bluebird

На следующее утро Кацуки проснулся в тумане — таком болезненном, дезориентирующем тумане, который окутывает разум после эмоционального эпизода. Ему казалось, что все вокруг движется в замедленном темпе, приглушенно и далеко, как будто мир находится под водой. Мысли его были скучны и монотонны, как будто его эмоции были обезболены. Ощущение сохранялось в течение нескольких дней после этого. Он не разговаривал с Изуку с той ночи, хотя и не из-за отсутствия попыток со стороны другого. Каждую ночь, около одиннадцати часов, Изуку звонил, и каждую ночь, около одиннадцати часов, Кацуки смотрел на имя, которое загоралось на экране его телефона, и слушал повторяющийся рингтон до тех пор, пока он резко не останавливался в середине третьего цикла, и экран гас. Кацуки никогда не собирался отвечать, и все же он всегда, казалось, обнаруживал себя свободным, когда раздавался звонок. Он не хотел думать о том, почему это происходило. К книжному магазину, где работал Изуку, примыкала небольшая кофейня, и Кацуки, похоже, все чаще и чаще ловил себя на том, что делает там домашнюю работу. И да, он знал, что это было более чем жутко, но как бы он ни старался, он просто не мог заставить себя держаться подальше. Время от времени он поднимал глаза и видел, как зеленоволосый парень быстро двигался вокруг, толкая тележки, полные книг, или расставляя полки, или помогая покупателям с улыбкой на лице, что заставляло Кацуки задуматься, как именно он... достиг этой точки патологической жалости , прежде чем напомнить себе, что ему лучше не думать об этом. Поэтому он зажмурил глаза, сделал глубокий вдох и снова попытался погрузиться в школьные занятия. В один прекрасный день, когда Кацуки потягивал, откровенно говоря, дерьмовый кофе и пытался убедить себя, что ему пофиг на интегралы, он краем глаза узнал знакомое лицо, которое не принадлежало Изуку. Он моргнул, и вдруг их стало двое, и все произошло так быстро, что ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что происходит. —Бакуго? Это ты? — Голос Киришимы окликнул его, когда он приблизился. Кацуки взглянул вверх и узнал Каминари, идущего позади него, и на мгновение он застыл на месте, как будто само его существование было буфером, пока его разум пытался справиться с когнитивным диссонансом, который яростно поразил его при виде этих двоих в одиночестве. Книжный магазин, из всех мест. Он открыл рот, чтобы ответить, как раз в тот момент, когда Изуку прошел примерно в двадцати футах от него, и слова застряли в его горле. Оглянувшись на двух своих так называемых друзей, он заметил странные взгляды, которые они бросали на него, и в течение нескольких секунд он просто смотрел в ответ, стиснув зубы, внутренне размышляя, куда двигаться дальше. Через мгновение он просто встал и мотнул головой в сторону боковой двери, побуждая двоих следовать за ним. Кацуки глубоко вздохнул, выходя на улицу. — Какого хрена вы хотите? — Эм, ничего? — Ответил Каминари, сузив глаза. —Мы буквально собирались просто поздороваться, но теперь ты ведешь себя как пугало. — Да, чувак, в чем дело? — вмешался Киришима, в его глазах мелькнуло беспокойство. —Что-то случилось? —Нет.— Выпалил он инстинктивно. — Точнее, да… — Кацуки стиснул зубы. — Точнее, нет, я имею в виду — бля… — …Хорошо, значит, да. — вмешался Киришима. —Иди на хуй. —Он откинулся назад, засовывая руки в карманы. Прошло несколько секунд молчания, прежде чем Каминари решил его заполнить. — Итак… — Он прищурился. — Ты собираешься рассказать нам, что случилось или…? Кацуки усмехнулся, отвечая: — Ты собираешься снова прыгнуть во влагалище своей мамы или…? —И это нет! — подсказал Киришима, весело улыбаясь, что заставило Кацуки злобно взглянуть на него. — Ты снова разбил свой телефон? — спросил Каминари, склонив голову набок. —Какого хрена?— Его взгляд метнулся к блондину, застигнутого врасплох. —Нет- — Бариста стошнило в твой кофе? Какое-то мгновение Кацуки просто смотрел на него, щурясь, пытаясь понять, как можно задавать такие глупые вопросы таким серьезным тоном. Он покачал головой, пытаясь прояснить ситуацию, хотя это было больше для вида, чем для чего-либо еще. — Ладно, что, черт возьми , с тобой не так? — Это мы пытаемся выяснить, Бакуго. — возразил Киришима, ухмыляясь. — Мы просто хотим докопаться до сути, понимаешь? — Перестань задавать такие идиотские вопросы блять. — Ну, ты расскажешь нам, что случилось? — спросил Каминари. —Иди нахуй. — Знаешь, я буду гадать, пока ты не скажешь нам, Бакуго. — Каминари тупо уставился на него в ответ — этакая невозмутимая решимость. — Если мне придется стоять здесь посреди тротуара и играть «что сегодня заползло в задницу Бакуго», пока солнце не сядет, я так и сделаю. — Вот блять, — простонал он. — Ты можешь просто… — Страус ударил тебя по яйцам? —Что- —Кто-то украл твою личность и переехал в Белиз? — спросил он, и, черт возьми , это дерьмо продолжает наваливаться. — Тебя опрыскивали супер-мочой, наполненной кошачьей мочой? Кто-то заменил все твои галстуки на угрей? Твой член застрял в кухонном комбайне? На самом деле это намного проще сделать, чем ты думаешь. — Какого черта… —Кто-то заставлял тебя сосать банан под дулом пистолета? — Блять, это неправильно с… —Тебя похитили, и у твоего похитителя развился стокгольмский синдром? — Ладно, слушай , придурок… —Ты случайно написали эротический роман-бестселлер? — Какого черта… — Ты что, не дай бог, — он сделал шаг вперед, положив руку на плечо Кацуки и глядя на него благоговейным взглядом. — Ты оставил включенной плиту? Кацуки хлопнул его по руке. — Клянусь гребаным богом , ты блядский кусок дерьма , — он оскалил зубы. — Если ты сейчас же не заткнешься , я засуну твою голову так далеко в задницу, что ты вывернешься наизнанку. — Чувак, — прямо сказал Киришима. — Ты же знаешь, что он будет продолжать, пока ты не сорвешься. Да брось. Кацуки смотрел на них несколько секунд, надеясь удержать их, хотя, в конце концов, он понял, что Киришима был прав. Он раздраженно вздохнул, взвешивая все «за» и «против». Они не в первый раз слышат имя «Деку». Кацуки уже много раз упоминал его, от небольших мимолетных замечаний до пересказов целых разговоров. Если он решит рассказать им о конкретных обстоятельствах, Кацуки знал, что неспособность понять не будет проблемой. Однако он был весьма серьезно обеспокоен тем, что они поймут слишком хорошо. Но после некоторого размышления Кацуки в конце концов просто сдался, застонав от покорности. — Там чертов Деку . — наконец заявил он, глядя себе под ноги. —Все гребаные книжные магазины, в которых он мог работать, и это должен был быть этот. Они уставились на него, широко раскрыв рты, и Кацуки задумался, не жили ли они в прошлой жизни как пара рыб с мертвым мозгом. — Деку? —Каминари несколько раз многозначительно моргнул. — Типа, Деку Деку? — Тот самый Деку? — Ты знаешь какого-нибудь другого Деку?! — рявкнул Кацуки, потому что , черт возьми , он уже сожалел об этом. —Это безумие, чувак! — воскликнул Киришима. —Ага. Ни хрена. А теперь исчезните. — Он оскалил зубы, пытаясь показать, что это не подлежит обсуждению, и снова повернулся к двери. Каминари встал перед ним прежде, чем он успел дотянуться до ручки. — Подожди, подожди, подожди, так что… — Он сделал паузу, нахмурив брови. — Он знает, что ты там? Вы говорили с ним? —Какого хрена? Конечно нет . На мгновение и Киришима, и Каминари казались ошеломленными, с широко раскрытыми глазами и напряженными плечами, глядя на него в ответ. Кацуки перевел взгляд с них двоих, почувствовав внезапный всплеск беспокойства под их взглядом. —Что- Как своего рода спусковой крючок, первое слово из уст Кацуки побудило двух других немедленно прервать его. — Что ты имеешь в виду под «конечно, нет»?! Каминари возмутился. — Почему ты ничего не сказал?! —Киришима чуть не закричал. — Ты просто наблюдал за ним все это время? —Нет! — Кацуки солгал импульсивно, но понимающие взгляды на лицах его друзей сказали ему, что его усилия бесплодны. Он стиснул зубы. — Хорошо, может быть … — …Чувак, это чертовски жутко. —Каминари вздохнул, глядя на него с глубоким разочарованием. —Эй! — Кацуки рявкнул. — Мне не нужно слышать это от парня, который пытался подарить Джиро свой гребаный член в коробке на Рождество. — Что… это было забавно! — Блондин возмутился. —Это было сексуальное домогательство, тупоголовый пикачу. — Кьёка подумала, что это смешно! — Он скрестил руки. —Нет, она думала, что твой член смешной.—. Кацуки поправился. — Это большая разница. —Большая разница, небольшое расхождение, я прав? — с улыбкой добавил Киришима. Кацуки фыркнул. —Вау, хорошо!— Каминари практически закричал, вскинув руки в воздух. —Итак, кто-нибудь, может объяснить мне, как, черт возьми , этот разговор перешел от «время инсценировать вмешательство Бакуго, потому что он преследует его как проклятый сталкер» до «Давайте все посмеемся над членом Каминари»?! — Что… я, блять, не преследую его, какого черта! — возразил Кацуки. —Я просто делаю домашнее задание! — Хорошо, но почему здесь? — спросил Каминари, многозначительно засовывая руки в карманы. —Кофе хороший! — Чувак, ты ненавидишь кофе. — Киришима был невозмутим. —Какого хрена? Нет, я не ненавижу кофе.— Он нахмурился. — Я пью кофе каждое чертово утро, придурок. — Ага, — один глаз Киришимы дернулся. — Я бы не назвал это кофе, братан. —Да, чувак, это дерьмо просто отвратительно. —Блондин согласился. —Иногда я не сплю по ночам, гадая, есть ли у тебя вкусовые рецепторы. — Киришима посмотрел на небо, словно ища бога. —Я почти уверен, что то, что ты делаешь со своим кофе, является незаконным в одной из стран Балтии. — добавил Каминари. —Я считаю, что это считается преступлением на почве ненависти. —Я имею в виду, без обид, чувак, но… Что тебе сделал жареный бобовый сок ? —Блять, ты заткнешься? — почти кричал Кацуки. —Мне плевать на то, что вы думаете о моем кофе, и мне плевать на то, что вы думаете обо мне, когда я здесь, ясно?! Это, черт возьми, не имеет значения! В любом случае, я больше никогда с ним не заговорю! Кацуки резко закрыл рот, злобное выражение лица исчезло с его лица, когда на него обрушилась тяжесть собственных необдуманных слов. Он потянулся, чтобы ущипнуть себя за переносицу, потому что , черт возьми, теперь это будет совсем другое дело , не так ли? — Чувак… — осторожно начал Киришима. — Что… Что ты имеешь в виду, говоря , что больше не заговоришь с ним? — Разве ты не занимаешься всей этой фигней с телефонными звонками и приятелями уже шесть месяцев? — Вообще-то семь. — ответил Кацуки притворно-веселым тоном. Его челюсть напряглась. — Семь месяцев, а ты просто останавливаешься, — Киришима щелкнул пальцами, — вот так? Он одарил его озабоченным взглядом, нахмурив брови. — Ты серьезно согласен с этим? Кацуки не ответил. —Чувак. Кацуки отвел взгляд. — Чувак, — повторил Киришима. —Какая бы хрень не произошла между вами, вы должны это исправить. —Ах, да?— Кацуки усмехнулся, быстро повернувшись к нему. —Почему? Какого хрена ты знаешь? — Я имею в виду, — вмешался Каминари. — Все, что я знаю, это то, что этот «Деку» — единственный человек, о котором я когда-либо слышал, чтобы ты говорил таким образом, что ты кажешься геем в обоих смыслах этого слова. Киришима фыркнул. —Хорошо, — обменявшись не очень тонкими ударами кулака с блондином. Ухмылка исчезла с его лица, когда он снова посмотрел на Кацуки. — А если серьезно, типа… в чем дело? Он игнорирует тебя или что-то в этом роде? — Нет, — усмехнулся Кацуки. — Это больше похоже на то, что я его игнорирую. И Киришима, и Каминари замолчали на несколько секунд. Как только Кацуки начал думать, что с него достаточно их жуткого, зловещего молчания, красноволосый наконец заговорил. — Итак… То, что ты хочешь сказать… — Он слегка опустил подбородок, сузив глаза. — Ты должен найти способ заставить себя перестать игнорировать его…? — Вау, что это за мозговитость? — спросил Каминари тоном и улыбкой маленького ребенка в парке развлечений. Глаз Кацуки дернулся. Он был ровно в одном остроумном комментарии, чтобы вьебать Каминари. Смутно он задавался вопросом, как и почему он оказался с группой друзей, против которых он постоянно хотел совершить насилие. Он сжал кулак и сделал шаг назад к двери. —Подожди, подожди, подожди! — Поспешно сказал Киришима, шаркая перед ним так, что почему-то мгновенно напомнил краба. — Так, типа, он тебе звонил? Кацуки сердито посмотрел на него, но в конце концов выдавил простое «Ага». — И ты не ответил? —Нет. Киришима моргнул. — Подожди, так это «нет, я не ответил» или «нет, я…» — …Нет, я, блять, ему не ответил! — вмешался Кацуки. — Хорошо, ммм. — Он поколебался мгновение, прежде чем очень медленно спросил: —Почему? — Потому что я ни хрена не хочу , тупица, как ты думаешь? Киришима внезапно стал выглядеть очень, очень усталым. — Ну, может быть, тебе следует, типа… я не знаю… — он пожал плечами. —Все равно это сделать? Может быть? — Ну, может, тебе стоит, типа… я не знаю… — Катсуки пожал плечами в два раза драматичнее. —Взять немного смазки и медленно опустить свою задницу на чертову Токийскую башню? Может быть? — Понимаешь, вот почему с тобой трудно вести серьезную дискуссию, Бакуго, — указал на него Киришима, хотя выражение его лица было бесстрастным. —Ты просто повторяешь все вопросы и утверждения, которые вызывают у тебя дискомфорт, но с каким-то странным поворотом, который предназначен для насмешки над ними, но в конечном итоге просто срывают разговор и соблазняют людей сменить тему. Кацуки тупо уставился на красноволосого парня, его левый глаз дергался. Что-то в том, как он сказал эти слова, казалось, подразумевало, что он глубоко думал об этом раньше, и, честно говоря, Кацуки понятия не имел, как к этому относиться. Он по умолчанию тихо бродил в собственной ярости. Молчание длилось до тех пор, пока, наконец, Каминари снова не нарушил его. — Думаешь, кто-нибудь когда-нибудь пытался это сделать? —Они оба посмотрели на Денки. Он задумчиво смотрел на горизонт. — Знаешь, с башней. —Видеть? — сказал Киришима. — Это как пытаться прокатиться на карусели до Луны. Кацуки потер виски, тяжело вздохнув. Он поджал губы, пытаясь справиться со своим гневом. В конце концов, они все еще были рядом с книжным магазином, и, разумеется, Кацуки не особенно радовалась идее непреднамеренно открыться Изуку, бездумно накричав на своих придурков-друзей. — Ладно, знаете что? — Он наконец начал. — Вы хотите, чтобы я был прямолинеен? Я буду чертовски прямолинеен. — Кацуки стиснул зубы. — Я, блядь, ни разу не отвечал гребаному Деку , потому что в прошлый раз я проболтался о какой-то ебаной постыдной херне так, что мне пришлось повесить трубку. — Он вскинул руки вверх, как бы говоря: «К черту все». Он продолжил, крича шепотом — Я не могу отвечать на его чертовы звонки, потому что я просто, черт возьми, знаю , что мы снова будем говорить об этом, если я это сделаю, и, честно говоря, я бы предпочел отрезать себе член и засунуть его себе в жопу , чем быть под ебаным аналитическим объективом  Деку, ведя этот разговор. Киришима молча несколько раз медленно моргнул. Где-то вдалеке Кацуки услышал, как сработала чья-то автомобильная сигнализация. — Итак… — рыжеволосый посмотрел в сторону. — То есть, по сути, ты хочешь сказать, что лучше никогда больше с ним не разговаривать , чем потратить несколько минут на разговоры о своих чувствах? Кацуки открыл рот, чтобы отомстить, резко вдохнув, но слова так и не пришли ему в голову. — Чувак, тебе нужно поговорить с ним. — сказал Киришима, заполняя свое молчание. —Как давно это произошло? Какое-то время он смотрел на него, не совсем уверенный, что хочет сказать это. — Прошло чуть больше недели, — наконец ответил он. — Хорошо, — кивнул Киришима. — Думаю, это не так уж плохо. Вы все еще можете это исправить. Кацуки стиснул зубы, но ничего не сказал. — Он написал тебе? — Каминари вздрогнул. —Оставил голосовое сообщение? Что-нибудь подобное? Он повернулся, чтобы посмотреть на него. — Это да? — Взгляд Каминари переместился на Киришиму. — Похоже, да. — Да, это да. —Киришима подтвердил, ухмыляясь. — Так что он говорил? Кацуки опустил голову, позволив челке упасть ему на глаза, и уставился себе под ноги. Через мгновение он тихо ответил: «Я не знаю». Каминари моргнул. — Ты не… — Я, блять, их не слушал . — рявкнул Кацуки, внезапно посмотрев на него. — Он оставляет голосовую почту каждый гребаный день, понятно? Я ни хрена ее не слушаю. —Почему нет?— Каминари склонил голову набок. Кацуки открыл рот, но резко прикусил губу. Что он должен был сказать? —Потому что я боюсь, что он скажет мне что-то, что снова потрясет мое представление о самом себе? —Потому что он чертовски проницателен, и я не думаю, что смогу снова увидеть себя его глазами? — Потому что мне с ним стало слишком комфортно. Потому что он подобрался слишком близко. Потому что я боюсь, что он скажет правду? Должен ли он ответить честно? Он не мог ответить честно. Должен ли он лгать им? Как он должен лгать? Что он должен сказать? Что ему делать? Кацуки засунул руки поглубже в карманы, уставившись себе под ноги. Медленно он поплелся обратно к двери. Как только он схватился за ручку, он почувствовал руку на своем плече и напрягся. — Братан, послушай. — сказал Киришима осторожно мягко, словно ступая по минному полю. — Я понимаю, что такого рода вещи не… ну… — Он замолчал и сделал паузу. Кацуки почувствовал, как под его кожей нарастает метровое напряжение. Он стиснул зубы, борясь с постоянно растущим желанием сбросить эту руку с плеча. —Я понимаю, что это не то, с чем тебе нравится иметь дело, но… Ты не единственный, кого это затронуло. — Он вздохнул, опуская руку с плеча. Кацуки начал крутить дверную ручку. Последнее, что он услышал перед тем, как вернуться внутрь в одиночестве, было: — Просто спроси себя, действительно ли то, что ты делаешь сейчас, действительно справедливо — не только по отношению к тебе, но и по отношению к Деку.

***

Каждую ночь, около одиннадцати часов, Изуку звонил ему. И это было так рутинно в тот момент, шестнадцать дней подряд. Кацуки ожидал этого, даже ради этого начал активно перестраивать свой график. В туманные дни, в те дни, когда он чувствовал, что его существование бессмысленно — что он двигался только вперед, но никогда не двигался к чему-то по-настоящему — это были дни, когда он ценил это больше всего. Это было то, за что он мог зацепиться. Он так и не ответил, несмотря на слова Киришимы и Каминари, но это каким-то странным образом успокаивало его. Смотреть, как его телефон вибрирует на журнальном столике или на прикроватной тумбочке. Он насчитывал два с половиной цикла своего рингтона, прежде чем он полностью останавливался, и в его голове наступал конец дня. Он так привык ждать этого, что ловил взгляд на своем телефоне, когда знал, что время близко. Звонок обычно приходил через несколько минут… пока однажды этого не произошло. И в течение следующих трех дней казалось, что этот первый день никогда не заканчивался — он просто тянулся. Это было особенно жестоко, подумал Кацуки. Из всех дней именно понедельник должен был быть, не так ли? Сначала Кацуки думал, надеялся , что это была просто ошибка. Может быть, Изуку просто рано заснул или увлекся чем-то другим. Но на следующую ночь опять то же самое. И ночь после этого. И ночь после этого. Было половина одиннадцатого вечера четверга, когда самоконтроль Кацуки наконец рухнул под тяжестью беспокойства. Он решил прослушать ежедневные голосовые сообщения Изуку — все шестнадцать, от самых старых до самых новых. В тусклом свете своей спальни он молча заполз под простыни и плотно закутался, готовясь физически скрепить себя на случай, если слова Изуку разорвут его на миллион кусочков. Он прокрутил вниз до первого сообщения и нажал «воспроизвести».   20 дней назад —Эй, надеюсь, ты в порядке, Каччан. Пожалуйста, перезвони мне, когда будет возможность, хорошо? Звук голоса Изуку после двадцати дней молчания заставил его сжаться в груди, и Кацуки чуть не ударил себя за это по лицу. Раньше он и дольше не разговаривал с ним. Почему сейчас было иначе? (Кацуки не хотел думать об ответе на этот вопрос.)   19 дней назад — Эй, это снова я, хм… — он резко остановился, а затем издал короткий нервный смешок. — Я думаю, ты, наверное, очень занят. Я понимаю. Пожалуйста, перезвони мне поскорее.   18 дней назад — Эй, Каччан… Я знаю, ты, наверное, не хочешь об этом говорить. — сказал он мягким, почти безнадежным тоном. — А-и это нормально! — поспешно добавил он. — Нам не нужно — я понимаю! Мы можем поговорить о чем угодно, так что просто… позвони мне, хорошо? Что-то в тоне голоса Изуку нависло над Кацуки, отбрасывая большую тень на его разум, что заставило его насторожиться в отношении того, что должно было произойти.   17 дней назад —Ахах… Я, хм. Прости, что продолжаю так называть тебя, Каччан, я знаю, это… хм, — он сделал паузу, затем откашлялся. — Н-ну, в любом случае, какой-то парень в книжном магазине сегодня очень разозлился и обозвал меня морским огурцом, — он застенчиво усмехнулся. — Гм, это… это чем-то напомнило мне тебя, но менее… ах, вульгарно, наверное? В любом случае, перезвоните мне, пожалуйста… Кацуки прикусил губу. Тот факт, что Изуку думал о нем на работе, сделал что-то странное с его желудком, что он не хотел анализировать. Наверное, не смог бы, даже если бы захотел. Эта затянувшаяся тревога все еще будоражила его разум, дергая его во всех направлениях. Он нажал «воспроизведение» в следующем голосовом сообщении.   16 дней назад — Ладно, о нашем последнем разговоре, хм… и это последнее, что я скажу об этом, клянусь! Обещаю! — Воскликнул он. Кацуки представил, как он краснеет и машет руками в воздухе, защищаясь. Это вызвало легкую улыбку на его лице. — Мы можем притвориться, что этого никогда не было, если хочешь, я просто хотел тебе это сказать, так что… — он сделал паузу. Кацуки услышал, как он глубоко вздохнул, прежде чем снова заговорить. —Написание стихов может быть действительно катарсисом, — сказал он на выдохе. — Это… это хороший способ выбросить свои чувства из головы без необходимости, хм… рассказывать об этом кому-то? Я имею в виду, я знаю, что это не совсем твоя тема, но… — Он издал какой-то странный, дрожащий звук в глубине своего горла. — Не знаю, стоит попробовать? — сказал Изуку сдавленным голосом. — Во всяком случае, я так делаю, когда у меня стресс или депрессия… — пробормотал он почти слишком тихо, чтобы его можно было услышать. Изуку прочистил горло. — Я бы хотел, чтобы ты… Я имею в виду, по крайней мере, попробуй… Пожалуйста? — Он продолжал, благоговейно в своей мольбе. После этого он несколько секунд молчал — или был настолько тихим, насколько Изуку мог быть тихим в типичных обстоятельствах. Если бы Кацуки напряг слух, он мог бы распознать звук бормотания на расстоянии, как будто он держал телефон подальше от лица. Наконец, неуверенным тоном он закончил: — В любом случае, хм, перезвони мне? И вскоре повесил трубку. Кацуки не знал, что с этим делать. Предложение застало его врасплох, и, честно говоря, ему было не очень интересно это делать. Кацуки и раньше писал стихи для школьных заданий, и он был хорошим учеником, так что обычно они звучали нормально, в любом случае достаточно, чтобы заработать ему хорошую оценку, но этот процесс никогда не доставлял ему особого удовольствия. Поэзия, которую он писал, была шаблонной — пронизанной произвольными правилами о слогах и схемах рифмовки, которые насильственно навязывали уровень структуры, который делал почти невозможным для него передать то, что он на самом деле хотел передать . И, конечно же, он знал, что не вся поэзия такова. Слушая восторженные речи Изуку о поэзии часами, этот факт укоренился в его голове, но, как ни странно, это не вызвало у него больше интереса к ее написанию. Первое впечатление Кацуки от написания стихов было удушающим и разочаровывающим. Кацуки привык либо прямо выражать свои мысли, либо не выражать их вовсе. Каждое стихотворение, которое он написал до сих пор, казалось окольным путем, чтобы вообще ничего не сказать, и все же, даже зная, что это не должно работать таким образом, он все еще чувствовал, что первоначальное впечатление ложится тяжелым бременем на его разум. Кацуки со стоном потер переносицу и проиграл следующее сообщение.   15 дней назад —Я знаю, что это должно быть странно, как…— Он запнулся. — Я-я не знаю, я продолжаю так тебе звонить. Я, наверное, становлюсь действительно, хм… ну, навязчивым.— Он издал короткий фырк, который, как он, зная Изуку, предположил, должен был быть смехом. Однако для нетренированного уха это звучало как тихий, внезапный выдох. Может быть, легкое огорчение, если прислушаться. — Просто… я просто надеюсь, что с тобой все в порядке, Каччан. Это… это все. Изуку громко сглотнул, его голос дрожал, когда он продолжил — Хм, даже просто сообщение или что-то в этом роде… может быть… У Кацуки перехватило дыхание, когда он услышал предательский щелчок обрыва линии. Он резко сжал простыню, оторвал телефон от лица и несколько секунд смотрел на него. Он повторил сообщение, плотнее закутываясь в одеяло. Он не мог точно определить это, но... эта тень в тоне Изуку, в Кацуки, когда он это услышал, заставила его почувствовать себя таким холодным. Его ладони стали липкими, когда он нажал «воспроизведение» следующего голосового сообщения.   14 дней назад —Знаешь, мне действительно очень нравится твоя голосовая почта. — Изуку начал с какой-то странной, незнакомой интонации, которую Кацуки не мог подобрать для определения. Это само по себе заставляло его сердце биться быстрее. —Это так похоже на тебя, я всегда немного смеялся, когда слышал это. Изуку замолчал на несколько секунд. В это время Кацуки абсолютно ничего не слышал на другом конце провода. Ни вдохов, ни обычных шумов Деку, которые Кацуки научился распознавать. Что-то в этом было глубоко тревожным. Когда Изуку продолжил, он не нарушил тишину — он уничтожил ее. —Сегодня это как бы… не знаю, от этого у меня на сердце становится все… тяжелее. —Кацуки отсчитал три секунды молчания, прежде чем услышал. —Я хочу услышать твой голос, Каччан. Здесь, в настоящем… Когда линия оборвалась, тело Кацуки пронзила сильная дрожь. Телефон чуть не выпал из рук.   13 дней назад Изуку глубоко и судорожно вздохнул. — Это… честно говоря, это так эгоистично с моей стороны, но… — Его голос на мгновение дрогнул.— Я скучаю по тебе, Каччан… Действуя импульсивно, Кацуки немедленно приостановил сообщение. Он не был уверен, зачем ему это нужно, просто он знал . Сделав несколько глубоких вдохов, Кацуки закрыл глаза и откинулся на подушки, пропуская несколько секунд, прежде чем снова включить. — Я скучаю по тебе, Каччан. Я скучаю по общению с тобой, по твоим пошлым шуткам и странным оскорблениям, это… — Его голос звучал сдавленно, как будто его нос был заложен. Кацуки подумал, не болен ли он. —Я-я сожалею. Я ничего не могу с собой поделать, это просто… — Изуку внезапно остановился, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. — Я просто скучаю по тебе, Каччан. Линия замолчала на несколько секунд. Достаточно долго, чтобы Кацуки даже взглянул на экран, чтобы убедиться, что сообщение не закончилось. Когда Изуку, наконец, снова заговорил, это было тихим тоном. — Я… я должен пойти спать. Надеюсь, ты хорошо спишь, где бы ты ни был, Каччан.   12 дней назад —Каччан. Надеюсь, у тебя все хорошо, — ровным тоном начал Изуку. — Мне все время интересно, о чем ты думаешь или что чувствуешь, когда слушаешь эти сообщения. — Он вздохнул. — Я надеюсь, что это хорошее чувство, н-но… — его голос, казалось, почти… прервался в конце. Изуку замолчал всего на секунду, прежде чем, казалось, взял себя в руки. —А-а! Мне жаль. — сказал он неловко. — Я просто… я просто собираюсь… хм, пока. Линия резко оборвалась. Брови Кацуки нахмурились, когда он перешел к следующему сообщению.   11 дней назад Когда Изуку начал говорить на этот раз, его тон с самого начала был извиняющимся. — Каччан, я думал в последнее время, и я… я имею в виду, я понимаю, что переступил черту. Кацуки напрягся, растерявшись. Он еще ближе прижал трубку к уху. — Я… мне не следовало читать тебе это стихотворение, тем более в такое время. Это было… — Он сделал паузу, прежде чем заявить решительно дипломатическим тоном — Это было бестактно с моей стороны, и мне очень, очень жаль. Сердце Кацуки колотилось как сумасшедшее. Подожди. — Я понимаю, если ты, ну… м-злишься на меня, — его голос надломился. Зол на тебя? С чего бы мне злиться на … — и… мне просто очень жаль, Каччан. Мне так, так жаль. Тело Кацуки застыло на несколько секунд, когда до него наконец дошло осознание, и с этого момента ему казалось, что мир вокруг него ускорился, оставив его барахтаться в пыли. Когда он посмотрел на экран, временная метка запечатлелась в его мозгу. Одиннадцать дней назад. По крайней мере, одиннадцать дней, что Изуку — что Деку думал так — дерьмо. Вот дерьмо. О, нет. Оставалось еще семь сообщений .   10 дней назад — Пожалуйста, Каччан. — сказал Изуку высоко и отчаянно. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, возьмите трубку, я… мне очень жаль. —Он издал звук, который Кацуки не хотел считать рыданием. — Я… я перестану говорить о поэзии, если от этого станет лучше. Что? Когда он заговорил, голос Изуку был звуком, который, как боялся Кацуки, мог сломаться. —Я просто… мне просто нужно, чтобы все наладилось. —Нет. — Прошептал Кацуки в тихую комнату. — Нет, Деку, это не… это не…   9 дней назад — Я… — Изуку коротко и невесело рассмеялся. —Мне жаль. —Перестань извиняться. — Кацуки прошипел сквозь стиснутые зубы, внезапно садясь на кровати. Его свободная рука вцепилась в простыни, как в тиски. —Мне так плохо из-за этого, потому что это, ну… это должно быть о тебе , а не обо мне. Я имею в виду, это о тебе. Это ты, и то, что тебе нужно. Что нужно, чтобы ты почувствовал себя лучше, но… —Деку. — резко сказал Кацуки. Как будто он не опоздал больше чем на неделю. Как будто Изуку мог ответить. Как будто он все еще был здесь. —В последнее время я просто не могу ясно мыслить, и я… я думаю, это потому, что я не мог поговорить с тобой. Кацуки хотел кричать «я тоже», пока его горло не пересохло. — Это… это так эгоистично, не так ли? — сказал Изуку, по-видимому, самому себе. —Так ужасно, ужасно эгоистично… — Это ни хрена не эгоистично, Деку… Это не… Линия оборвалась, задушенная, как слова из горла Кацуки.   8 дней назад — Пожалуйста, Каччан. Я просто… мне так жаль, — он поперхнулся на последнем слове. — Перестань так говорить, перестань говорить это, перестань… —Я продолжаю делать это обо мне, и я… я ненавижу себя за это… — ...Не говори так, не говори так, никогда, блядь, не говори так! — ...Когда ты, вероятно, тот, кто страдает, — всхлипнул он в конце. — Я в порядке , Деку, черт возьми…— Его костяшки пальцев побелели, как простыни, которые он держал. Он слышал, как они начали рваться, но звук, который он услышал, не воспринимался как действие. Он был слишком занят свой потерей, чтобы думать о чем-то еще. — Это не твоя гребаная вина, что я просто, я… черт возьми! — Просто… я не знаю, как остановиться! —Изуку чуть не закричал. Кацуки услышал стон разочарования, хотя никто не мог догадаться, исходил ли он от него или от Изуку. — Это так расстраивает, я… я рвал на себе волосы, и это жалко , но… Просто…— Бля, блять, блять, блять. — Просто… — он громко сглотнул, — скажи мне, как остановиться, Каччан. Кацуки не мог смириться с этим чувством, пронизывающим тон другого мужчины. Изуку звучал так безнадежно, когда спросил — Как мне перестать нуждаться в тебе? Кацуки прикусил губу. Он чувствовал вкус собственной крови.   7 дней назад Сначала тон Изуку был более ровным, на этот раз. —В последнее время в книжный магазин заходит парень… Он пьет кофе и делает домашнее задание в кофейне, примыкающей к магазину. Кацуки перестал дышать. — Он выглядит… он очень похож на то, как ты описывал себя.— Постепенно его голос стал звучать все более и более натянуто, чем дольше он говорил. — И-и я знаю, что это не ты… — …Это я , — прошипел Кацуки. — Это чертовски я , Деку! — …Я знаю, что… — Он сделал глубокий, заикающийся вдох. — Но… я начал его избегать. Он просто... Наверное, мне от этого тяжелее. Зная, что ты не собираешься отвечать. — Деку, черт возьми. —Кацуки отпустил простыни, вытерев их потной рукой, прежде чем встать. Он начал ходить по комнате, держась за корни волос. В последний раз, когда он чувствовал себя таким бессильным, он был… Хорошо. — Как будто ты всегда в моей голове, Каччан, — заявил он этим невероятно хрупким тоном, который звучал так несовместимо с голосом Изуку. Кем был Изуку . —Как будто я влюбленная школьница. Он издал звук, нечто среднее между рыданием и смехом, затем остановился. —Я имею в виду, я думаю, что это… я думаю, это по крайней мере полуправда. Мозгу Кацуки потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл этих слов. Его шаги замедлились до полной остановки, и он тяжело прислонился плечом к стене, его мысли закружились. — Деку… — выдохнул он. Изуку остановился, всхлипывая. — Боже, я, должно быть, кажусь тебе таким б-беспорядком … Кацуки даже не понял, что сообщение закончилось, пока не прошло несколько секунд. Его глаза оставались широко раскрытыми, и он все ждал, что Изуку скажет что-нибудь еще , но…   6 дней назад — Прости, это было… это было неуместно с моей стороны. —Изуку начал, его тон был застенчивым, но в остальном ровным. — Это было… это было несправедливо. —Что чертовски несправедливо , так это то, что я даже не могу сказать это сейчас, придурок!— Кацуки застонал, дергая себя за волосы. — Прости, Каччан. Изуку коротко рассмеялся. —Боже, я просто продолжаю делать ошибки, не так ли? Я просто всегда… Я никогда не могу сказать правильную вещь, когда дело касается тебя… Кацуки издал яростный вопль раздражения, когда его плечо скользнуло вниз по стене, пока он не присел рядом с ней.   5 дней назад Сообщение началось с нескольких секунд молчания, до такой степени, что, когда Изуку заговорил, Кацуки чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Итак, я, хм… я понимаю, если ты больше не захочешь со мной разговаривать. Рот Кацуки на несколько секунд был открыт, так как весь воздух задохнулся в его легких. Задыхаясь, он прошептал: —Что…— Он моргнул, широко распахнув глаза. — О чем ты говоришь, Деку? И слова звучали так напряженно, что не было дыхания, чтобы подпитывать их. Каким-то образом, несмотря на то, что Изуку знал, что он его не слышит, говорить все равно было важнее, чем дышать. — Если ты не хочешь быть, гм… — он замялся. —Н-ну, д-друзья, хм… со мной… — Я буду с тобой другом , я буду с тобой больше, чем просто другом , я буду чертовым кактусом , мне насрать , просто… — Кацуки оборвал себя еще одним яростным криком. Его соседка сверху топнула по полу. Кацуки в ответ крикнул: —Да пошла ты!— еще громче в потолок. — Я полностью понимаю, и я просто… я просто хотел сказать, что сожалею о том, как себя вел. —О чем ты говоришь? Я здесь мудак, это моя гребаная работа, не надо просто заебываться… — И-и я… я имею в виду, я много думал об этом. Я просто… прости, Каччан… Кацуки, ах, хм… Подождите, он правильно расслышал? Кацуки? Кацуки?! —Какого хрена? Кто?! Трясущимися руками Кацуки нажал на последнее сообщение.   4 дня назад Через пару секунд тишины он услышал, как Изуку сглотнул, а затем прочистил горло. Затем таким ровным голосом, как решил Кацуки, он, должно быть, был отрепетирован, Изуку забил последний гвоздь в крышку гроба. — Прости, Кацуки. Теперь я оставлю тебя в покое. Телефон щелкнул, когда он повесил трубку, и от этого Кацуки захотелось блевать. Он встал, бросил телефон на кровать и снова начал ходить взад-вперед, зарываясь обеими руками в волосы. — Чертов Кацуки, — сердито пробормотал он. —Кто, черт возьми, ебет Кацуки , какого хрена… Его трясло от ярости, когда он взглянул на свой телефон, лежащий в центре его кровати. Он был чертовски зол — не на Изуку, а на себя. Ему хотелось биться головой о стену, чтобы наказать себя за то, что он такой колоссальный идиот, потому что, черт возьми, я должен был это предвидеть! Конечно, Изуку собирался сильно переосмыслить все это. Конечно, он собирался винить себя. У Изуку была чертова тревога в телесной форме, черт возьми, как я мог быть таким чертовски глупым?! Кацуки перестал ходить взад-вперед и сосредоточился на своем дыхании, пытаясь удержать себя от гипервентиляции. Он должен был поговорить с ним. Ему придется перезвонить ему. Кацуки схватил свой телефон с матраса, провел большим пальцем по кнопке вызова и был так близко, так чертовски близко — но сдержался. Поскольку, как бы он ни хотел позвонить Изуку прямо здесь и сейчас, хотел немедленно прояснить ситуацию, заверить другого человека, что все в порядке, что он не сделал ничего плохого, у Кацуки хватило здравого смысла признать, что это не то, что он мог сделать. Просто колдовать на лету. Он не мог позволить себе усугубить ситуацию, не сумев выразить свои чувства. Он должен был... он должен был... — Ладно, блять , я должен записать это дерьмо,— подумал он. И с этими словами он вскарабкался к своему рюкзаку и схватил первый блокнот и ручку, которые увидел. Сидя, скрестив ноги, посреди своей кровати, Кацуки положил ручку на страницу и начал беспорядочно писать в непрерывном потоке сознания. И секунды превратились в минуты. И минуты превратились в часы. И к тому времени, когда у него было что-то, чем он был хоть немного доволен, он вырвал несколько страниц, и осталась одна, покрытая царапинами, с перечеркнутыми словами и местами, где кончик пера прорвал бумагу из-за давленя. Он схватил телефон с намерением позвонить, и только тогда понял, что уже почти четыре утра. Его рука медленно опустилась, тело обмякло, когда он рухнул на спину и уставился в потолок. Кацуки сказал бы себе, что это из-за времени. Он говорил себе, что Изуку почти наверняка спит, и в любом случае он никак не мог вместить все, что хотел сказать, в голосовую почту, так что смысла звонить не было, верно? Он говорил себе это, когда телефон выскальзывал из его рук на матрас, свернувшись калачиком на одеяле и засыпая при включенном свете. Он продолжал твердить себе это, даже проснувшись на следующее утро. Но в глубине души он знал, что если он действительно подумает об этом, то почти наверняка обнаружит некоторую степень страха, смешанную с этим оправданием — он просто не был уверен, насколько. Очень не хотел выяснять. Не хотел даже осознавать это. Тем не менее, этот фрагмент сознания оставался где-то в глубине его сознания, слегка постукивая по стеклянной стене, отделявшей его от остального мозга. Тихо пытаясь привлечь его внимание. До того, как он встретил Изуку, Кацуки, честно говоря, не был уверен, что он вообще существует.  

***

Кацуки всегда оказывался в книжном магазине, сам того не желая. Как будто в тот момент, когда он покинул массивный лекционный зал, его тело перешло на автопилот, а ноги просто двинулись вперед, пока он не оказался перед ним. На следующий день после того, как он услышал голосовую почту, ничего не изменилось, то есть, по крайней мере, до тех пор, пока он туда не попал. При нормальных обстоятельствах Кацуки был бы способен более или менее игнорировать присутствие Изуку, чтобы сосредоточиться на домашней работе. Поначалу, конечно, это было не так — первые несколько дней Кацуки едва мог сосредоточиться — но постепенно, еще через пару дней, он достиг точки, когда привык к этому. Существование Изуку поблизости оставалось в глубине его сознания, но по большей части он действительно останавливался, чтобы взглянуть на него только тогда, когда тот проходил в поле его зрения. Или когда он увидел Изуку, склонившегося над тележкой с книгами, но это ни здесь, ни там. Однако в тот конкретный день Кацуки почувствовал, будто снова вернулся в тот первый день. Он не мог сосредоточиться ни на одном из своих домашних заданий, слишком поглощенный звуком вежливого и веселого голоса Изуку и его тихими шагами, которые Кацуки не хотел признаваться, что он действительно мог узнать их. Он стал остро осознавать пути, по которым парень двигался по магазину, и то, как он, казалось, змеился вокруг полок и периметра магазина странными, неэффективными способами, которые, казалось, не служили никакой цели, кроме как избежать столкновения с Кацуки. Хотя это его, мягко говоря, беспокоило, ничто так не беспокоило его, как необходимость слушать, как Изуку имеет дело с кокетливыми клиентами. Это случилось трижды за то время, пока он приходил туда. В первый раз Кацуки кипел от ярости и едва сдерживаемого желания просто встать, перевернуть стол и броситься прямо туда, чтобы вмешаться. Его кулаки были сжаты так сильно, что ему удалось сломать механический карандаш, но для его разума это была достойная жертва. Кацуки было бы трудно придумать способ, которым он хотел бы открыться Изуку, но он мог придумать множество способов, которыми он не хотел бы этого делать, и крик на клиента от его имени определенно был в этом списке. Следующие два раза этот опыт по-прежнему приводил Кацуки в угрюмое настроение, но он смог справиться с этим, просто напомнив себе: «Все в порядке, все в порядке, черт возьми, все в порядке. Деку может справиться с этим. Деку более чем способен справиться с этим дерьмом.» Это не совсем улучшало его самочувствие, но позволяло ему взять себя в руки, чтобы промолчать. В настоящем Кацуки почувствовал, как его глаз дернулся, а зубы сжались, когда он быстро понял, что сейчас смотрит четвертую часть, и отхлебнул свой мерзкий кофе с единственной целью — дать своему рту что-то другое, кроме крика. На самом деле это не началось слишком откровенно, по крайней мере, до такой степени, что Изуку, казалось, не понял этого. Парень немного перегнулся через стойку, его придурковатое лицо было чуть ближе, чем то, что можно было бы считать вежливым расстоянием. Изуку не сделал ни шага назад, что само по себе бесконечно раздражало Кацуки. — Я был на собрании книжного клуба в прошлом месяце, но не верю, что видел тебя там, — с ухмылкой прокомментировал он, пока Изуку просматривал свои книги. — О, да, — он нервно рассмеялся, отводя взгляд от мужчины. — Ну, у нас много событий и прочего, так что… — Он замолчал, как будто ожидая, что идиот уйдет туда, куда он собирался, но просто наклонился чуть ближе и продолжал выжидающе улыбаться ему. Изуку вежливо улыбнулся в ответ. —Хотя я хотел бы иметь возможность посетить их всех, я не могу, ну… посетить их все. – Неловко заключил он. —Ах, да?—Парень ухмыльнулся, и наконец, наконец, Изуку сделал небольшой шаг назад. — Не знал, что ты так занят. Есть что-нибудь интересное? — Ну, — глаза Изуку забегали по сторонам, и он сжал запястья. — Я имею в виду, что завтра будет автограф-сессия, а в субботу поэтический слэм. Книжный клуб снова собирается в понедельник, а на этой неделе еще пара автографов-сессий. У нас также запланировано несколько выпускных вечеринок в этом месяце, и… — Поэтический слэм, да? —Парень прервал, странно задержавшись. Кацуки увидел слабую вспышку раздражения в глазах Изуку. — Поэтический слэм — это круто. Взгляд Изуку вернулся к мужчине, и он мило улыбнулся. — Да, я тоже так думаю. —Он ответил, протягивая парню брошюру. — В восемь часов в субботу. — Ты будешь там? — спросил он, и на мгновение Изуку стал похож на оленя, застрявшего в свете фар. Его рот слегка приоткрылся, когда его широко раскрытые глаза снова отвели взгляд. Был короткий момент, когда Кацуки встретился с ним взглядом, и он чуть не подавился своим дерьмовым кофе, прежде чем Изуку тут же отвел взгляд. — Эм, ну… да. — В конце концов Изуку пробормотал. —Не выступать, но да. — Что ж, тогда, думаю, увидимся там, — он многозначительно взглянул на именной бейджик. —Изуку. И черт возьми , Кацуки хотелось вырвать. Парень неторопливо вышел из магазина, бросив на Изуку последний очевидный взгляд, прежде чем выйти. Все, о чем он мог думать в тот момент, это то, что, хотя он не особо заинтересован в посещении поэтического слэма, ему придется пойти на него. Он принял решение, наблюдая за взглядом парня, задержавшимся на заднице Изуку, когда тот уходил. Кацуки хлопнул ладонями по столу, когда встал, привлекая внимание нескольких других посетителей и, возможно, Изуку, хотя, повернувшись к нему спиной, он не знал и, откровенно говоря, не хотел знать. Он схватил свой недопитый кофе и прошел к мусорному баку, следя за мелким зрительным контактом с несоответствующими друг другу синими и серыми глазами баристы, когда демонстративно вылил остаток в мусорное ведро, прежде чем уронить чашку вместе с ней. Бариста закатил глаза, но ничего не сказал. После этого он схватил свои книги и направился к двери.  Первое, что сделал Кацуки, вернувшись домой, это загуглил «поэтический слэм» вместе с названием книжного магазина. Это привело его на страницу мероприятия в Facebook, где говорилось, что это бесплатное шоу с открытым микрофоном, и что все исполнители получат бесплатный напиток в соседней кофейне, из-за чего Кацуки, честно говоря, стало их жаль. В нем подробно рассказывалось о его продолжительности и показывалось около пятидесяти человек, заявивших о своем участии, ни одного из них, слава богу, не было в списке друзей Кацуки . У Кацуки было смутное представление о том, что такое поэтический слэм, основанное на мелочах, мимоходом упомянутых Изуку, но этого было недостаточно, чтобы знать, чего ожидать. Однако он решил, что это не имеет большого значения, так как знал, что в любом случае будет наблюдать за Изуку чаще, чем за любым из исполнителей. Он взглянул на записку, которую написал прошлой ночью, лежащую на кофейном столике. Прочитав его тем утром, он понял, что есть несколько частей, которые, хотя, возможно, и казались логичными его лишенному сна уму, имели очень мало смысла для его сознающего «я», что впоследствии очень обрадовало его, что он не решил позвонить Изуку. Была еще одна причина, по которой он был рад, что не решил позвонить Изуку. Хотя он не действовал в соответствии с ними, слова Киришимы и Каминари продолжали крутиться в его голове, маскируясь под его собственные идеи, пока вдруг они не стали … Потому что он всегда знал, на каком-то уровне, что то, что он без предупреждения слонялся по чертовому рабочему месту Изуку, было чрезвычайно жутким. Он просто заблокировал это. Засунул это как можно дальше от своего разума, не забывая полностью, потому что это было не то, о чем он хотел думать. Это была не та идея, которую он хотел принять, потому что принятие ее означало бы, что ему придется либо продолжать жить с чувством вины, грязью , остающейся на его коже и монополизирующей его мысли, либо просто полностью отказаться от нее. И он не мог отказаться от этого. Кацуки прекрасно это понимал. Он не мог остановиться, потому что из-за отсутствия регулярных телефонных звонков Изуку это было все, что у него осталось. Единственный способ удовлетворить это странное стремление к близости, от которого Кацуки никак не мог избавиться. Он горько рассмеялся про себя. А Деку думает, что он эгоист. Тем не менее, для Кацуки это по существу означало, что если он собирался прояснить ситуацию с Изуку, то он собирался очистить ее полностью. Это означало рассказать ему, что случилось, что он чувствовал и кто он такой . Кацуки схватил листок блокнота и ручку, потянулся к жесткой папке, чтобы написать на ней, прежде чем прижать кончик к бумаге. Он заметил, что его правая рука дрожит, и усмехнулся, схватив запястье левой, чтобы заставить его остановиться. Он должен был сделать это. Кацуки начал с того, что вычеркивал непонятные части и делал пометки на полях, пока в конце концов не стало так грязно, что ему пришлось взять еще один лист бумаги. Кацуки не был уверен, куда девается время. Когда он, наконец, проверил время и понял, что прошло два часа, его первой мыслью было, что какой-то призрачный  мудак, должно быть, вошел и перевел время на его телефоне вперед, а он этого не заметил. Второй его мыслью было то, что он еще даже не закончил . Когда он наконец закончил, Кацуки схватил пиво и рухнул обратно на диван с протяжным стоном. Часы показывали одиннадцать тридцать, и тогда Кацуки сообразил, что к этому времени завтрашней ночи он будет лицом к лицу с Изуку, предложив ему свою чертову душу на серебряном блюде, чтобы он делал с ней все, что ему заблагорассудится. Идея была, мягко говоря, пугающей, но Кацуки был решительно настроен. Кацуки открыл банку и опрокинул ее, практически вдохнув содержимое за один раз. Он наклонился вперед, чтобы поставить банку на подставку, прежде чем откинуться на спинку дивана. Оглядев комнату, он поймал себя на том, что слегка рассмеялся. Он пришел домой, в чистую квартиру и незахламленную гостиную, и за пару часов сумел в одиночку все разрушить, не сдвинувшись ни на дюйм. Он начал с полной тетради, но время шло, и он продолжал вырывать страницы, комкая и отбрасывая их в небрежном направлении, количество страниц в тетради сокращалось до тех пор, пока в буквальном смысле не осталось не более чем оболочка своего прежнего «я». Вздохнув, он потянулся к своей последней, законченной записи, просматривая ее в последний раз. Он продолжал держаться за нее даже после того, как закончил. Продолжал цепляться за нее, словно за спасательный круг. Его последняя оставшаяся надежда на успех, которая удерживала его на плаву и не давала утонуть, пока он топтался на месте в море прошлых неудач.