Эндрю

I can't allow myself to go that far To where my whole world falls apart I need to save my soul, it's the only thing I've got But I don't know where to start («Darkness in Me» — Fight The Fade)

      Я до последнего надеялся, что он просто побочный эффект от таблеток, что я был вынужден принимать.       Таблеток, которые должны были сделать меня безопаснее для общества. Безопаснее для себя. Они повесили на меня ярлык асоциальности, пытались исправить меня, изолировав от общества, а когда это не помогло, попытались перекроить мою голову так, чтобы было удобнее им.       Но разве я сломал себя сам? Разве не они сами сделали из меня монстра?       Я почти не вспоминаю о том, что выжгло меня изнутри, но всё же оно неотрывно следует за мной. Иногда мне кажется, что я слышу тяжелое влажное дыхание за спиной, что я больше не могу отвечать за себя, что моё тело больше мне не принадлежит. Когда-то мне хотелось кричать от того, как кто-то прикасается ко мне, причиняя не-физическую, но боль. Но теперь единственной эмоцией, что я могу располагать, является раздражение, единственным чувством — ненависть. Вспышка, порожденная болью или другим человеком среди ледяного океана пустоты.       Нечто большое, болезненное, мерзкое, липкое — от него невозможно отмыться — запечатлелось в моем сознании настолько, что никто из тех, кто пытался мне помочь, или же только делал вид, что пытается помочь, да и я сам тоже — не смогли соскоблить это из моей памяти.       Боль не самое страшное, что можно испытать, она всегда сосредоточена на теле, у неё есть оболочка, есть границы, а значит её можно выдержать. Но она всегда проникает дальше. Если бы все ощущения оставались только на уровне физических, было бы намного проще.       Мне кажется, что однажды боль и отвращение настолько пропитали меня изнутри, подобно яду достигли каждой клеточки моего естества, что я просто утратил способность чувствовать что-либо. Так на выжженной или отравленной земле больше ничто не способно зародиться.       Даже сейчас, глядя на какую-либо часть себя, я злюсь, что вообще мог верить когда-то кому бы то ни было. И даже после того, как моё доверие было уничтожено, размазано скользкими пальцами по потному телу чудовища, которому меня принесли в жертву, смешано с его тяжелым дыханием, я всё равно верил, что моё идиотское «пожалуйста» может на что-то повлиять.       Моё существование до самого первого «пожалуйста» было лишь сном. Или же наоборот — сейчас я глубоко сплю и не могу проснуться, потому что ничего не могу почувствовать.       Даже причиняя боль другим. Даже причиняя боль себе.       Они сказали, что я опасен. Что клетка меня уже не исправит. И мне было безразлично, когда они решили, что должны уберечь окружающих от меня, превратив в послушный овощ, неспособный перестать глупо улыбаться, даже если на самом деле хочется кричать. И всё же, боль — чувство стабильное, оно единственное, что невозможно искоренить, избавить от него своё тело. Боль — это якорь, боль — это маяк. Почти такой же, как и страх.       Но тогда, когда я должен был чувствовать боль и страх, они снова обманули меня, вынудив улыбаться. Лежа в крови, я смеялся и не мог понять, почему я смеюсь, если мне страшно. Вместо злости или даже справедливой жалости к себе я испытывал только непреодолимое желание смеяться. И они испугались того человека, что сделали из меня. Они сделали монстра из монстра. Ведь невозможно что-либо ещё сделать из монстра, кроме как иного монстра. Они снова сделали вид, что хотят помочь мне.       Избавиться от всего, что напоминало бы мне то место, казалось было легко. Я даже выбросил одежду, что соприкасалась всё это время с моим телом. Они раскроили меня, пытаясь найти человека и поиздеваться над ним. Они хотели уничтожить меня. Надругаться над тем, над чем уже невозможно надругаться больше. Но понравилось ли им то, что они нашли? Если даже мне самому невыносимо осознавать, невыносимо терпеть себя. Можно ли сделать ещё больнее? Я так далеко затолкал эти воспоминания о аде, что почти поверил, что его не существовало. Я выбросил последнее упоминание и закрыл очередную рану.       Мне ничего не нужно.       И всё же я надеялся, что он только побочное действие тех таблеток. Я пытался доказать это, когда выжидал момента мучительной ломки, момента перерождения, момента очищения.       Но он не исчезал.       Я пытался вытравить его наркотиками, пытался смыть его алкоголем, пытался доказать, что его не существует.       Но он не исчезал.       И тогда, когда я вышел из больничного коридора, уверенный, что единственное, что мне осталось, чтобы избавиться от всего, что тащится за мной все эти годы — это выкинуть в урну одежду, в которой я провел время в клинике (или аду?), — он оказался передо мной. Он всё ещё существовал.       Я ничего не чувствую.       Тяжелая гулкая пустота внутри жаждет раздавить меня. Мне хочется доказать самому себе, что я всё ещё жив, что это не я, а тот, другой Эндрю, сейчас лежит где-то в коме, подавившись своим последним «пожалуйста».       Я мог бы расчертить руки алыми полосами, как делал когда-то. Или выбрать более скрытое место — например, живот или бедро. Но мне больше не хочется возвращаться туда. Рыжее глупое чудовище наблюдает за мной.       Я мог бы позвать Уокер на спаринг, но боюсь, что в глухой ненависти к самому себе могу вновь нанести ей травму.       Я помнил о страхе высоты, первобытном страхе, что в лучшие времена выворачивал холодом мои внутренности, стоило только взглянуть вниз. И я вновь иду на крышу. Бью плечом по двери, замок на которой я давно уже сломал и зафиксировал так, чтобы ударив под определенным углом, можно было бы открыть или закрыть её, не привлекая внимания.       Мне хотелось бы, чтобы меня никто здесь не видел. Это момент моей слабости, совсем как тогда, когда я запирался в ванной и, не осознавая даже в полной мере, что на самом деле делаю, методично расчерчивал лезвием свою кожу на полосы, наполняющиеся огнем, когда я подставлял их под проточную воду и наблюдал, как она окрашивалась алым.       Они всегда считали меня больным. Бесчувственным. Монстром. И я не спорил с ними.       Но этот рыжий идиот, которому я имел глупость выказать своё небезразличие, идет за мной. И пока я пытаюсь заставить свои чувства шевелиться, вглядываясь вниз, и еле живые черви страха копошатся у меня в животе, он давит на меня тем, что существует.       Мне хочется уничтожить его, потому что он меня раздражает. Он раздражает меня тем, что не может как все остальные сохранить во мне безразличие. Он заставляет меня усомниться во всем, во что я верю. Меня тошнит от него, мне плохо от того, что он рядом, от того, что так и не оказался простым побочным эффектом от таблеток. Мне хочется спустить с него шкуру и вывесить её над своей дверью, чтобы показать всем — у меня нет и не может быть души.       Мне хочется схватить его за плечи и спрыгнуть с ним вниз. Тогда не станет нас обоих.       Я помню, как он имел глупость заигрывать со мной в прошлый раз, когда увязался за мной на крышу. Подобрал мой окурок, прикасаясь губами к тому, к чему прикасались до этого мои губы. Или я неправильно понял его намек, потому что он такой же ненормальный, как и я.       Я даю ему ключи, и он радуется им как щенок. Он счастлив, потому что я ему доверяю. Я отрываю от себя кусок и отдаю ему, потому что такой же идиот, как и он. Я делаю его счастливым, но ничего не чувствую. Сколько бы я не смотрел вниз, я больше ничего не чувствую, потому что он рядом.       Мне казалось, что стоит только таблеткам исчезнуть, он исчезнет вместе с ними. Но он здесь. И я предпринимаю ещё одну попытку избавиться от него — я целую его.       Его лицо ложится в мои ладони, и он не сопротивляется, его дыхание обжигает, когда я жадно его целую. Так, словно борюсь за собственную и его жизни. У меня ещё есть надежда, что я смогу стереть его этим поцелуем. Если уж не из реальности, то из своей жизни точно.       Я надеялся, что он меня оттолкнет, но он слишком глуп, чтобы сказать «нет». Рыжая проблема хватает меня за рукав, словно утопающий за ветку. Он цепляется за меня, будто я достойный для этого человек. Патологический врун, вечный бегунок и ходячий маяк для проблем цепляется за меня, желая остаться рядом. Внутри меня поднимается стена отторжения, как это всегда случается, когда кто-то пытается меня удержать. А ведь он даже ко мне не прикоснулся. И я прерываю его разгоревшийся напор, пресекаю очередную ошибку, потому что понимаю — к сожалению, он никуда не денется. Он слишком глуп, чтобы теперь уйти. И я тоже глуп, потому что сам надел на себя ошейник и всучил ему в руки поводок.       Я говорю, что не буду сейчас с ним этого делать, что ему лучше проваливать, пока я не скинул его с крыши. И он не верит мне, но уходит. Потому что его очень легко послать: «Да пошел ты, Джостен!», и он не обидится. Но если сказать ему «нет», он послушается.       Единственное, что я могу ещё почувствовать, это боль и ненависть. И рыжий придурок что-то будит во мне такое, что я определить не могу. Он не побочка от таблеток. И я решаю, что ненавижу его — ненавижу, потому что не могу понять, что на самом деле чувствую.       Рыжий затылок скрывается за захлопнувшейся дверью, и я прикладываю палец, один только палец, к тому месту, где он только что сидел. Я трогаю его призрак. Кажется, только сейчас я замечаю, что извел полпачки сигарет, пока пытался спровадить его. Может, я хотел, чтобы он забрал раскуренную сигарету из моего рта, как тогда? Тогда зачем я тут же тушил и ломал их о бетон? Растирал пальцами свои мысли, которые даже не успели родиться.       Мы оба достаточно потрепанные, чтобы не жалеть друг друга.       Я пришел сюда, чтобы чувствовать, и я чувствую.       В голову мне приходит мысль, что то нелепое желание, в котором я ему тогда имел глупость признаться, имеет смысл. Может, отсосать ему было бы не так уж и плохо. Я знаю, что из этого ничего не выйдет, и должен сделать это, чтобы доказать свою правоту. Может тогда он исчезнет?       Но если с ним случится что-то серьезное — а с ним рано или поздно точно что-то случится — до того, как я решусь ему отсосать, я никогда себе этого не прощу.