Время тоже рисует

      Ремус поправляет на плече лямку полупустого рюкзака и размышляет о том, как он вообще позволил Сириусу Блэку уболтать себя на такую авантюру. Сонное раннее солнце пока не спасает от зябкого воздуха, и вокруг рта даже образуются маленькие облачка пара. Суббота. Почти семь часов утра. Ремус стоит на какой-то откровенно страшной парковке. И никого там больше нет, кроме него самого и нескольких нахохлившихся голубей.              Но через несколько минут раздаётся гудение мотора, и на парковку заезжает небольшой красный фордик, из окна которого Ремусу уже кто-то машет. Из остановившейся машины вываливаются громогласно хохочущий Сириус (разумеется), вторящий ему Джеймс и мрачный Регулус. И Бродяга. Такой же шумный и радостный, как и его хозяин. Грудь Ремуса сжимается, и дыхание приостанавливается, как будто кто-то заставил его втянуть носом ядовитый газ, парализующий лёгкие. Пёс прыгает вокруг ног Сириуса, а затем бежит в сторону Ремуса. Раздаётся тихий и короткий свист, и Бродяга замирает на месте.              — Вот так, дорогой. Сидеть. — приговаривает Сириус и треплет собаку по ушам. Потом поднимает взгляд на Ремуса. — Доброе утро! — кричит он, салютуя стаканчиком кофе, и, снова сунувшись в приоткрытую дверь машины, достаёт оттуда ещё один, чтобы вручить Ремусу.              — Д-доброе, — улыбается он. Тугой узел, в который тревога скрутила внутренности, начинает расслабляться. — Сп-пасибо.              Он протягивает Сириусу руку, но тот насмешливо выгибает бровь и крепко обнимает Ремуса. Это оказывается очень приятно, но слишком быстро кончается, потому что обняться также спешит улыбчивый Джеймс. Регулус поджимает губы и хлопает Ремуса по плечу.              — Мы ждём ещё кое-кого: поедем все вместе, чтобы кто-то случайно не пропустил поворот, — говорит Джеймс, проверяя телефон.              Регулус широко зевает, лениво прикрывая рот ладонью. Сириус бросает на него раздражённый взгляд.              — Если ты думаешь, что я не слышал, что вы там вчера…              — Сириус, ты слишком громко завидуешь, — преспокойно бросает Джеймс, не отвлекаясь от экрана. Регулус расплывается в победоносной ухмылке.              — Да, братец. Кажется, кому-то пора найти способ перестать быть такой занозой в за…              — Бла-бла-бла, мне не интересно, что вы там говорите! — тараторит Сириус, закрыв уши, и чуть не расплёскивает при этом свой кофе.              Ремус улыбается, как полный придурок. На стоянку заезжает серебристый минивен, и почти сразу же за ним — тёмно-синяя легковушка. Необычно жизнерадостные и бодрые для такого раннего часа люди хлопают дверьми машин и желают друг другу доброго утра. Эван, Пандора, Вэнити, Миссис Вуд, Миссис Хелдерс, Эндрю, Бен.              И Питер. Ремус, кажется, забывает закрыть рот от удивления.              — Лунатик, — Питер коротко обнимает Ремуса, вынимает из его ослабевших пальцев стаканчик и с видом опытного дегустатора отпивает кофе. — Неплохо. Но уже остыл!              — С-сам ты… остыл, — ляпает Ремус ни с того ни с сего.              Питер хихикает.              — Да, не предупредил тебя. Но я хотел сделать тебе сюрприз, понимаешь? — Ремус бросает взгляд на веселящийся дуэт Сириуса и Джеймса. Те явно были в курсе. — Впервые за пару-тройку месяцев взял два выходных. Будет весело. Не дуйся! — Ремус закатывает глаза. По правде говоря, он никогда не умел дуться на Питера. — И кстати! Я еду в вашей машине! — радостно подытоживает он.              — Раз все в сборе, не будем же задерживаться в этом царстве выхлопных газов и серых стеклянных коробок! — высокопарно восклицает Сириус. — Нас ждёт Пэнгборн.              Ремус забирается на заднее сиденье фордика и теснится, чтобы сели ещё Сириус и Питер; Джеймс занимает место водителя, а Регулус — переднее пассажирское, пытаясь заставить Бродягу каким-то образом расположиться на его костлявых коленях. Ремус чувствует тень вины, потому что догадывается, что именно из-за него собака едет с младшим Блэком. Питер недовольно бурчит, хлопнув дверью:              — И почему это Регулус сидит впереди?              — Потому что я люблю его больше тебя, Хвостик, — ухмыляется Джеймс, аккуратно выворачивая с парковки. За их машиной выстраиваются и остальные. — И вдобавок к этому, его мутит сзади.              — Отговорки, — хмыкает Питер.              Сириус зачем-то подталкивает Ремуса локтем, чтобы заговорщически подмигнуть, и он качает головой и отворачивается к окну, чтобы скрыть улыбку.              Полтора часа пути пролетают очень быстро. Ребята включают музыку, и машина наполняется чудесными звуками старого доброго рока. Джеймс и Питер фальшиво подпевают, тогда как Сириус просто пытается перекричать их, вытягивая правильную мелодию. «Не умеешь — не пой», — вопит он Джеймсу, но мольбы не получают никакого эффекта. Регулус с позеленевшими щеками высовывает голову в открытое окно, Бродяга следует его примеру, и ветер бушует в кудрявых волосах одного и в растрёпанных ушах другого.              Ремус же пытается не умереть от смеха. Мышцы его лица просто не приспособлены к такому количеству положительных эмоций. И всё вдруг кажется каким-то странным и неправдоподобным сном, который вот-вот оборвётся, стоит лишь яркому солнечному лучу заглянуть в окно и потревожить сомкнутые веки. Ремус незаметно раз за разом щиплет свою руку, хмурясь от маленьких укусов боли, ощутимой и реальной. Значит, всё по-настоящему.              Когда они съезжают с широкого шоссе на узкую однополосную дорогу, воздух будто становится свежее и на пути начинают встречаться заборы и редкие дома.              — Уже скоро, — мечтательно говорит Сириус. — Я так давно не навещал их.              — А я тебе всегда говорил, что мы плохие братья, — еле слышно тянет Регулус.              — Я даже мастерскую в честь сестры назвал! — возражает Сириус. — Я сто процентов хороший.              Регулус издаёт странный звук, который никак не ожидаешь от его аристократического образа: хрюканье, смешанное с кашлем. Джеймс заливается смехом.              — Сириус, прошу, не ломай Реджи своими сомнительными заявлениями.              Питер подаётся вперёд.              — А в чём собственно дело?              — У нашей семьи… сложная и запутанная история, — нехотя поясняет Сириус. — Меда сама тебе расскажет. Если ты ей, конечно, понравишься.              Питер поворачивается с таким выразительным лицом, что сомнений не остаётся: в его глазах теперь блестящими огнями мигает вывеска «вызов принят».              Джеймс в очередной раз сворачивает в улочку между переплетениями чьих-то жилищ и тормозит перед решетчатыми воротами. Из-за них выглядывает симпатичный двухэтажный дом из тёмно-красного кирпича, крыша которого покрыта такой же красной черепицей. Бродяга одним из первых с громким лаем выпрыгивает из машины, путаясь под ногами у Сириуса, пока он открывает ворота. Ремус ступает на утоптанную землю у въезда и вдыхает полной грудью.              Следующие полчаса закручивают всех вихрем суеты, которая, наверное, свойственна всем семейным встречам. Из распахнутой настежь входной двери выбегает девочка лет двенадцати с красочными персиково-розовыми волосами и, звонко вереща «Сириу-у-ус!», бросается к нему в объятия и чуть не сбивает с ног. Из-за угла дома появляется мужчина в немного замызганной клетчатой рубашке и с холщовой тряпкой в руках. Он ослепительно улыбается и извиняется за свой вид и руки, запачканные машинным маслом. Они не успевают обменяться приветствиями, как во двор въезжает машина Эвана, а ещё через пару минут и минивен Анны.              Очень много людей.              Избегая общей суматохи и болтовни, Ремус бредёт дальше по территории, поворачивает за дом. И ни капельки не жалеет об этом. Весь внутренний двор оказывается засажен деревьями. Яблонями с уже появившимися маленькими завязями, грушами, зреющей вишней. Какие-то из них на вид уже старые, с покрытыми светлым мхом стволами, но есть и совсем юные саженцы, которым явно не больше пары лет. Ветер нежно шумит в листве, и Ремус думает о том, как хорошо, наверное, проводить здесь вечера.              — Наш сад. Гордость Теда, — раздаётся за спиной мягкий голос. Он так прозрачно воплощается из пространства, что Ремус даже не вздрагивает, — он словно ждал его. Он оборачивается.              Рядом стоит женщина в длинном синем платье.              — Андромеда. А проще — Меда. Кузина Сириуса. — Когда она улыбается, в уголках её прищуренных глаз появляются еле заметные морщинки. У неё настолько утончённые и необыкновенно привлекательные черты лица, что Ремус сразу замечает семейное сходство. Сириус, Регулус, Андромеда. Блэки.              — Оч-чень р-рад, М-меда. Я Р-ремус.              О Боже, это сложно. Стоять здесь и заикаться под её будто пронизывающим насквозь взглядом… сложно, но не стыдно.              — Я догадалась, — её тёплая улыбка ширится. — Сириус говорил.              Ремус хмурится.              — Говор-рил… обо м-мне?              — Да, — просто кивает Меда. — Ремус, ты поможешь мне кое с чем?              В её лице и голосе сквозит что-то настолько неуловимо царственное, что отказать Андромеде просто физически невозможно, даже если бы Ремус этого хотел.              — К-конечно.              Он следует за ней в дом, проходя в большую стеклянную дверь, через которую из сада можно попасть сразу на просторную кухню. Андромеда коротко объясняет Ремусу, какую мебель следует вынести на улицу, а потом приводит помощников в виде Сириуса и Джеймса.              — Старый добрый завтрак в саду, — мечтательно кряхтит Сириус. Они втроём пытаются справиться с транспортировкой длинного стола, и Сириус пятится к выходу, постоянно оборачиваясь.              — Не вертись, просто иди прямо, — просит Джеймс.              — Знаешь, Сохатый, ты всегда заставляешь меня делать самую сложную часть работы, и я… Ай, чёрт! — Сириус, отвлекшись на перебранку, стукается затылком о дверь.              Джеймс нагло смеётся, а Ремус позволяет себе тихонько хихикнуть.              — А почему С-сохатый? — он решает разбавить накаляющуюся атмосферу, когда стол наконец удаётся протиснуть в дверной проём.              — Да, Джеймс, ну-ка, расскажи, — ехидно тянет Сириус, неуклюже дуя вверх на свой лоб, на который упала выбившаяся из хвоста чёлка.              — Если ты считаешь, что это позорная история, то мне тебя жаль, — Джеймсу каким-то образом удаётся пожать плечами, одновременно удерживая край столешницы.              — Так, мальчики. Справились? — Из кухни выглядывает сосредоточенная Меда. — Ещё стулья.              И они выносят ещё стулья. Ремусу кажется, что их точно не меньше тридцати штук. А потом скатерть, бесчисленные кувшины, чайники, тарелки с бутербродами, пирогами, фруктами, орехами... Сад наполняется людьми, все болтают, смеются. Ремус неловко сталкивается в дверях с добродушным хозяином дома, Тедом, и наконец-то официально знакомится с ним, ощущая на себе мощное рукопожатие. А затем его ловит и дочь Теда и Меды, девочка, которая получасом ранее так лихо поприветствовала Сириуса, гордо представляется Дорой и между прочим заявляет, что её ни в коем случае нельзя называть полным именем, которое она произносит морщась, как от сводящей скулы кислоты лимона: «Нимфадора».              В конце концов все садятся за накрытый стол. Бродяга смирно располагается у ног Сириуса. Эндрю и Пандора внимательно слушают, что им негромко рассказывает Тед, а Бен и Эван с растерянными улыбками смотрят, как Дора крутит головой, красуясь своими яркими волосами. Анна, Джин и Меда вдруг взрываются звонким смехом, в одну секунду превращаясь из серьёзных женщин в юных и легкомысленных девочек. Джеймс терпеливо уговаривает Регулуса попробовать «невероятный пирог с ревенем». Вэнити робко соглашается, когда Питер в третий раз настойчиво предлагает ей налить ещё сока. Стол, покрытый белоснежной скатертью и заставленный вкусной едой, прячется под сенью крон садовых деревьев, и вся эта идиллическая картина слишком напоминает Ремусу что-то сказочное. Он вдруг воображает уставших хоббитов, через препятствия добравшихся до города чудесных изящных эльфов, а статная осанка и мудрый взгляд Адромеды-Галадриэль только подпитывают странную ассоциацию. Ремус улыбается, разрезая кусок пирога на тарелке, и ловит любопытный взгляд Сириуса, разместившегося напротив.              — Джеймс, я краем уха слышал, что ты обещал рассказать историю о своём экзотическом прозвище, — Питер подаёт голос сквозь звон вилок и стаканов.              Тед посмеивается:              — Да, мы все помним тот удивительный день.              Ремус заинтересованно поворачивается к Джеймсу, довольному общим вниманием, направленным на его персону.              — Это произошло, когда я был ещё юным и зелёным студентом первого курса, — высокопарно начинает он. Сириус и Регулус сдавленно хихикают, за что получают укоризненный взгляд Поттера. Честно говоря, Ремус не думал, что когда-то увидит, как Блэк-младший хихикает. Джеймс откашливается. — Меня совершенно бесцеремонно попытались перебить, но я продолжу. Так вот, я был ещё совсем неопытным ветеринаром, даже на стажировке ни разу не был, и профессию познавал только в душных аудиториях университета. Шёл очень жаркий май, мы изнемогали в городе, и Сириус предложил прогулять пару дней и съездить в гости к Теду и Меде. Я что, дурак от такого отказываться? — Сириус открывает рот, но Джеймс опережает его, угрожая вилкой с наколотым на неё кусочком сыра: — Это был риторический вопрос! Разумеется, мы поехали.              — А можно дальше я? — с невинным видом просит Сириус.              — Ладно, — уступает Джеймс.              — Сидим мы с Джеймсом вечером в саду, курим тра…              — Кхм. — Адромеда строго кашляет, бросая выразительный взгляд на Сириуса, а затем на свою дочь, с заинтересованным видом слушающую любимого дядюшку. Он поджимает губы.              — Я хотел сказать, что мы пили чай.              Дора щурится.              — Это правда?              — Абсолютная, — он кивает с напускной строгостью, а потом неожиданно подмигивает. Тед качает головой. — Нам было очень весело от… чая, и вдруг мы увидели…              — Оленя! — выкрикивает Джеймс.              — Ты не даёшь мне рассказать!              — Потому что, во-первых, это моя история, а во-вторых, ты всё расскажешь не так. Ты больше чая тогда выпил, Сириус, — Джеймс вскидывает брови и с загадочным видом оглядывает слушателей. — Мы сначала не поверили своим глазам. Конечно, олени водятся в ближайших лесах, но встречаются редко, а уж тем более их никогда не видели среди домов.              — А как он смог попасть в сад? — тихо спрашивает Вэнити.              Джеймс поворачивается к ней с мягкой улыбкой.              — Скорее всего, кто-то из нас забыл закрыть калитку за домом. Через сад можно выйти к реке, а там уже совсем рядом и лес.              — Ну-ну, Джеймс, не порть гостям сюрприз, — говорит Андромеда.              — Всё-всё, молчу! Вернёмся к оленю. Сперва он прятался за дальними деревьями, и мы с Сириусом думали, что нам просто кажется. Но потом он очень осторожно стал приближаться. — Джеймс откладывает приборы. — Я уже четыре года работаю в клинике, но почему-то никак не могу привыкнуть к таким вещам. Вот даже сейчас вспоминаю, и... Было темно, мы не сразу увидели, что животное хромает. Олень остановился у той яблони, — Джеймс указывает на дерево, расположенное совсем недалеко у стола, — и просто упал.              — Честно говоря, было страшновато, — задумчиво говорит Сириус. — Не каждый день видишь дикое животное так близко, и я сразу позвал Меду и Теда. А когда мы вместе вернулись в сад, Джеймс уже натянул перчатки и откуда-то вытащил свою сумку с инструментами.              Поттер пожимает плечами.              — Иначе я не мог. Сумку эту постоянно таскал с собой, даже когда в магазин выходил за молоком, — он посмеивается. — Но ведь пригодилась же. Сначала я думал, что олень поранился или, может, случайно попал под машину. Но оказалось, что это было пулевое ранение.              Вэнити ахает.              — Охота здесь запрещена… Повезло, что пуля прошла ногу насквозь, и работа для меня была не такой сложной. А Сириус, кстати, чуть не расплакался, — добавляет он с ухмылкой.              — А вот это — неправда! — гордо заявляет Сириус.              — Правда, — невозмутимо подтверждает Меда.              — Предательница, — вздыхает он.               — Я так и не понял, почему «Сохатый», — разочарованно тянет Питер.              — А я ещё не закончил. Я сделал всё, что мог в таких условиях, обработал рану, но мы не могли понять, что стоит делать дальше. Возможно, вызвать всё же более квалифицированного ветеринара, чем был тогда я, студент с дрожащими руками. Олень, судя по всему, был ещё совсем молодой, но довольно упрямый и уже с большими извилистыми рогами. На все попытки приблизиться хоть кому-то, кроме меня, он так угрожающе тряс ими, что… — Джеймс качает головой.              — …что Сириус чуть не… — с энтузиазмом подхватывает Дора.              — Да что сегодня за день такой! — возмущённо восклицает бедный Сириус.              — Очень хороший, — довольно улыбается Регулус, аккуратно отрезая кусочек пирога.              — Итак, нам пришлось оставить оленя в саду, — Джеймс снова пытается продолжить рассказ. — А на следующее утро мы уже его здесь не нашли. Скорее всего, он, получив необходимую передышку, просто ушёл. Но, видимо, почувствовал себя должником, — он ухмыляется, — и положил под яблоней в качестве подарка свои шикарные рога. Они, кстати, сейчас висят в гостиной.              — А ты, значит, стал Сохатым, — понимающе кивает Питер.              — Так точно. А этот олень стал первым животным, которому я смог помочь.              — А тебе все звери такие благодарности оставляют? — приподняв брови, спрашивает Питер. — Ну, там, кошки — клочки шерсти, собаки… слюни?              — А крысы — хвостики, — отрезает Джеймс. — Так что, если будешь много шутить…              Сириус встаёт из-за стола и звенит вилкой по своему стакану с соком.              — Дорогие друзья! Хочу напомнить, что мы собрались здесь не только ради того, чтобы насладиться чудесным гостеприимством хозяев этого дома, но и для важного дела. Поэтому через пятнадцать минут я жду вас на этом месте готовыми к приключению.              Когда компания поспешно заканчивает завтрак, Ремус помогает Меде и Доре ликвидировать хаос, который остался на столе.              — Мы любим гостей, — она понимающе улыбается Ремусу. — Видишь ли, когда наконец-то вырываешься из-под крыши высокомерной и чопорной семьи, для которой полное молчание во время приёмов пищи — абсолютная норма, то начинаешь проще смотреть на жизнь.              — Т-ты тоже сб-бежала, как и Сириус?              — Точнее сказать, это он тоже сбежал, как и я, — посмеивается она. — Когда я предпочла выгодной для семейного благополучия свадьбе с обрюзгшим владельцем яхт-клуба жизнь в пригороде с крайне далёким от мира аристократии Тедом Тонксом, мои родственники меня, мягко говоря, не поняли. И я потеряла связь с мальчиками.              — Он говор-рил, что его п-приняли родители Джеймса. — Он старается говорить аккуратно, будто ступая по хрупкому мостику.              — Да, и я виню себя за это, Ремус, — говорит Андромеда, прямо глядя ему в глаза. — Я должна была найти способы, должна была помочь им. Я, а не Поттеры. — Она поводит плечами. — Но иногда обстоятельства бывают сильнее. И я рада, что хотя бы сейчас мы есть друг у друга, пускай и провели порознь больше десяти лет.              Она задумчиво смотрит на Джеймса, который, смеясь, увлекает Регулуса вглубь сада к большим деревянным качелям.              — И всё-таки, я каждый день благодарю Бога за то, что в их жизнях появился Джеймс.                     

***

      Сириус жестом фокусника распахивает калитку, скрывавшуюся за деревьями в дальней части сада, и шагает по широкой дорожке, устремляющейся вниз по склону холма. За ним, как за вожаком, следует группа учеников, вооружившихся шляпами, складными стульями и мольбертами. Спуск занимает не больше пяти минут, и всё это время Ремус восхищённо оглядывается по сторонам: всё вокруг зелено и ярко, и глаза, замыленные блёклыми приглушёнными цветами города, здесь просто разбегаются.              — Дамы и Господа, — торжественно объявляет Сириус, — Темза.              Сочная трава спускается почти к самой кромке тёмной воды, которая блестит и переливается на жарком солнце. На противоположном берегу огромные раскидистые ивы полощут свои густые волосы в прохладном потоке, а чуть дальше по течению на сверкающей поверхности виднеется лодка. Река в этом месте не слишком широкая, но от неё всё равно веет свежестью и спокойствием вечно движущейся мощной воды.              Каждый выбирает себе понравившееся место и начинает подготовку к этюду. Эндрю садится у самого берега, а Бен, что не удивляет Ремуса, располагается рядом с ним. Эван останавливается поодаль группы. Пандора, Вэнити и остальные дамы ставят свои стулья в тени насупившихся крон деревьев, и Ремус решает последовать их примеру. Он стелит на траву толстое покрывало, которым его снабдила Меда, и усаживается, скрестив ноги. Рядом тут же плюхается Питер.              — Ты ведь не против? — наивно спрашивает он.              — Н-ни в коем с-случае, — фыркает Ремус, размещая на коленках альбом в твёрдой обложке, который, конечно же, он принёс просто так.              Ну, какой из него живописец? Почему-то, Ремусу представляется, что на пленере пишут только самые настоящие художники, а никак не дилетанты. Впрочем Питер явно так не считает, деловито раскладывая перед собой крошечный этюдник, который он позаимствовал из личных запасов Сириуса.              — В этом я полный ноль, — невозмутимо говорит он, смешивая на палитре какой-то странный оттенок зелёного. — Ты ведь помнишь тот злополучный урок?              Ремус его очень хорошо помнил, потому что для Питера это было первое и последнее занятие живописи в старшей школе. Новая преподавательница, мисс Бобс, вела себя крайне высокомерно, и если Ремус был в состоянии игнорировать её сморщенное лицо, когда она взирала на его неуклюжие попытки изобразить вазу с пластиковыми апельсинами, то Питер, как и всегда, решил проблему радикально, выполнив вместо натюрморта не слишком удачный, но зато вполне узнаваемый рисунок женской груди. В течение всего оставшегося учебного года во время уроков рисования он скучал в кабинете директора, потому что мисс Бобс наотрез отказалась видеть его среди своих учеников.              — Как же м-можно т-такое забыть, — ухмыляется Ремус, открывая небольшую походную упаковку акварели.              — Какое «такое»? — по другую руку от него на покрывало опускается Сириус. — Я требую смешную историю.              Ремус закатывает глаза, но внутренне остаётся рад этому соседству.              — Н-ничего интересного. Питер исп-пугал уч-чилку рисунком обнажённой н-натуры.              — О… — понимающе кивает Сириус. — Я тоже такое практиковал в детстве. Маменька была крайне недовольна.              Питер смеётся.              — Но ты ведь всё равно стал художником.              — Стал. Но это произошло лишь потому, что в один чудесный день я решился сойти с поезда, везущего нас к семьям на рождественские каникулы, на станцию раньше и сесть в машину родителей Джеймса.              — Я давно уже понял, что ты бунтарь, Сириус, — хмыкает Питер. — Примерно в тот момент, когда Ремус впервые назвал мне твоё имя.              Он заметно оживляется.              — Да? И когда это было?              — Я д-думаю, Бену т-требуется т-твоя помощь, Сириус, — выпаливает Ремус. Вот только ещё не хватало этих невнятных обсуждений.              Сириус ухмыляется.              — Бен в надёжных руках, — говорит он, чуть ли не с умилением любуясь тем, как Эндрю терпеливо помогает другу карандашом выровнять линию перспективы реки.              Сириус достаёт из кармана совсем небольшой скетчбук и открывает его на середине. Затем поворачивается к Ремусу с нечитаемым взглядом.              — Ты разрешишь немножко поворовать твою акварель?              Ремус разочарованно смотрит на плед, на котором разложил все свои вещи: краски, маленький непроливаемый стаканчик, бутылку с водой, несколько кистей.              — К-конечно. Но, вроде бы, я з-забыл п-палитру.              Сириус подмигивает.              — Смотри, сейчас я буду учить тебя плохому.              Он наливает воду в стаканчик, смачивает одну из кистей и набирает лимонно-жёлтую краску. Ремусу становится немного стыдно за свой почти детский набор цветов, но Сириуса, кажется, ничего не смущает. Он наносит краску на тыльную сторону ладони, в местечко между большим и указательным пальцами. Затем добавляет туда синий и каплю изумрудного, и получается довольно сносный оттенок.              — Вообще-то художники не используют руки в качестве палитры, но… — Сириус пожимает плечами, ловко выводя силуэты ив на своём эскизе, — раз уж меня тут все считают бунтарём…              Питер оглядывается на них с ухмылкой.              Ремус решается повторить за Сириусом, и ощущения сбивают с толку. Прохладный волос кисти щекочет кожу, а пятно цвета смотрится на ладони какой-то диковинной татуировкой. Ремус пробует смешать разные оттенки зелёного, голубого, и место на руке почти заканчивается. Он слегка закатывает рукав, открывая ещё больше пространства для своих экспериментов. В конце концов, Питер прекрасно знает об его аккуратных шрамах, а Сириус… Отчасти Ремусу хочется, чтобы он узнал, и, возможно, это способ рассказать ему, не используя слова.              Наблюдать, как собственное тело меняется под кончиком кисти, оказывается слишком завораживающим. Кожа переливается цветами, и Ремусу хочется заполнить все пробелы, все незакрашенные участки. Он так увлекается, что чуть вздрагивает, когда тяжёлый альбом съезжает с его колен на траву.              Упс. Про него-то он совсем забыл. Ремус настороженно поворачивается к Сириусу и сталкивается с его лучезарной улыбкой.              — Понравилось? — интересуется он.              — В-вообще… да, — решает сдаться Ремус.              В скетчбуке Сириуса уже почти готов слегка небрежный, но оттого ещё более притягательный и яркий пейзаж, а ладонь усеяна разными синими и зелёными пятнами.              — Я так и знал, — он кивает с видом мудреца, для которого подтвердилось какое-то загадочное и непонятное пророчество, известное лишь ему одному.              Когда Сириус встаёт и направляется в сторону ребят из группы, чтобы посмотреть, как идут их дела, Питер с подозрением косится на Ремуса.              — Лунатик, я чего-то не знаю? — Ремус вопросительно выгибает бровь. — Ты при нём даже рукав закатал. Я немного в шоке, друг мой.              Он опускает взгляд на свою цветастую руку и слышит хихиканье Питера.              — З-заткнись.                     

***

      

      Гостиная в доме Тонксов настолько уютная, что это почти незаконно. По одной стене — большой камин с фотографиями на полке. Вот Меда в белом свадебном платье, а Тед застенчиво улыбается, обнимая её за талию. Вот Дора, лет восьми, показывает кислотно-зелёный язык и, как факел победителя, поднимает вверх такого же цвета леденец. А вот дальше Ремуса встречает неожиданный подарок: снимок Сириуса и Джеймса. Они выглядят младше, чем сейчас, на фото им обоим не больше двадцати лет, стоят в саду позади этого самого дома, а на руках у Сириуса — совсем крошечный чёрный щенок.              — Младенчество Бродяги, — хмыкает из-за спины Сириус.              После долгих (и для некоторых из группы вполне себе плодотворных) часов на берегу довольные ученики вернулись в дом. Меда занялась ужином и получила маленькую армию рук, желающих помочь ей в этом нелёгком деле. А Ремус решил воспользоваться моментом, ускользнуть от множества глаз и голосов и увидеть лицо дома.              Но от Сириуса Блэка просто так не ускользнуть, и Ремус должен был это предвидеть.              Ещё в гостиной есть кое-что настолько привлекательное, что ноги Ремуса сами собой поворачивают направо от камина и ведут его к длинной стене, которая сплошь увешана книжными полками. От обилия корешков пестрит в глазах: здесь слишком много всего. Классическая литература, детские книги, географические атласы, словари и учебники, энциклопедии… Ремус протягивает руку и бережно достаёт большое издание.              — И как ты только угадал? — доносится сзади.              Сириус расслабленно и хитро улыбается, сидя на огромном диване, и вдруг Ремус понимает, что где-то это уже видел. Но где? Ах, да…              Правильно, дорогой пациент. У себя в голове ты это видел.              — Ч-что угадал? — невозмутимо спрашивает он, точно не провернул сам с собой только что наистраннейший из диалогов.              — Я очень люблю этот альбом. Там репродукции, — поясняет Сириус.              И действительно, когда Ремус наконец-то обращает внимание на обложку, с неё на него взирает Венера, прикрывающая самые важные части тела длинными волосами. Он садится на диван рядом с Сириусом и раскрывает альбом. Совершенные мадонны, круглолицые и кудрявые лютнисты, мускулистые фигуры библейских и мифических героев — всё это знакомые образы, которые Ремус видел тысячу раз в музее или в учебнике искусствоведения, однако они всегда, как и при первой встрече, необъяснимо притягивают к себе взгляд.              Ремус думает, почему. Почему можно снова и снова смотреть на что-то, пить это глазами и не уставать, не ощущать опреснения и скуки? Он поднимает голову, чтобы поделиться с Сириусом этой вдруг пришедшей в голову мыслью, и застывает на месте, словно попав в злополучную ловушку горизонта событий.              Сириус смотрит прямо, с уже привычной играющей на губах лёгкой улыбкой, его глаза слегка щурятся, так, будто он только что смеялся и сделал паузу, чтобы набрать в лёгкие порцию воздуха. Волосы выбиваются из небрежного пучка, сделанного на скорую руку, одна прядь щекочет кожу виска, спускаясь по щеке, а другую он нетерпеливо тянется заправить за ухо. Его взгляд любопытен, мягок, светел. Он почти вопросительный, точно Сириус хотел что-то сказать, но вовремя заметил порыв Ремуса и остановился.              И всё, что Ремус знал до этого, чувствовал и испытывал, всё, что наполняет его сейчас, — это всё вмещается в черты лица напротив. Весь маленький и необъятный мир смотрит на Ремуса глазами Сириуса, прорезается, проглядывает из его скул и губ, сквозит в точёной линии челюсти.              — Ремус?              Да. Наверное, он молчал чересчур долго и многозначительно. Ремус сглатывает вязкую слюну и опускает взгляд на альбом.              — П-почему это так кр-расиво? Почему он-ни… такие к-красивые?              — Тогда художники лучше учились. Не то что теперь, — Сириус посмеивается, небрежно указывая на себя.              Ремус старается ответить, но улыбка быстро тает на его губах, не может удержаться на месте, как снег на горячей ладони.              — Ремус… — Сириус наклоняется чуть ближе в попытке поймать его взгляд. — Ты ведь понимаешь, что понятие красоты субъективно? — Он внимательно изучает его глаза, следит за реакцией. — Кто-то видит прекрасное и совершенное в одном, а кто-то совсем в другом. Все люди красивы в неповторимом и уникальном смысле.              — В-во, первых, звучишь б-банально. — Ремус скрещивает руки на груди, вызывая у Сириуса ухмылку. — А во-в-вторых… Тебе легко говорить.              — Что? Почему? — Его брови взмывают вверх, морща лоб.              — Ты… — Ремус неверяще смеётся. Это такая глупость. Такая невероятно глупая глупость. — Ты к-как будто с одной из этих к-картин сошёл, С-сириус, — он опускает взгляд на альбом, всё ещё раскрытый у него в руках. — Т-т-тебе легко р-рассуждать о том, к-как всё субъективно. Потому ч-что ты т-такой…              И Ремус не знает, как продолжать. Не потому, что боится сказать вслух что-то неуместное или… опасное? Этот поезд уже давно ушёл, и, страх, который так старательно оберегал Ремуса от всего, что могло пробраться в душу и заполонить собой пространство, в ужасе посыпал голову пеплом, одновременно умывая руки. Дело было не в нём. А в словах, которые, по своему обыкновению, просто не существовали. Что сейчас должен сказать Ремус, чтобы это не звучало избито, обыденно или до безумия фальшиво? Какие буквы нужно собрать, чтобы перевести этот сгусток восторженного смятения в груди в речевой эквивалент? Где обучают таких переводчиков? Может быть, какой-нибудь фрилансер откликнется на запрос отчаявшегося? Боже, какой бред.              Наверное, есть только одно слово, которое хотя бы приблизительно сможет помочь.              — Сириус, — выдыхает Ремус.              — Я такой… Сириус? — медленно повторяет он, как будто смакует слова, пробует их и взвешивает.              — Я не з-знаю, к-как ещё это с-сказать! — Ремус в бессилии всплёскивает руками, бессмысленно оглядывая комнату. — Н-наверное, т-ты такой од-дин. С-слишком прекрасный, и т-талантливый, и потрясающий, и…              Воздух сжимается в гортани, и он замолкает в странном волнении, переводя глаза на Сириуса. Он ожидает увидеть знакомую уверенную ухмылку, когда один краешек рта поднимается чуть выше другого, и на щеке появляется ямочка. Но Сириус не улыбается. Его глаза широко распахнуты, а губы едва приоткрыты. К обычно бледной, почти прозрачной коже, прилила кровь.              Он что, покраснел?              Это настолько сюрреалистично, так неожиданно и нелепо, что осознание догоняет Ремуса слишком медленно. Сириуса Блэка смутил комплимент.              — Я думал, т-ты в к-курсе, — брякает Ремус.              Это как будто заставляет Сириуса очнуться и возвращает на место его улыбку, куда бы она ни отлучалась.              — Не знаю, почему ты так решил, но я не выслушиваю от людей каждый день… такие вещи, — наконец говорит он со всё ещё розовыми щеками. Ремус от этого чувствует невероятное удовлетворение. — И… мне приятно, что ты так считаешь.              И теперь от этого взгляда Ремусу хочется вскочить и убежать. Прямо через заднюю дверь дома, через сад, через калитку к реке. Но он сидит на месте, прикованный таинственной силой.              — Но! — Сириус встаёт с дивана. — Несмотря на это, я останусь при своём. В каждом есть красота. И, прежде чем ты начнёшь возражать, я тебе кое-что покажу.              Он стремительно подходит к книжной полке, с которой Ремус брал альбом, вытаскивает из плотного ряда другой и торопливо его листает. Доходя до нужного разворота, он показывает его Ремусу.              Ну, разумеется.              — Если т-ты хотел м-меня удивить пришибленными п-портретами руки Пикассо, т-то я прекрасно всё это з-зна…              — Ремус-Ремус, просто посмотри сюда, — тараторит Сириус. — Я знаю, что ты знаешь.              Ремус нехотя возвращает внимание к репродукции. Он не помнит имя той очередной возлюбленной, образ которой Пабло воплотил на холсте. И если быть совсем прямым и придирчивым: ну, разве это женщина? Это набор цветастых геометрических фигур, среди которых вдруг выглядывает примитивно написанное лицо, узнаются волосы, серьги, грудь.              — Она красива? — настойчиво спрашивают Ремуса.              — Сириус, это н-не…              — Хорошо, я сформулирую иначе. Он считал её красивой?              — Н-не знаю.              — Она была идеалом?              — Для н-него или в-вообще?              — Для него.              — М-мы не м-можем знать этого н-наверняка, Сириус! Возможно, б-была. А м-может, и нет.              — Верно. А для других?              — Для др-ругих — н-не думаю. Н-никто н-не идеал.              — Да, никто не идеал. Ты прав, Ремус. Но тем не менее, посмотри ещё раз и скажи: она красива?              Он прикрывает веки. Откуда ему знать?              Но Сириус Блэк не принимает отказов, поэтому Ремус снова сосредотачивается на картине. Что ж, можно пойти от обратного. Безобразна ли она? Вряд ли; ну, если только вы ненавидите треугольники и круги… Цвета броские, тёплые, притягательные для глаз. Причудливые волосы женщины напоминают своеобразные зелёные лепестки, и вся она как будто похожа не на человека, а на экзотический цветок, который распускается раз в пятилетие и собирает тысячи зрителей.              — З-здесь п-прячется два вопроса: к-красива ли женщина и красива ли к-картина, — Ремус решает схитрить, внимательно глядя на Сириуса.              — Строго говоря, да, — кивает он. — Но ты же понимаешь, о чём мой вопрос.              — Т-ты хочешь, чтобы я п-попытался д-дать опр-ределение к-красоте, з-запутался, п-потому что это невозможно, и с-согласился с т-твоей точкой з-зрения?              — План был такой, да, — с улыбкой отвечает Сириус.              — Н-но я н-не хочу идти по этому п-плану. Я просто знаю… — Ремус качает головой. — Знаю, что к-красив ты, Андромеда, Регулус, Джеймс. Этот д-дом красив, этот сад, эта река и ивы…              — И ты.              Сириус всё ещё стоит рядом, держит в руках этот дурацкий альбом, глядя на Ремуса сверху вниз, как на глупого ребёнка, который никак не переборет свою маленькую гордость, чтобы согласиться со взрослым.              Ремус может только смотреть в ответ и чувствовать, как шрамы жгут его лицо.              — Я…              — Я не буду убеждать тебя, Ремус, — голос Сириуса мягкий, как тёплый воск. — Я просто хочу, чтобы однажды ты увидел себя так, как вижу тебя я.              Он аккуратно возвращает на книжную полку альбом и направляется к двери, внезапно останавливаясь в проёме.              — И ещё кое-что. Знаю, тебе это может показаться совсем неподходящим или диким, но… В тот момент, когда я впервые тебя увидел, я сразу понял, с кем хочу работать на перформансах. Я даже не задаю никакого вопроса. Пока не задаю. Просто… Пожалуйста, подумай об этом.              И Сириус уходит, оставляя Ремуса сидеть в громогласной тишине комнаты.                     

***

      

      Ужинать было решено на просторной застеклённой веранде.              Он садится между Пандорой и Эваном, на что одна вопросительно вскидывает бровь, а второй лишь улыбается краешком губ и, не интересуясь мнением Ремуса, наливает ему какой-то травяной чай, который Меда выращивала в саду и сушила сама.              Ремус старается не смотреть в сторону Сириуса. Он боится даже заглянуть в свои мысли, в свой воображаемый замок, потому что там… Там всё вверх дном. Скрупулёзно выверенная система, где все вещи в жизни Ремуса были строго разложены по полочкам, терпит умопомрачительный крах и держится на последних треснувших сваях. Подуешь на них — и всё рухнет. И Ремус боится, как бы его не придавило этой катастрофой из обломков старого мира.              Он делает глоток «настоя на сене» (как его прозвал Питер) и сталкивается взглядом с подозрительным прищуром Доры, расположившейся напротив. Она молчит, тщательно пережёвывая кусочек моркови, но на её лице написана серьёзная работа и педантичный подсчёт. Она разглядывает его, невозмутимо потягивающего свой чай, затем изучает слегка рассеянного и задумчивого Сириуса за другим концом стола. Потом снова возвращает внимание к Ремусу.              И под таким непрерывным прицелом он проводит весь ужин.              А после, в саду, Тед с помощью Джеймса и Бена складывает несколько толстых поленьев в жаркий оранжевый костёр, вокруг которого постепенно собирается разношёрстная компания. Ремус планирует избежать этого мероприятия, потому что, во-первых, он очень, очень давно не проводил столько времени в окружении такого большого количества людей и действительно устал. И во-вторых… Сириус, конечно же, уже там.              Ремус помогает Меде загрузить посудомоечную машину и тихо шагает к лестнице наверх, где располагаются гостевые спальни.              — Ты куда это?              Он оборачивается с таким неуместным чувством вины, как будто его поймали на мелкой краже. Дора стоит посреди кухни, по-деловому сложив руки на груди, и её розовые волосы подрагивают, когда она задирает подбородок.              — Отдыхать.              — Почему ты не посидишь со всеми?              — Уже п-поздно.              — Мама не гонит меня в постель, а это значит, что ещё точно не поздно. И Ремус, я уже достаточно взрослая, чтобы у тебя получилось отделаться от меня так легко. Я хотела кое-что спросить.              Девчонка не промах. Он с глубоким и тяжёлым вздохом делает пару шагов навстречу Доре. Её губы разъезжаются в улыбке.              — Ты влюблён в Сириуса?              И это явно не тот вопрос, который Ремус ожидал услышать. Сегодня и когда-либо.              — П-почему ты т-так думаешь? — он изо всех сил старается выглядеть как можно более безразличным и непроницаемым. Зато улыбка девочки ширится.              — Я подслушивала. — Ремус вскидывает брови. Дора пренебрежительно взмахивает рукой и закатывает глаза. — Я в курсе, что это неприлично. Зато я узнала кое-что любопытное. Ты сказал, что он красивый. А он ответил тебе тем же.              Он приоткрывает рот и набирает воздух, чтобы… Промолчать, как полный идиот. В глазах Доры горит такое любопытство, что она вот-вот привстанет на цыпочки в ожидании ответа, и это выражение лица слишком напоминает Ремусу кое-кого.              В конце концов он собирает растерянные мысли в подобие стройной линии.              — Т-то, что ты с-слышала, не з-значит, ч-что кто-то влюблён. Л-люди иногда говор-рят друг др-ругу такие вещи. Просто так. И, н-на будущее, — Ремус старается сделать лицо как можно строже, — о т-таком не принято с-спрашивать, Дора.              — Мало ли что принято, — она пожимает плечами.              Ох, слышали бы тебя твои аристократические родственники, Нимфадора.              Кажется, из этой ситуации просто нет выхода. И поэтому Ремус сдаётся.              — Давай п-пойдём к костру.              Дора ухмыляется и хватает его за локоть.              Ремус садится рядом с Питером на импровизированную скамейку в виде большого поваленного бревна. От огня распространяется приятное тепло, его мощные волны мягко окутывают и пропитывают всё тело. Тед сутулится, обнимая гитару и наигрывая что-то очень знакомое, отзывающееся эхом из глубокой памяти впечатлений.              Ремус смотрит на взмывающий к чёрному небу костёр, а вместо мыслей слышит только музыку. Совсем разные чувства теснятся и толкаются локтями, пытаясь завоевать себе место в его груди, но он словно наблюдает за этим сверху, как за беззаботными мелкими зверьками с высоты птичьего полёта. И до конца он уверен лишь в одной простой мудрости.              «Я подумаю об этом завтра».                     

***

      Пятьдесят три… Пятьдесят четыре… Пятьдесят пять… Пятьдесят семь… Так, стоп, только что было пятьдесят пять? Или пятьдесят шесть? Ремус зажмуривается и отворачивается от стены, на обоях которой считал количество завитков примитивного орнамента.              Отложить на завтра абсолютно все мысли не удалось. Кажется, весь дом глубоко и спокойно спит, за исключением Ремуса, который ворочается с боку на бок на жёстковатом диване в одной из гостевых спален. Стоит необыкновенная тишина. Слышится только медленное и размеренное дыхание Питера и Эвана, делящих с Ремусом комнату. В городе он привык к постоянному звуковому фону, будь то шорох шин по дороге за окном или отголоски чьего-то телевизора, но здесь как будто целый мир замер, уснул вместе с обитателями дома.              Он бесшумно встаёт, сгребая с кресла запасной плед, заботливо предложенный Медой, и спускается по лестнице. Дверь в сад оказывается незапертой.              Огромная бледная Луна смотрит на него, торжественно расположившись по центру между двумя пышными яблоневыми кронами. Ослеплённый её ярким лицом, среди света и тени, Ремус чувствует себя героем чёрно-белого кино. Белые и чёрные листья, белый и чёрный дом. Лёгкий ветер взъерошивает чёлку, и Ремус улыбается Луне. Интересно, его волосы сейчас ослепительно белые, или чёрные, как смоль?              Ночью всё кажется как будто острее, сильнее. Тайное перестаёт быть таким загадочным и приоткрывает свои заветные двери. Ремус в неясном порыве минует сад и толкает скрипнувшую калитку.              Река похожа на тяжёлую толщу жидкого холодного металла, который переливается в лучах Луны и послушно следует руслу. А у самой воды сидит чёрная стройная фигура, над которой поднимается белый дымок. Ремус опускается рядом, постелив на траву плед, и вглядывается в точёную линию профиля Регулуса. Его лицо чуть розоватое от раскалённого кончика сигареты, тлеющей в пальцах: единственное цветное пятно в этом фильме. Он приветственно кивает и тянется в карман за пачкой, откидывая крышку и жестом предлагая Ремусу. Он молчаливо отказывается. Регулус пожимает плечами, тушит окурок о влажный прибрежный песок и снова щёлкает зажигалкой.              Пару затяжек они наблюдают, как дым рассеивается в прозрачном чёрном воздухе.              — Джеймс не знает.              — Х-хорошо.              Вода поёт, будто ведёт какой-то рассказ, что-то шепчет на своём странном и недоступном людям языке. Но Ремус слушает её очень внимательно, стараясь не упустить ни единого слова.              Регулус снова гасит окурок.              — С-сириус сбежал из дом-ма. А т-ты?              — А меня украли.              Ремус с пару секунд смотрит на невозмутимого собеседника, а затем смеётся, запрокинув голову.              — Чистая правда, кстати, — хмыкает Регулус. — Сириус исчез так… внезапно. Мы учились в одной школе-пансионате, и студенты всегда ездили туда и обратно в город на поезде. Но мы с братом никогда не сидели в одном купе: у меня были свои друзья, а у него… — он слегка улыбается, — свои. И поэтому мы всегда встречались только на платформе, чтобы вместе выйти из здания вокзала и найти машину матери. Но в тот раз он не появился. Это было перед рождественскими каникулами, валил густой снег. Он падал мне на волосы, за воротник пальто, таял там и стекал по рубашке. А я ждал Сириуса.              Регулус замолкает, глядит на воду, сжав губы. Река тихо шелестит.              — Он просто растворился. Я не смог объяснить матери, что произошло… Это были долгие дни. Потом наступило Рождество, родители с безумными улыбками рассказывали гостям о том, как Сириус проводит время во Франции, стажируясь в какой-то юридической фирме. — Регулус зажимает в зубах фильтр очередной сигареты, тянется за зажигалкой и продолжает после вспыхнувшего огонька. — Им было плевать. Они думали, он вернётся. Никто не заявил в полицию, хотя прошло уже пять суток. А потом ещё пять, и очередная вечеринка, чтобы встретить новый год. Я не мог удержать грёбаный бокал шампанского — вот так тряслись мои пальцы. Пока все считали секунды до полуночи, я заперся в своей комнате. А потом кто-то разбил моё окно.              — К-камнем? — удивлённо спрашивает Ремус. Он и сам не знает, зачем.              — О, да, — посмеивается Регулус. — Булыжником. Я выглянул и увидел огромный байк, а на нём Сириуса. Помню, что в тот момент я мог думать только о том, насколько по-идиотски он выглядит в шлеме. Я просто стоял и смотрел вниз на дурацкую голову Сириуса, пока он орал на меня в попытке заставить пошевелиться.              Ремус прикрывает ухмылку ладонью.              — Я м-могу себе эт-то представить.              — Поверь, Ремус, как Сириус орёт, ты ещё не слышал, — Регулус выпускает губами струйку дыма. — Пока все были заняты празднованием, я просто выскользнул из дома незамеченным. Почти ничего не взял. Я действовал, как робот, машинально, я даже не думал, что делаю. Единственное, что билось тогда в моей голове: я должен пойти, потому что Сириус зовёт меня. И только когда мы уже куда-то мчались в свете фонарей, а я цеплялся за его ледяную кожаную куртку, то понял, что в глубине души знал, что так и случится. Я ждал, когда он придёт за мной.              — Он т-тебя не п-подвёл, — задумчиво роняет Ремус.              — Да. — Регулус щелчком стряхивает пепел и поднимает на Ремуса проницательный взгляд. — Сириус привёз меня в дом родителей Джеймса. Они, — он качает головой, — по-настоящему святые люди. Только они могли без лишних вопросов так тепло принять нас и отнестись как к родным. Но всё равно в первое время там… Я начал заикаться.              Ремус хмурится. Крайне неприятная тема.              — Я пытался привыкнуть к новой реальности и осознать, что дороги назад нет. Что теперь придётся жить той свободной жизнью, о которой я втайне мечтал, но которая, однако, находилась полностью в моих ненадёжных и трясущихся руках. А впереди — только неизвестность. Я не знал, как и где хочу зарабатывать деньги, а возвращаться в школу было нельзя, ведь там нас могли найти родители. Да и личных средств на оплату обучения у нас не было. Никаких. Прежняя жизнь, хоть и полная кошмара и безысходности, была разрушена в один миг, а вот новая не появилась сама собой. Я не понимал, что должен делать. И ещё это безграничное гостеприимство Поттеров... И этот Джеймс, — Регулус снова улыбается от воспоминания. — В общем, я вдруг с ужасом обнаружил, что не могу говорить так, как раньше. И Джеймс почему-то решил, что с лёгкостью меня «вылечит».              Ремус не знает, съёжиться ли ему и куда-то спрятаться от предмета этой по-ночному откровенной беседы или же просто начать истерически хохотать.              — И к-как же?              — А это самое интересное, — загадочно говорит Регулус. — Он заставлял меня петь.              — О, п-правда? — Ремус всё же прыскает.              — К сожалению. И поскольку… Ну, ты же знаешь Джеймса. Он своего в конце концов добился.              — П-представляю. — Ремус кивает. Но кое-что не даёт ему покоя. — Н-но у меня др-р-ругая с-ситуация.              — Безусловно, — сразу же соглашается Регулус.              Он собирает промокшие на песке остатки сигарет и кладёт их в широкий карман толстовки. Потом почти невесомо касается плеча Ремуса. Теперь, когда его лицо не освещает горящий огонёк сигареты, он тоже становится героем чёрно-белого фильма. Глаза, внешне схожие с глазами Сириуса, блестят совсем иной глубиной.              — Ремус, я рад, что ты теперь с нами. С ним.              Он с лёгкой полуулыбкой улыбкой снова поворачивается к реке. А потом делает глубокий вдох.              — When I find myself in times of trouble… — Регулус делает паузу и хитро оглядывается на Ремуса. — Mother Ma-а-а-ry comes to me… Speaking words of wisdom…              Его голос безукоризненно чист и звонок в этой совершенно безумной ночи. И Ремус не может дольше сопротивляться нелепому веселью и этой песне.              — Let it be, — звучат уже двое.              Они поют сквозь смех, всё громче и громче, каверкая слова и перекрикивая друг друга.              — Мы перебудим всю окру-у-у-гу, — тянет Ремус «новосочинённый» куплет.              — Да и-и-и наплевать на них!              — Джеймс бы нами горди-и-и-лся… Let it be-e-e!              — Let it be!