящие лёгкие, молниеносно насыщая кровь и ноющие руки и ноги.              Пять гребков — вдох. Пять гребков — вдох.              Ремус мысленно шагает по длинному каменному коридору, стены которого увешаны средневековыми гобеленами и картинами. Эти картины — гордость замка Ремуса. Они — не просто застывшие на холсте фигуры или предметы, а заключённые в раму живые герои, с которыми можно поговорить, посмеяться или даже поссориться. Но сейчас не до них.              Ремус спешит к отдалённой двери в уютную гостиную с камином и обитыми красным бархатом диваном и креслами. Мысли о Сириусе Блэке настолько разрослись, что уже никак не помещались в небольшой ящик деревянного стола. Поэтому Сириус самовольно занял любимую гостиную Ремуса.              Он вообще слишком многое делал без спроса.              Он появлялся перед сном, когда Ремус уже закрывал глаза, погружаясь в дрёму. Сириус хохотал и подмигивал; хватал за руку, строго выговаривая: «идеального рисунка не существует, Ремус!».              Он игриво выглядывал из-за рамы зеркала по утрам, пока Ремус недовольно разглядывал своё отражение. Сириус показывал язык и любовался собой, распуская волосы и вновь завязывая их в небрежный пучок на затылке.              Иногда он подходил ближе, пристально и мягко глядя в глаза, протягивая руку, чтобы коснуться щеки Ремуса, и тогда…              Вдох! Чёртов вдох и пять гребков, Ремус. Десять штрафных кругов, Ремус. Чёрт тебя дери.              Дверь гостиной открывается. Сириус лежит, вальяжно развалившись на диване и глядя на потрескивающие поленья.              Ну, привет.              Отрицать, что Сириус Блэк банально красив, уже просто глупо. Ремус не слепой. Чёрные густые волосы, аккуратные черты лица. Серые прозрачные глаза с длинными ресницами. Гордый подбородок и вечно улыбающиеся губы.              Его многоликий голос. Уверенный и решительный, глубокий и вкрадчивый, запинающийся и смущённый.              Слишком много всего. Слишком сложно.              Воображаемый Сириус оборачивается и озорно подмигивает.              — Пришёл подумать? Ну-ну. Не буду мешать.              Он сладко потягивается, и футболка ползёт вверх по его животу. Его кожа светлая, почти бледная, пересекаемая тонкой полоской волос. Конечно, Ремус никогда не видел живот Сириуса, но почему-то он уверен, что он выглядит именно так. Мысли снова уплывают не в ту сторону, и приходится возвращать их в положенное русло, чтобы разобраться во всём этом хаосе.              Но, к великому раздражению Ремуса, в процессе уборки почему-то возникает ещё больший бардак. Как это обычно и бывает.              Вдох. Пять гребков.              Дело в том, что Ремус Люпин почти не верит в притяжение между людьми.              Много лет назад в один тоскливый осенний школьный понедельник, Питер плюхнулся за парту с совершенно странной ухмылкой. Он немного побарабанил по столу кончиками пальцев, а затем сообщил:              — Теперь я люблю Эмму.              Оказалось, что Эмма — это смешливая отличница из параллельного класса. Примерно неделю Питер скрупулёзно составлял план завоевания её сердца, бесконечно восхищался прелестными веснушками и блестящими на солнце косами медного оттенка.              Ремус ничего не понял. Он недоумевал, зачем завоёвывать чьё-то сердце. Неужели это какая-то крепость, которую нужно захватить? Взять измором или поджечь главные ворота, чтобы потом пробить их огромным тараном? Питер лишь отмахивался от вопросов, талдыча: «ты поймёшь».              Пониманию не поспособствовало и то, что Эмма в конечном итоге отвергла все попытки Питера подарить ей украденный с соседской клумбы цветок и немного подтаявшую шоколадку.              Питер горевал недолго.              Как-то он явился в школу с особенно загадочным нашкодившим видом. В ответ на вопросительный взгляд Ремуса, Питер глубоко вздохнул и приосанился.              — Знаешь… Теперь я не думаю, что Эмма вообще красивая. А ещё она глупая. И мелкая. Далеко ей до женщины, понимаешь?              Ремус опять не понял.              Тогда Питер расстегнул сумку и показал краешек блестящего журнала, затесавшегося среди учебников по химии и классической литературе. На следующей перемене Ремус со смесью интереса и плохо скрываемого отвращения разглядывал фотографии полногрудых женщин с раскрытыми в наигранном экстазе ртами и излишне мускулистых мужчин, одетых в пародию на полицейскую форму.              Всё это было… как-то странно. Одновременно притягательно и пусто. Как дешёвые искусственные цветы из пластика.              Неужели это любовь?              Ремус не смог объяснить Питеру, да даже самому себе, почему эти картинки вызвали у него такое разочарование. В тот же день он вернул журнал.              Вдох. Пять гребков.              В восьмом классе появился Чарли. От бесконечно и громко сплетничавших одноклассниц Ремус узнал (разумеется, не по своей воле), что семья Чарли только недавно переехала в Лондон. Спортивные секции увлекали его гораздо больше учебников и исписанных формулами досок. Он учился плохо, балансируя на шатком уровне максимальной неуспеваемости на грани вылета из школы. Чарли казался Ремусу замкнутым и грубым, но не тупым. И симпатичным. Они ни разу не разговаривали. Пару раз Ремус сталкивался с Чарли взглядом, но тут же отворачивался.              Было бы ложью сказать, что Ремус не хотел узнать его получше. Он гадал, как же звучит смех Чарли; какие наощупь его с виду сухие ладони; что именно играет в его хлипких наушниках, которые он надевает в ту же секунду, как минует порог класса и направляется в спортивный зал. Ремус хотел знать, как выглядит комната Чарли, висят там плакаты или фотографии. Ремус даже хотел когда-нибудь поцеловать его. И он думал, что тогда, может быть, поймёт, что имеют в виду люди, когда говорят «люблю».              Однажды Ремус задержался после уроков, и, уходя на пару часов позже положенного, наткнулся на Чарли у ворот школы. Он стоял, опустившись на колени в придорожную пыль, что-то еле слышно приговаривая. Ремус не сразу увидел, над чем он склонился, но потом…              На обочине лежал щенок, распахнувший маленькую пасть и тяжело дышащий. Он тихо скулил, а одна из его лап была неестественно согнута и поджата. Шерсть, казалось, была в крови. Ремус быстро отвёл глаза.              Скорее всего, какой-то велосипедист сбил собаку, даже не остановившись проверить.              Чарли поднял тяжелый взгляд, и Ремус от неожиданности сделал шаг назад, заметив в его глазах слёзы. Он снова посмотрел на грязного щенка, кажущегося крошечным по сравнению с ногами Чарли и его тут же небрежно брошенной в пыль школьной сумкой.              — Я это ненавижу, — скомканно выдавил он, будто оправдываясь за свои слёзы перед Ремусом, одноклассником-невидимкой с пугающими шрамами, с которым он в жизни и словом не обмолвился.              Он встал, с невероятной осторожностью лелея собаку в сильных руках, и направился в сторону автобусной остановки.              — Т-твоя сумка… — Ремус слабо окликнул Чарли, но тот лишь раздражённо дёрнул головой.              На другой день Ремус молча повесил на крючок парты Чарли его сумку, пока класс был ещё пуст.              Он, конечно, уже тогда догадывался о том, что люди не любят казаться слабыми. Чарли не смог простить Ремусу, что он оказался не в том месте и не в то время.              Чарли больше никогда не смотрел на него.              Вдох. Пять гребков.              А потом Ремус забыл о Чарли. Он забыл обо всём.              Потому что потом умерла мама.              Тогда Ремус полностью ощутил, как вселенная перекрыла ему кислород. Больше никто не любил его. Он тоже больше никого не любил. И всё потеряло значение.              Больше не нужно было дышать и ходить. Заправлять постель по утрам и ставить чайник.              В доме стало невыносимо тихо. Тишина душила вакуумом, расползаясь по грязным тёмным комнатам, запершим Ремуса.              Мамина гитара лежала брошенной на кресле, потихоньку спуская струны и собирая пыль. Тоже умирала. Когда Ремус снова смог двигаться, он убрал её труп в шкаф на самую верхнюю полку.              Всё стало неважным. Питер приходил каждый день, что-то болтал, приносил еду. Говорил об экзаменах. Если бы у Ремуса были силы, он бы расхохотался ему в лицо.              Экзамены. Да провались они в ад. Пускай весь мир провалится в ад.              Питер не понимал, что это такое, когда тебя больше никто не любит. И ты сам никого не любишь.              Да и не полюбишь никогда, потому что это невозможно, это за гранью. Пустота сожрёт тебя и даже не подавится маленьким клочком жизни, которая в тебе осталась. И всё закончится. Ремус был готов сделать последний шаг навстречу пустоте. И сделал, стоя перед мутным зеркалом в ванной, глядя себе в глаза и ощущая, как что-то обжигающе горячее стекает по ладоням к его ногам.              Потом была больница, посеревшее лицо Питера, врачи, переезд в другую часть города, подальше от старой квартиры, впитавшей в стены слишком многое.              Годы университета, поглотившие Ремуса; тонны печатного текста, затянувшие его в свои нелюдимые и безопасные объятия. Подальше ото всех.              Психотерапевт. Затем другой психотерапевт и его дурацкий совет с арт-занятиями.              Вдох. Пять гребков.              В какой-то момент Ремус просто договорился с жизнью.              Я не трогаю тебя, а ты не трогаешь меня.              М-да, то ли срок договора уже истёк, то ли Ремус попросту не заметил сноску в одном из пунктов, напечатанную по обыкновению настолько мелким шрифтом, что без лупы не разберёшь. Потому что Сириус Блэк, не прилагая к тому никаких усилий, тянул Ремуса обратно в жизнь.              И сопротивление бесполезно.              По правде говоря, Ремус ужасно устал сопротивляться.