в память о проведенном вместе лете

      В последний официальный день смены восход солнца словно незаметно опаздывает, будто даже природа пытается оттянуть момент, когда всем отдыхающим в сопровождении вожатых придется покинуть гостеприимные корпуса лагеря и на больших желтых автобусах вернуться обратно в бесконечную суету каменных джунглей города. Наступает по-настоящему большой день: все ждут главный концерт и «Королевскую ночь» — то, что обычно сопровождает закрытие любой лагерной смены. Общая нервозность окутывает отдыхающих задолго до подъема, ощущаясь в легком покалывании кончиков пальцев и особой чуткости утреннего сна.       Дима подскакивает с кровати, словно над его ухом раздался пистолетный выстрел. Он несколько раз усиленно моргает, пытаясь сбросить остатки разорванного в клочья сна, после чего проверяет время на экране мобильного. Еще целый час до звонка будильника! Брови Позова взлетают вверх — он ни разу за смену не поднимался так рано. А с учетом вчерашнего утомления эта шутка собственного организма и вовсе вводит в ступор… И ведь как назло совершенно не хочется ложиться обратно в кровать! Дима разминает шею, потягивается, выглядывает в окошко, отмечая, какое темное небо в это время у самой кромки горизонта, после чего отлепляется от подоконника и становится посреди комнаты, упирая руки в боки. Чем ему заниматься целый час, если практически всё готово? В голову вспышкой молнии приходит прекрасная идея, и вожатый на цыпочках выскальзывает из комнаты, аккуратно пробираясь к лестнице, и после на первый этаж.       Хорошо, что Матвиенко не имеет привычки запираться на ночь, так что Позов легко проникает в чужую вожатскую, тихо проскальзывая в полутьму комнаты, прикрывая за собой дверь и осматриваясь. Серёжа спит лицом к стене, зарывшись в одеяло словно гусеничка в кокон. Дима сдерживает прилив смеха, после чего направляется прямо к Матвиенко и ласково касается его плеча.       — Серёж… — зовет Позов, напоминая самому себе пришедшего к родителям ребенка, которому приснился кошмар, — Серёж, вставай.       Вожатый пытается пробормотать что-то невразумительное и зарыться в постель сильнее, но Позов не сдается, и в конце концов Матвиенко поворачивается, разлепляя глаза и хлопая ресницами, пытаясь сфокусироваться на лице визитера.       — Дима? — хрипло спрашивает вожатый таким тоном, будто бы тот может ему просто сниться.       — Он самый, — улыбается Позов, довольный тем, что разбудил Матвиенко, и теперь у них обоих полно времени до подъема, — я проснулся раньше необходимого, и мне скучно.       Серёжа фыркает, умиленный искренностью ответа Димы, потирает глаза, пытаясь скорее сбросить с себя сонливость. Позов ловит его кисть, удерживая пальцами, недовольно цокая.       — Не три глаза, будут болеть! — поучительно сообщает вожатый. — Лучше сходи умыться прохладной водой.       Серёжа вздыхает, словно до ванной придется идти через весь лагерь, а не несколько шагов, но послушно выскальзывает из кровати. В его собственных интересах поскорее почувствовать бодрость…       Умывшись, Матвиенко выходит из ванной, сияя чуть блестящей от воды кожей вкупе с широкой улыбкой.       — Ну, как я тебе? — подмигивает он Позову.       — Неотразим, — смеется тот, в глубине души отмечая, что практически не приукрасил.       Серёжа плюхается на кровать, утягивая за собой Диму, сажая рядом с собой, потягиваясь и сдерживая непрошенный зевок.       — Сколько до подъема? — спрашивает он аккуратно.       — Минут тридцать пять, — пожимает плечами вожатый, разглядывая по-домашнему уютного Матвиенко. — Есть идеи, как их провести?       — У меня всегда есть идеи, — подмигивает Серёжа, наклоняя голову набок, очень очевидно намекая, но не делая первого шага к реализации подтекста, звучащего в его ответе.       Дима смеется, вновь признаваясь себе, что чего-то подобного и ожидал от Матвиенко, после чего тянется вперед, целуя его мягко и легко, практически целомудренно. Серёжа улыбается в поцелуй, как довольный котяра, притягивая к себе вожатого за плечи, устраиваясь поудобнее и потихоньку перехватывая инициативу.       Позов быстро входит во вкус, и поцелуи быстро перерастают из медленных и неторопливых в быстрые и глубокие, надрывные. Так прикладывается к горлышку бутылки путник, блуждавший по пустыне несколько дней без воды. Близость конца смены разжигает огонь внутри, только усиливая взаимное притяжение, и время снова останавливается для вожатых, быстро входящих во вкус страстных поцелуев, балансирующих на краю и изо всех сил стремящихся не переступить границы оговоренного.       Отрываясь от Серёжиных губ в очередной нехватке кислорода, Дима зажмуривается, прислоняясь лбом к его лбу, крепко держа чужое лицо в ладонях, чувствуя всеми клеточками кожи его тепло и ласку. Из сердца снова рвется признание, обжигая артерии, вместе с кровью разливаясь по мышцам и тканям, по венам снова возвращаясь в грудную клетку, распаляя ее только сильнее, но Позов крепко стискивает губы, не позволяя ни слову сорваться с них. Слишком рано. Слишком запутанно. Слишком ответственно. Он еще не готов.       Серёжа тоже зажмуривается, растворяясь в таком безобидном и практически детском проявлении привязанности. Как никогда раньше, он жаждет заморозить время, застыть в этом моменте и не двигаться хотя бы какое-то время. Или и вовсе пообещать Диме обязательно приехать к нему после смены, но Матвиенко не уверен, что это именно то, что вожатый хочет сейчас услышать, поэтому также молчит.       Но минутная стрелка не стоит на месте и не замирает даже на секунду и даже по огромной просьбе, так что время подъема в конце концов всё-таки настает, о чем оповещает Серёжин будильник, врываясь в утреннее умиротворение вожатых, заставляя их синхронно вздрогнуть и повернуться на звук.       — Тебе пора, да? — Матвиенко заглядывает Позову в глаза, в который раз отмечая их удивительную глубину и ощутимую кожей теплоту.       Тот только кивает, чуть ласковее сжимая лицо Серёжи в ладонях, чмокая его в щеку и с сожалением выбираясь из чужих объятий в сторону двери из комнаты.       — Мы увидимся буквально через полчаса, — улыбается Позов, но звучит это не слишком утешительно, ведь в отличие от закрытой от любопытных глаз вожатской у столовой будет целая толпа детей и взрослых.       Матвиенко остается только кивнуть, провожая Диму взглядом, после чего он некоторое время просто сидит на кровати, болтая ногами, прокручивая в голове план действий на день.       Позов быстро собирается, надевая однотонную футболку болотного зеленого цвета и привычные черные джинсы с цепочкой. Кепка с колечками на козырьке увенчивает голову, и вожатый выходит обратно в коридор будить отряд негромким стуком в двери комнат и призывом скорее встать и подготовиться к давно ставшей привычной зарядке.       Третий отряд, никогда не подводивший своих вожатых в плане организации и дисциплины, быстро оказывается на улице и строится ровной колонной. Глаза подростков горят огнем предвкушения, некоторые особенно впечатлительные даже непрестанно переступают с ноги на ногу и вертят головой во все стороны так, будто видят ландшафт вокруг пятого корпуса впервые в жизни.       Соня, в честь последнего дня смены сменившая привычный высокий хвост на две тугие косы, выпархивает из входной двери с широкой улыбкой, окидывает Диму быстрым взглядом и хмыкает. Сама девушка вновь одета в теннисную юбку светло-голубого цвета и футболку с короткими рукавами в тон.       — Не хватает бантиков на косички, — добродушно шутит Позов, кивая на образ напарницы.       — Зато ты выглядишь, как отец на утреннике в детском саду! — парирует девушка, заставляя третий отряд коллективно рассмеяться, а вожатого вскинуть вверх одну бровь.       — Что это за нападка такая? — уточняет он с улыбкой, но Соня только отмахивается от парня, командуя ребятам идти за ней в сторону столовой.       Пожимая плечами, Позов замыкает колонну, не сдержавшись и по обыкновению бросив взгляд в сторону окна вожатской на первом этаже корпуса.       Матвиенко он видит уже у столовой в окружении детей из шестого отряда. На вожатом широкие спортивные штаны, отдаленно напоминающие домашние, и белая кофта с рукавами цвета охры. Дима внутренне улыбается, отмечая, как темно-зеленые воротник, резинка толстовки и рукавов сочетается с его собственной футболкой, но вдруг понимает, что разглядывает Серёжу слишком долго, так что ненадолго отводит взгляд отворачиваясь.       — Ну что, вот мы и пережили эту смену! — улыбается Ида, отвязывая фартук и вешая его на спинку своего стула, садясь и принимаясь уплетать еще горячую пшенную кашу.       — И не говори! — поддерживает Соня со смехом, активно кивая и размахивая ложкой. — Это был незабываемый опыт!       — Сколько нервов было потрачено, — вступает в разговор Даша как бы невзначай, а Надя очень выразительно косится на Матвиенко, заставляя напарницу быстро замотать головой, оправдываясь. — Да я вовсе не про это! Я про то, что, когда в отряде много детей, особенно маленьких, нужно всегда быть начеку!       — Так и я про это! — невинно пожимает плечами Надя. — Вот так отвернешься разок, и кто-то уже потерялся! — девушка снова выразительно смотрит на напарника, получая ответный пристальный взгляд.       — Это было всего раз, и то в самом начале, — сквозь зубы парирует вожатый, не оправдываясь, но и не собираясь просто так глотать эту ребячливую претензию.       — Нет, Серёжа молодец, — вступается Дима, заставляя своих напарниц переглянуться с улыбками, а Надю показательно закатить глаза.       — Твоё мнение не котируется, ты заинтересованное лицо, — девушка показывает ему язык, но Позов только смеется.       — Я ведь тоже считал его раздолбаем в первые дни смены! — продолжает настаивать на своем Дима.       — Как-то странно ты меня защищаешь… — отмечает Серёжа, и Ида закрывает рот рукой, сдерживая смешок.       — Но он приложил усилия, чтобы доказать, что мы все ошибались в своем первом впечатлении! — всё-таки заканчивает свою мысль Позов, под столом касаясь своим коленом чужого, заставляя Матвиенко непроизвольно растянуть губы в слабой улыбке и негласно согласиться с вожатым.       Надя только отмахивается, возвращая внимание к собственному завтраку, и диалог перетекает в более мирное русло.       После трапезы отряды ненадолго расходятся по всей территории лагеря, чтобы дети в последний раз провели время друг с другом, сплотились напоследок, и как можно дольше не забывали этого неповторимого ощущения единения.       Уже на детской площадке Дима вдруг обнаруживает, что телефон снова находится в зоне обслуживания вышек связи, так что, не теряя времени, быстро пишет сообщение Серёже.       

«Как дела? Солнце голову не напекло?» — в голову не приходит ничего оригинального, и приходится остановиться на банальнейшем из вопросов, лишь бы завязать разговор.

      «Я сижу в тенечке и наблюдаю, как Надя играет с ребятней», — приходит быстрый ответ, насквозь пропитанный самодовольством и сопровождающийся довольным эмоджи в солнцезащитных очках.       

«Бесконечно можно наблюдать три вещи, да?» — смеется Позов, сам сидящий на лавочке в качестве молчаливого наблюдателя.

      «Если одна из этих вещей — ты, то я согласен», — не теряет возможности пофлиртовать Матвиенко, заставляя собеседника громко фыркнуть и натянуть козырек кепки чуть ниже, чтобы скрыть вспыхнувшие от удовольствия искорки в глазах.       

«Подлиза», — ворчливо отзывается Дима, не желая признаваться, что комплименты Серёжи ему нравятся.

      «Ну, не без этого!» — не скрывает вожатый, после чего тут же добавляет. — «Это качество просыпается только рядом с теми, кто мне нравится!»       

«Как удобно!» — продолжает скептически отбиваться Позов, стараясь игнорировать, как екает сердце на слове «нравится», непосредственно относящемся к нему.

      «Если не хочешь отвечать на мои заигрывания, не пиши мне!» — фыркает теперь Матвиенко, желая поменять правила в свою сторону. — «Сегодня мне никак не получится украсть тебя к нашему любимому месту у забора! У тебя слишком много дел…»       Читая это сообщение, Дима отчетливо чувствует надутые губы и недовольный тон, что заставляет его сдержать смешок и тут же настрочить ответ.       

«Ну, я же тоже скучаю! Скоро Большой концерт и обед, увидимся».

      «Будешь должен мне поцелуй, значит, со своей ворчливостью», — ставит точку Серёжа, впрочем, его собеседник вовсе не возражает.       На сердце немного теплеет, пусть Матвиенко совсем не владеет навыками переписки, если та не включает в себя флирт. На мгновение в голове проносится мысль, что Дима еще научит его, но она тут же перекрывается осознанием, что, возможно, всё закончится завтра. После приезда из лагеря вожатые будут вольны делать, что хотят, и идти, куда хотят. Только вот куда хочет сам Позов? И Серёжа?..       Страх не успевает накатить слишком сильно, потому что Позова привлекают ребята из отряда поучаствовать в придуманной только что игре, и вожатый не может отказать полюбившимся подросткам.       Незаметно приближается время последнего концерта, и все жители лагеря потихоньку стекаются к знакомой летней сцене, рассаживаясь, нервничая и судорожно повторяя свои реплики и движения, а то и все номера от начала и до конца. Всем безумно хочется выиграть — и не только в рамках Большого концерта, но и в целой смене.       Варя, внешне спокойная, то и дело треплет плечо Васи, который, по ее мнению, слишком легкомысленно и громко рассказывает бородатые анекдоты своим товарищам, но этих жестов хватает буквально на минуту или две, после чего парень снова продолжает. Его волнение выражается в этой излишней говорливости, и в конце концов командирша отряда прекращает по-змеиному шипеть на одноотрядника, позволяя ему продолжать травить шутки, периодически даже нервно хихикая над особенно удачными.       Катя старается выглядеть отстраненной, рассказывая что-то увлеченным беседой Владу и Маше, кажется, пересказывая одну из серий «Сватов», которая, по ее мнению, очень подходит к сложившейся ситуации.       Слава вертит головой в поисках Антона, вновь желая поздороваться с вожатым и пожелать удачи его отряду с самодовольным видом, Влада и Вика, сидящие рядом с ним, что-то обсуждают шепотом, то ли повторяя реплики, то ли разговаривая о чем-то отвлеченном.       Дима наблюдает за подростками с гордым видом, словно курица-наседка или любая другая мама-птица, чьи птенцы вот-вот вылетят из гнезда впервые в жизни. Несмотря на всё, что случилось в его собственной жизни за эти три недели, Позов успел искренне привязаться к ребятам, и был бы даже не против однажды, спустя года, узнать, что всё, о чем они мечтали, исполнилось. Может, это же чувствует каждый вожатый по отношению к своему первому отряду…       Знакомый конферансье выходит на сцену, и все посторонние звуки мгновенно смолкают, глаза устремляются к фигуре ведущего, а лишние мысли выветриваются из головы. Большой концерт начинается.       Дима даже не представляет, что может так сильно переживать на, казалось бы, обычном мероприятии. Сколько их было за смену? С десяток? Но отчего-то коленки всё равно мелко дрожат, и кончики пальцев немеют в нервном ожидании.       Позов не отрывает глаз от сцены до тех самых пор, пока те не пересыхают от отсутствия влаги. Только в эти секунды вожатому приходится судорожно моргнуть, смачивая собственные органы зрения и спасая их от слепоты.       Конечно, Дима уверен, что все выступления недостаточно хороши, чтобы сравниться с тем, что приготовил для Большого концерта третий отряд, но, к сожалению, его нет в списке членов жюри, чтобы гарантировать победу «Афинянам», потому вожатому остается только не сводить глаз со сцены в мучительном ожидании выхода его ребят.       А когда наконец выступление начинается, и из колонок звучат первые аккорды музыкального сопровождения, Позов замирает на месте, как какой-нибудь случайно залетевший на балкон богомол, пойманный на бельевой веревке на высоте третьего этажа. Его музыкальное образование вырывается наружу тихими выдохами и неслышным шепотом, вторящим словам песни, исполняемой третьим отрядом. Мало того, что «Афиняне» переделали слова под лагерную жизнь, они умудрились уместить в песенный номер короткий медленный танец и безмолвную сценку, иллюстрирующую дружбу, первую любовь и прочие мелкие и большие радости, ожидавшие подростков в оканчивающейся смене.       Дима так увлечен разворачивающимся на сцене действием, что совершенно не замечает, как кто-то опускается на скамейку позади него, наклоняясь вперед и шепча вожатому на ухо:       — Я уверен, что это ставил ты. Талантливо…       Шепот обжигает кожу, посылая по задней стороне шеи короткую стайку мурашек, и затылком Позов чувствует присутствие Матвиенко, но, к собственному сожалению, никак не может отреагировать на его реплику. Впрочем, Серёжа и так все понимает, находя пальцы вожатого, крепко стиснувшие деревянное покрытие старой лавочки, накрывая их своей ладонью и пытаясь успокоить. Дима машинально отрывает руку от скамейки, поворачивая ее ладонью вверх, и Матвиенко коротко улыбается, стряхивая с чужой кожи случайно прилипшие кусочки краски, после чего переплетая их пальцы. Естественно, Серёжа тоже переживает за своих маленьких воспитанников, но не с таким рвением и самоотдачей, как Дима.       Третий отряд вытягивает последнюю ноту, после синхронно кланяясь, и зрительский зал медлит лишь мгновение перед тем, как разразиться аплодисментами. Громче всех, конечно, рукоплещут вожатые «Афинян», не отстает от них и Серёжа, и Дима с наслаждением видит, как по лицам подростков расползаются широкие улыбки облегчения и радости.       Ради этого момента Позов старался все три недели, именно эти секунды своего вожатства он будет вспоминать в первую очередь — даже если им не удастся выиграть эту смену — и именно такими Дима хочет запомнить подростков.       Третий отряд спрыгивает со сцены небольшой волной, направляясь к своим местам с прежними улыбками на лицах, и Дима продолжает беззвучно хлопать каждому, кто смотрит на него. «Молодцы», — шепчет он одними губами, наконец способный вдыхать и выдыхать в штатном режиме.        Серёжа быстро перепрыгивает через лавку, садясь по правую руку от Позова и чуть наклоняясь к нему.       — Чур моим также громко хлопаешь, — шутливо заявляет Матвиенко, заставляя вожатого фыркнуть.       — Я не смогу так же, у меня ладони болят, — пытается парировать Дима, получая обиженный тычок под ребра.       Дальше концерт идет спокойнее. Причиной ли тому уже прошедший номер третьего отряда или теплая фигура Серёжи, сидящего непозволительно близко, а, может, всё вместе, Позов не может сказать точно, но он и не испытывает в этом потребности. Просто наслаждается. Наслаждается, пока на это есть время.       Наконец на сцене появляется шестой отряд, и Матвиенко заметно напрягается. Наблюдая за ним, Дима склоняет голову набок со слабой улыбкой. Как бы вожатый ни упирался, Позов чувствует, как дороги ему эти дети.       Несмотря на то, что чуть раньше пытался отмазаться, Дима рукоплещет «Бонджорно!» с не меньшим энтузиазмом, чем третьему отряду, чем зарабатывает благодарный взгляд Серёжи и короткое прикосновение его теплой ладони к своей скуле.       Медленно, но верно концерт приближается к своему завершению, и улегшееся было напряжение снова вспыхивает где-то внутри, скручивая желудок в небольшой узелок. Жюри распределяет места всего несколько минут, но они тянутся для молчащего купола летней сцены непозволительно длинным отрезком времени. Будто вот-вот оглашенные результаты решат не просто исход одного мероприятия или смены, а судьбу каждого отдыхающего лично, и никак не меньше.       Директор лагеря медленно поднимается с судейской скамьи и оборачивается к залу лицом. Он решает лично огласить победителей первой половины Большого концерта. Дети и вожатые сидят как на иголках, не сводя глаз с фигуры главного жюри, прожигая в нем дырки во всех местах, практически превращая в решето, но вот голос, усиленный колонкой, провозглашает победителей мероприятия.       Под громкие овации шестой отряд занимает первое место среди младшей лиги, и Матвиенко с готовностью подскакивает на ноги, оглушительно хлопая и свистя. Позов старается не отставать от него, искренне радуясь за «Бонджорно!», Дашу, Надю и самого Серёгу. Интрига ненадолго окутывает летнюю сцену, пока директор выдерживает драматичную паузу, после чего объявляется победный пьедестал старшей лиги. Практически ко всеобщему удивлению третий отряд занимает лишь второе место, и Дима с сожалением читает во многих лицах разочарование, несмотря ни на что аплодируя своим ребятам, поддерживая их и буквально заставляя радоваться второму месту. Варя хмурится лишь секунду, после чего поддерживает старания вожатого, а следом за ней поднимается с места Вася и их товарищи. Так, подбадривая друг друга, «Афиняне» с гордостью принимают серебро, внутри себя прекрасно зная, что достойны высших похвал.       — Напоминаю, что буквально через полчаса пройдет торжественное закрытие смены и спуск флага! — декларирует директор, перебивая громогласным голосом зарождающиеся разговоры. — На котором пройдет чествование отличившихся членов каждого отряда и объявление главных победителей смены! — все снова воодушевляются, взрываясь новой волной аплодисментов, и надежда вновь крохотным огоньком зарождается во всех сердцах.       Полчаса дети выдерживают с трудом, готовые по первому зову вожатых строиться у флага красивыми шеренгами, как в самый первый день.       — Что дают победителям?       — А как чествуют самых главных членов отряда?       — А как их выбирают?!       Раздаются шепотки тут и там, пока все с предвкушением занимают свои места на построении. Наконец от здания администрации навстречу отрядам вновь идет директор, блистая добродушной улыбкой. Всё внутри Димы замирает в предвкушении. Если третий отряд не выиграет, он поверит в лагерную коррупцию и передаст эту легенду в качестве страшилки гулять по корпусам и пугать особенно эрудированных юных отдыхающих.       Конечно, не обходится без короткой вводной речи директора лагеря, распаляющей детей и подростков только сильнее, да настолько, что некоторые в первых рядах шеренг — да и в задних наверняка — начинают то и дело переступать с ноги на ногу, ожидая завершения вступления.       Наконец, начиная с первого отряда, в самую середину площадки по очереди выходят вожатые, громко называя тех, кто больше всего участвовал в жизни отряда, придумал больше сценок или громче всех скандировал кричалки. Когда доходит очередь до «Афинян», все трое вожатых чинно выходят в середину и, как они заранее и договорились, радостно машут своим детям. Те с удовольствием размахивают ладонями в ответ, после чего Дима коротко говорит, что наверняка никто не станет отрицать, что всем приходит на ум только одно имя, когда речь заходит о самом активном члене отряда. Под всеобщие аплодисменты объявленная вожатским хором Варя выбегает на середину площадки, душевно обнимает каждого взрослого по очереди — и даже директора — после чего получает грамоту и таинственный пакетик с презентом. Все вчетвером они быстро возвращаются в строй, сияя довольными улыбками. Случайно Дима ловит глазами Серёжин взгляд, и его выражение лица непроизвольно теплеет, теперь адресованное лишь Матвиенко.       Отряд за отрядом все быстро объявляют самых активных детей, а когда наступает очередь шестого отряда, Надя громко зовёт в центр площадки Сашу — девочку с длинными русыми волосами, чем-то напоминающую Дарью Михайловну, если бы та была озорной девятилеткой. Александра по праву получает титул зажигалочки отряда и главного идейного вдохновителя, крепко прижимая к груди грамоту и громко заливисто смеясь.       Позов не сводит глаз с Матвиенко, отражая его улыбку, направленную на счастливого ребенка. В голове снова проносится смена, день за днем, сменяясь перед взором быстрым бегом калейдоскопа. Словно вчера они стояли на этой площадке тем же составом, и Дима предполагал, что у Серёжи неприятный смех — подстать его тяжелому взгляду. И вот тот же самый вожатый ловит себя на мысли, что от чужих глаз невозможно оторваться, а улыбка заряжает энергией всех, кто ее видит. И сердце стучит чуть громче прежнего, и на глаза наворачиваются крохотные слезинки, рожденные внезапным страхом вдруг лишиться всего этого, лишиться Серёжи.       Дима вздрагивает и коротко трясет головой, сбрасывая оцепенение и стараясь очистить мысли. Вот-вот объявят главных победителей смены, и Позов точно не хочет пропустить этот момент.       Как и прежде, директор вновь берет вступительное слово, как назло оттягивая главную интригу смены, с прищуром оглядывая всех присутствующих на площадке, медленно доставая из внутреннего кармана пиджака два белоснежных конверта, в каждом из которых значится название отряда победителя в каждой возрастной категории.       Первыми объявляют победителей младшей лиги. К огромному сожалению Димы, Серёжи, да и обоих отрядов пятого корпуса, «Бонджорно!» не хватает всего нескольких баллов общего счета до золотого призерства, но из вежливости они всё равно громко аплодируют пятому, провожая взглядами увесистый кубок.       Хлопки постепенно успокаиваются, шепотки стихают, и директор, еще несколько секунд нагнетая молчанием, наконец начинает:       — Осталось лишь единственное объявление! Как вы все можете догадаться, в старшей лиге сражались четыре отряда, так что я буду называть отряды в порядке возрастания баллов! — мужчина выдерживает еще одну паузу покороче, после чего его голос разрывает тишину июльского полдника. — Четвертое место в нашей путешественнической гонке занимает отряд номер-р четы-ыр-ре-е! — его слова сопровождаются аплодисментами, пусть и не слишком громкими. — Почетное третье место и звание бронзового призера смены среди старших отрядов занимает… отряд под номеро-ом о-оди-ин! — рукоплескания становятся громче, по большей части засчет второго и третьего отрядов, чья надежда на победу с каждым объявленным местом сияет всё ярче.       Дима коротко ловит взгляд Антона и улыбается ему, после чего переводит взгляд на Серёжу, который поднимает вверх ладони, демонстрируя скрещенные пальцы на обеих руках. Сердце самовольно пропускает удар, губы сами по себе растягиваются чуть шире, и Позов даже пропускает начало следующей фразы директора, засмотревшись на Матвиенко.       — Почетнейший серебряный пьедестал занимает… — вновь на лагерь обрушивается оглушительная драматическая пауза, — второй отряд! — площадка взрывается криками и аплодисментами, и голос директора кое-как перекрикивает ликование всех, кто болел за «Афинян». — И главными победителями смены среди старших отрядов по праву становятся члены отряда номер три-и!       Кажется, Дима не сдерживает победного крика, но в едином вопле ликования его голос сливается с голосами подростков, отражаясь от стволов и веток деревьев, стремительно взмывая в небо. Всей гурьбой третий отряд высыпает на поляну, обступая директора, хватая кубок сразу множеством ладоней, продолжая радостно скандировать нестройным хором каждый свою любимую кричалку.       Кое-как успокоившись, все встают на свои места, с нетерпением дожидаясь, когда флаг медленно и чинно опустится с флагштока в руки специально отобранных людей, которые аккуратно пронесут его через вереницу отрядов по направлению к зданию администрации. И когда официальная часть наконец оканчивается, «Афиняне» снова радостно кричат, не до конца веря в свою победу.       Золотых призеров ждет в отрядной комнате целая гора пиццы различных вкусов и небольшой кремовый торт, однако вместе с ними к корпусу бредут чуть понурые итальянцы, и, не выдерживая, Варя подбегает к Дмитрию Темуровичу, что-то быстро шепча на ухо. Тот расплывается в улыбке и показывает командирше большой палец, после чего складывает руки рупором и громко предлагает:       — Третий отряд любезно приглашает своих соседей снизу разделить с ним сладкий вкус победы!       «Бонджорно!» веселеет на глазах, взгляды детей светлеют, и все они быстро устремляются на смущенных подобным предложением Дашу и Надю. Серёжа, подобно ребенку, только быстро кивает, так что девушкам не остается другого выбора, как согласиться на это щедрое приглашение. Остаток пути до пятого корпуса отряды преодолевают практически вприпрыжку.       В отрядной комнате не втором этаже, несколько тесноватой для такого количества детей, Соня коротко хвалит всех, кто старался прожить эту смену «на полную катушку», Ида присоединяется к ее словам, вскидывая высоко над головой доверенный ей кубок, а Дима вместо тысячи слов громко включает колонку с символичным: «Кушать подано!». Хаос, наступающий секундой спустя, легко можно представить, даже не закрывая глаз. Двадцать с лишним рук мгновенно тянутся к пицце, стаканчикам с соком и кусочкам торта. Все громко разговаривают, обмениваясь впечатлениями и угощениями, и в этой какофонии звуков и тел Позов упорно ищет знакомую вожатскую фигуру. Найдя, он хватает Серёжу за локоть, утаскивая за собой в направление выхода, удивленно вскидывая брови, обнаружив в его ладони большой кусок какой-то мясной пиццы.       — Наиболее голодающий нашелся! — фыркает Дима, покидая отрядную комнату, тут же сворачивая направо и оказываясь на пожарной лестнице вместе с Матвиенко и его уловом.       — Эта лестница всегда была открыта? — изумленно спрашивает Серёжа вместо ответа, и Позов лукаво качает головой, тряся ключами у его лица, вставляя их в замочную скважину под дверной ручкой и быстро проворачивая пару раз.       — Стащил специально по случаю, — поясняет Дима, что заставляет Матвиенко еще сильнее округлить глаза, расплываясь в широкой улыбке.       — А Вы не такой правильный, каким хотите казаться, Дмитрий Темурович, — произносит Серёжа игриво, делая несколько шагов навстречу вожатому, стремительно сокращая расстояние между ними.       — У меня перед глазами есть очень заразительный пример, Сергей Борисович, — Позов не сводит с Матвиенко глаз, в какой-то момент вдруг делая стремительный бросок вперед и откусывая от куска пиццы в его руках приличную часть.       — Эй! — искренне возмущается Серёжа, поднимая руку с едой повыше. — Флирт флиртом, но это моё!       — Правда? — прожевав лакомство, Дима облизывается и снова чуть наклоняется к вожатому. — А я думал, что чем быстрее мы избавимся от нее, — он коротко кивает в сторону пиццы, — тем быстрее сможем заняться чем-нибудь интересным, — и пока Матвиенко приходит в себя от всего, сказанного Позовым, тот коротко чмокает его в губы и со смехом отстраняется.       Дима и сам не знает, что на него нашло. То ли обнаруженная так внезапно влюбленность дает в голову, то ли поджигает изнутри ощущение приближающегося конца смены, но пока есть время и пока тревога дремлет где-то на задворках сознания, вожатый готов даже страстно целоваться на пожарной лестнице, скрываясь от празднования победы за стенкой и пряча короткие вздохи в громкой музыке.       Серёжу не нужно приглашать дважды. Откусывая от пиццы здоровый кусок, он протягивает остатки Диме, судорожно прожевывая. Тот, смеясь, делает еще один внушительный укус, оставляя еще немного Матвиенко.       И когда с угощением наконец покончено, вожатый сам делает широкий шаг навстречу Позову, обхватывая его лицо жирными после пиццы пальцами, притягивая к себе и целуя, практически сразу углубляя поцелуй. Вокруг них сильно пахнет сыром и мясом, но едва ли парни это замечают, ища наиболее удобный угол, прижимаясь друг к другу словно в последний раз и вновь забывая о такой важной штуке, как кислород.       Воздухом для Димы становится Серёжа, и, пусть физически это невозможно, тот совершенно не против растянуть мгновения, проведенные наедине, хоть на немного дольше. Забывая о времени, вожатые вновь предаются поцелуям, ладони Матвиенко бессистемно бродят по чужому телу, изучая, очерчивая каждый изгиб и словно бы запоминая на ментальном уровне такое правильное ощущение тела Позова в его власти. Тот и сам старается не отставать, запуская пальцы в Серёжины волосы, трепля прическу, после и вовсе стягивая резинку, оттягивая пряди и массируя кожу головы медленными ласковыми движениями. Их языки сплетаются в причудливый танец, противоборство, подогреваемое звучащей из отрядной комнаты громкой музыкой.       Отрезвляет Диму резкий холод батареи, упершейся ему в поясницу. Распахивая глаза, он вдруг понимает, что полностью прижат к стене, футболка сиротливо перекинута через перила, а Серёжа, стоя практически на коленях, прикладывается губами к его торсу, почти оставляя засосы и пересиливая себя с каждым новым поцелуем. Позов откидывает голову назад, наслаждаясь еще мгновение, после чего ловит ладонями чужое лицо и силой тянет вверх. Нехотя Матвиенко отрывается от его кожи, оказываясь рядом, послушно захватывая чужой рот в плен своего. Дима сжимает чужую кофту в своих кулаках, готовый одним движением резко дернуть ее вверх, как вдруг слышит хлопок двери из отрядной комнаты, прозвучавший словно выстрел. «Дима! Серёжа! Пора собираться на ужин!» — зовет Даша, и в эту секунду вожатые ненавидят лагерный распорядок дня больше всего на свете.       Матвиенко ловит взгляд Позова своим, и несколько долгих секунд они глядят друг на друга, не отрываясь, ничего не говоря и не в силах отвести глаз. Наконец Дима вздыхает, коротко целуя Серёжу в губы и отступая от того в сторону так небрежно снятой с него футболки. Вожатому требуется еще мгновение, чтобы длинно выдохнуть, пара секунд для того, чтобы вновь завязать волосы в аккуратный хвостик, после чего Позов не без сожаления вновь отпирает пожарную лестницу, выпуская их в жилой коридор.       Мысль о том, что сегодняшний день последний, вновь вспыхивает в Диминой голове, бьется внутри как птица о стенки клетки, не в силах просто вылететь, и вожатый тихонько вздыхает, украдкой касаясь своих чуть покалывающих от долгих поцелуев губ.       За ужином напарницы косятся на вожатых с недвусмысленными улыбками, то и дело стреляя глазками и посмеиваясь.       — У вас какие-то проблемы? — спрашивает Серёжа угрожающим тоном, но девушек это только сильнее раззадоривает.       — Нет! А у тебя? — Надя хлопает длинными ресницами, отбрасывая волосы назад.       — Как прошло празднование победы, мальчики? — поддерживает Соня, буквально облизывая глазами Диму с ног до головы, очевидно ища на нем следы засосов.       Позов громко и продолжительно кашляет, и Матвиенко хлопает его по спине.       — Прекрасно, — хрипло отвечает вожатый, поборов приступ удушья, глядя напарнице в глаза и не думая моргнуть.       Ида сочувственно приподнимает брови, но остальных девушек не пронять. Даже Даша, кажется, действительно набравшаяся от Нади и словечек, и развязности, скорее хихикает от подобного нападения, чем переживает за личные границы напарников.       — А что, вы по нам скучали? — пытается перехватить атаку Серёжа.       — Упаси Боже! — ни секунды не думая, парирует Надя, заставляя Соню довольно фыркнуть, хватаясь за сидящую рядом Иду, лишь бы не свалиться со стула от внезапного прилива смеха.       Дима отмахивается от развеселых вожатых, продолжая есть с титаническим спокойствием, бедром прижимаясь к бедру Серёжи и ментально прося его просто дать девушкам возможность немного подразниться. К чести последнего, Матвиенко стойко выдерживает смешки, практически не прекращающиеся во все время ужина, гордо поднимается изо стола и покидает его с таким видом, словно победил в какой-то войне мирового масштаба, не иначе.       Девушки только прыскают Серёже вслед, ловя на себе укоризненный взгляд Димы и почти одновременно пожимая плечами.       — Затравили напарника, — доедая, он качает головой, пытаясь пристыдить хоть одну вожатую.       — Тебе подсказать парочку способов утешения? — ласково спрашивает Соня, кладя локти на стол и опираясь на ладони подбородком.       — Разберусь, — елейно улыбается Позов напарнице, веселя ее пуще прежнего.       Короткие подколы прекращаются только под куполом летней сцены, куда все отряды возвращаются для продолжения Большого концерта — точнее, вожатской его части.       Дети рассаживаются по местам, готовясь наконец увидеть сюрпризы от своих вожатых, а те, в свою очередь, выступают друг за другом в порядке старшинства отряда.       Нетрудно догадаться, что к концу выступлений добрая половина детей вытирает слезы и шмыгает носами. Вожатские номера бьют в самое сердце, хватают за душу и долго не отпускают, и даже самые стойкие ребята — вроде Васи и его друзей — к концу то и дело отворачиваются, утирая лицо рукавами.       Большой концерт оканчивается тем, что все вожатые дружно, взявшись за руки, выходят на сцену, подходя к самому ее краю, после чего низко кланяются детям и громко хором кричат: «Спасибо за смену!», показывая воспитанникам всевозможные жесты, обозначающие любовь. Кого-то подобное завершение совершенно добивает, и до корпусов многие дети идут с красными пятнами размазанных по всему лицу слез, слабо представляя, как заставить их пройти до Королевской, невероятно длинной дискотеки, следующей дальше по расписанию.       Дима не хочет признаваться в этом даже себе, но заряжается всеобщим предвкушением, потому, оказываясь в вожатской, распахивает дверцы шкафа, придирчиво окидывая взглядом его содержимое и разыскивая наряд, от которого у всех просто отвалятся челюсти. Позов долго выбирает, прикидывая в голове различные варианты, касаясь то одной футболки, то другой, доставая из шкафа то одни брюки, то другие. И даже всеобщая суета, отзвуки которой вожатый прекрасно слышит и за закрытыми дверьми, нисколько не помогает, наоборот, отвлекая.       Наконец Дима останавливается на черных брюках, одалживая у девушек утюг для того, чтобы прогладить на них стрелки, белой рубашке без воротника, рукава которой закатывает почти до локтей, и черной же жилетке, состоящей из множества квадратных лоскутов ткани, которые словно кто-то забыл сшить полностью, ограничиваясь скреплением в углах. Разглядывая получившийся образ, вожатый довольно оборачивает цепочку вокруг шеи и завязывает галстук на шлевку брюк — чтобы не портил вид. Отчего-то Диме приходит на ум — и совершенно не потому, что Серёжа ласково зовет его «занудой» — мысль, что в этаком практически школьном стиле он будет выглядеть наиболее выгодно и неотразимо в ультрафиолете последней дискотеки.       Уже на улице, ожидая, пока третий отряд построится, Позов успевает получить несколько комплиментов — от Иды, Вари и даже Кати, в глазах которой больше нет печали и только искреннее восхищение внешним видом вожатого. Когда из корпуса наконец выходит Соня в отливающем блестками коротком платье, брови обоих ее напарников ползут вверх.       — Еще не жалеешь, что не отреагировал на мой флирт? — спрашивает со смехом девушка, подмигивая Диме.       — Уже начинаю… — отвечает тот, завороженно наблюдая, как закатные лучи, переливаясь, падают на ткань чужой одежды, долго блуждая в блестках.       — Роскошно, — хмыкает Ида, и Соня подходит к напарнице, обвивая ее плечи ладонью и улыбаясь.       — Я старалась.       Шестого отряда решают не дожидаться — точнее, «Афинянам» слишком не терпится оказаться на дискотеке, и они практически слезно просят вожатых «уже просто начать двигаться!» Те со смехом сдаются.       На входе под купол летней сцены всем раздают по горсти разноцветных шерстяных ниток. Каждый человек на дискотеке может подойти к любому другому и повязать любую нитку — на память, чтобы этот узел стал символическим символом единения и крепости связи.       Все вожатые также получают по связке ниток, и Дима завязывает свои подросткам в ответ, когда те подходят к нему — ведь было бы просто невежливо оставить любимых ребят без вожатского узелка!       Наконец на летней сцене появляется шестой отряд, возглавляемый Серёжей. Он тоже приоделся по случаю: разбавил свои любимые широкие коричневые штаны белоснежной футболкой и накинутой сверху бледно-зеленой рубашкой. Когда Матвиенко поворачивает лицо в сторону Позова, тот не может не заметить, что кроме всего прочего у вожатого черным карандашом подведены глаза! Это становится последней каплей в чаше Диминого терпения, и он быстро направляется в сторону Серёжи, не отдавая себе отчета в том, как быстро успел соскучиться.       — Тебя накрасили? — хватая вожатого за запястье и разворачивая к себе лицом, спрашивает без предисловий Позов, всматриваясь в лицо Матвиенко. Тот смеется, кивая.       — По-моему, я стал похож на пирата! — хвалится парень, высовывая язык и указательным пальцем оттягивая нижнее веко правого глаза вниз.       Дима сглатывает, отчаянно стараясь придумать шутку, лишь бы не признавать, как сильно вожатому идет этот образ.       — Ага. На гея-пирата, — в конце концов выдавливает Позов, не придумав ничего лучше, что заставляет его собеседника только громче рассмеяться, разливая тепло по венам парня напротив от одного лишь этого звука.       — Не вижу ничего оскорбительного! — заявляет Матвиенко.       Они немного отходят, то и дело прерываемые детьми, жаждущими оставить узелок своей нитки на одном из вожатых, а периодически и на них обоих. В какой-то момент Серёжа отделяет от своей охапки одну коричневую ниточку и дергает Диму за ремень ближе к себе.       — Эй! — только и успевает вырваться у того, но вожатый уже аккуратно продевает ниточку в шлевку брюк, завязывая аккуратным, но крепким бантиком.       — Так лучше, — улыбается парень, заглядывая Позову в глаза. На мгновение тот замирает, после чего быстро хватает одну из своих ниточек и, немного приподнимаясь на носочки, цепляет ее за резинку Матвиенко, отступая на шаг и критически оценивая.       — Мне идет? — спрашивает Серёжа со смехом, но сам тут же отвечает на поставленный вопрос. — Мне наверняка идет!       Дима растягивает губы в широкой довольной улыбке.       Дискотека набирает обороты, одна песня звучит за другой, и постепенно все ниточки оказываются развешаны — достается даже окрестным деревьям! — и отдыхающих поглощают танцы. Удивительно, но Позовская тревога до сих пор не поднимает своей уродливой головы, и он спокойно сидит рядом с Матвиенко на дальней лавке, почти скрытый колонной, поставив подбородок вожатому на плечо и прикрыв глаза. На каждом начинающемся медляке Серёжа мимолетно смотрит в сторону Димы, но больше не решается пригласить его, и только периодически, когда никто точно не смотрит, чмокает в нос или щеку — куда достанет.       Наконец вожатый распаляется настолько, что распахивает глаза и нарочно поворачивает лицо, подставляя его под поцелуи. Серёжа быстро принимает эту игру, медленно и словно бы лениво, не переставая поглядывать за ситуацией на дискотеке, целует Диму снова и снова, касаясь теплыми губами скул, подбородка, кончика носа, лба и только в самую последнюю очередь опаляя дыханием чужой рот.       — Дразнишься? — спрашивает Позов обреченно, всматриваясь в глубину глаз напротив.       — Боюсь, что не смогу себя остановить, — честно отвечает Матвиенко на одном выдохе.       — А ты не бойся, — Дима сцепляет ладони за его шеей, самостоятельно подаваясь вперед и накрывая чужие губы своими, мягко сминая их и чувствуя, с какой скоростью и легкостью кислород покидает его легкие.       Серёжа медлит мгновение, после чего тут же обнимает Позова за талию, притягивая к себе, большими пальцами поглаживая бока вожатого через ткань одежды, наслаждаясь его теплом.       Приходится то и дело отрываться, проверяя собственную незаметность для прочих отдыхающих, но оно того стоит. Впервые Дима жалеет, что дискотека так скоро кончается, пусть она и длится в два раза больше обычного. Раздосадованные не меньше самого Позова, подростки медленно и печально собираются у выхода с купола летней сцены, вздыхая и то и дело оборачиваясь на диджея.       Вожатый подходит к напарницам, замечает несколько смазанную помаду на Сониных губах и широко улыбается, благодаря небеса за то, что ему самому смазывать было нечего.       — Дискотека прошла плодотворно? — тихонько интересуется Дима у напарницы, кивая на ее макияж.       — Более чем! — отвечает девушка, и глаза ее сияют. — Знаешь, кто целуется лучше всех? — она склоняется ближе к Позову. На ум тут же приходит один ответ, но, парень надеется, что у девушки не было возможности включить Матвиенко в свое исследование.       — Кто? — также понижая голос, спрашивает вожатый с искренним любопытством.       — Ида, — спокойно отвечает Соня, и на изумленный взгляд напарника пожимает плечами естественным движением. — Любому из парней до нее далеко.       Позову очень хочется присвистнуть, но он старательно держит эмоции под контролем, выпуская только нервный смешок и говоря что-то вроде: «Рад за вас». Напарница в ответ только смеется, ударяя Диму кулаком в плечо.       В корпусе все члены третьего отряда как один отказываются спать. Они просят, умоляют, и даже пытаются угрожать. Обещают, что никто не узнает, и пусть они просто тихонечко посидят в отрядной комнате, общаясь. Эта последняя ночь в лагере, и тратить ее на сон просто бесполезно! В общем-то Позов с ними согласен, хоть у него и совершенно другие планы.       «Афинянам» разрешают перебраться с подушками и одеялами в отрядную комнату при условии, что разговаривать они будут шепотом, а вся зубная паста останется в тюбиках. Подросткам приходится принять эти условия.       И всё-таки длинный день, полный событий, да еще и вкупе со свежим лесным воздухом, постепенно подкашивает третий отряд. Они зевают, потирают глаза и засыпают один за другим. Настает пора и вожатым отправиться спать.       Но вместо этого Дима вытаскивает Серёжу на крышу. Вместе с ключами от пожарной лестницы сегодня Позов утащил — позаимствовал на время — еще одну связку, с помощью которой отпирает железную дверь и впускает громкие ночные звуки в корпус. Матвиенко, заранее предупрежденный не засыпать без разрешения, только открывает рот.       — И когда ты стал таким бунтарем… — комментирует тихо он, запрокидывая голову и разглядывая крохотные песчинки звезд в темном небесном молоке.       — Кажется, это передается воздушно-капельным, — улыбается Дима, также поднимая взгляд и упираясь взглядом в Медведиц, указывая после на две маленькие звездочки чуть ниже большого ковша. — Смотри, Гончие Псы.       — Я кроме Большой и Малой Медведицы только Пояс Ориона помню, — фыркает Серёжа, делая шаг навстречу вожатому и будто из вежливости прослеживая взглядом в указанном направлении.       — Пояс Ориона в наших широтах видно только зимой, — с досадой отвечает Позов, еще немного любуясь звездами, а после опускаясь на еще теплое, нагретое за день солнцем, покрытие крыши.       Может, Матвиенко и хочет сказать, что в таком случае Дима покажет ему это созвездие позже, но как такового «позже» для них не существует. Мысли об этом роятся в голове Серёжи словно жирные надоедливые мухи, и силой воли он отмахивается от них, не позволяя испортить тревогам очарование этой ночи.       Они разговаривают, разглядывая светящиеся точки в небе, то и дело отвлекаясь друг на друга, медленно и с чувством целуясь, проживая каждую минуту так, чтобы запомнить, отложить в самом укромном уголке сердца. В какой-то момент Матвиенко предлагает один из наушников Позову, и тот его с удовольствием берет. Ночь вдруг приобретает еще бóльшую лиричность. Серёжа накрывает своей ладонью руку Димы, глядя ему в глаза и тихонько подпевая.       — Спектакль окончен, гаснет свет…       — И многоточий больше нет, — подхватывает Позов, снова проваливаясь в глубины омутов глаз напротив.       — Останови-и музыку, — опять вступает Серёжа, наклоняясь ближе к вожатому.       — Спектакль окончен…       — Хэппи энд, — эту строчку Матвиенко выдыхает Диме прямо в губы, мгновением спустя накрывая их своими, зажмуриваясь и сжимая чужую ладонь в своей.       Как до безумия ему хочется, чтобы эти строчки были правдой! Чтобы вместе с песней окончились его метания, тревоги и страхи. Или чтобы ночь не кончалась, и занимающееся на восходе утро не разделяло их! Серёжа зажмуривается чуть сильнее, и поцелуй приобретает надрывность, тянущую внутри горечь. Дима тоже ее чувствует, свободной ладонью поглаживая кончиками пальцев скулу вожатого, будто пытаясь успокоить их обоих.       Но они оба молчат. Никто не поднимает опасной темы, и ночь проходит в блаженной неизвестности, даря последние минуты спокойствия перед фактическим окончанием смены. Перед неизвестностью.       С рассветом вожатым приходится покинуть крышу. На построении и зарядке, да и на завтраке тоже что Дима, что Серёжа выглядят ужасно помятыми, сонными и немного печальными, но напарницы, к их чести, не поднимают эту тему, ограничиваясь тревожными взглядами в сторону парней.       Последняя трапеза в лагере поистине превосходит все ожидания: манная каша нежная и без единого комочка, с маленьким кусочком тающего масла в центре каждой тарелки, с теплыми булочками со сгущенкой в плетенных корзинках и знакомом какао, который, кажется, в честь последнего утра даже не кажется таким уж серым.       После завтрака у всех есть парочка часов до приезда автобусов, чтобы собрать свои вещи и, если получится, в последний раз погулять на спортивной площадке. Не желая тратить слишком много времени на упаковку рюкзака, Дима заканчивает собственные приготовления в самые краткие сроки, быстрым взглядом окидывая вдруг опустевшую комнату, на всякий случай проверяя шкаф и ванную на наличие случайных потеряшек. После этого Позов быстро перебегает на первый этаж, залетая в вожатскую Матиенко, который устроил из сборов маленький локальный торнадо.       — Почему вещи не вмещаются обратно? — в пустоту спрашивает Серёжа, безнадежно пытающийся утрамбовать собственные футболки.       — А тебя в лагерь мама собирала? — со смешком спрашивает Дима, наблюдая и совершенно не горя желанием прийти вожатому на помощь.       — Очень остроумно, — тот корчит недовольную гримасу, только сильнее веселя своего гостя, но быстро возвращаясь к не вмещающейся одежде.       Некоторое время они проводят в комфортной тишине, нарушаемой только тихим ворчанием Матвиенко и короткими сочувственными смешками Позова. Когда же почти все вещи оказываются чудом уложены и утрамбованы, Серёжа вдруг признается, не поворачиваясь к вожатому лицом:       — Я должен был сказать тебе раньше… — сердце Димы останавливается, прямо как в песне, после чего начинает стучать в два раза быстрее где-то в горле. — Я не буду возвращаться со всеми на автобусе. Я попросил сменщика на работе забрать меня сегодня, — с этими словами Матвиенко поворачивается, глядя на Позова с такой жаждой в глазах, словно не видел его годами.       Для Димы эта фраза звучит июльской грозой посреди ясного неба. Он приоткрывает рот, но мысли, как назло, напрочь улетучиваются, и вожатый таращится на Серёжу пустым взглядом, собирая мир по осколкам.       — И это всё? — наконец спрашивает Позов, фокусируя взгляд на глазах вожатого, не в силах передать словами то, что чувствует в эту секунду. Мысленно Дима умоляет Матвиенко сделать хотя бы крохотный шаг ему навстречу. Хотя бы полшага, и тогда Позов признается в своих чувствах. Признается и попросит Серёжу не уходить вот так запросто.       — Я не знаю… — выдыхает вожатый еле слышно. Его глаза, направленные прямо на собеседника, до краев наполнены болью, кулаки крепко сжаты, а кадык то и дело дергается от подавляемых нервов. Матвиенко попросту боится, не может преодолеть себя в эту секунду, отвечает искренне, пусть и совсем не то, что бы хотел ответить.       Дима не сводит с Серёжи взгляда, и где-то в глубине его глаз медленно гаснут искры. Даже радужки будто немного мутнеют, а брови незаметно хмурятся. Позов молчит, и внутри его на множество маленьких осколков разбивается сердце. Шрапнелью они проносятся по душе, раня тут и там, стягивая желудок в тугой узел и поражая всех внутренних бабочек, медленно оседающих куда-то на самое дно от смертельных ранений. Дима даже не моргает, глядя на Матвиенко неотрывно, надеясь отпечатать его образ в памяти, забрать с собой хотя бы воспоминание, если их судьбам не суждено сделать больше ни шага вместе. Даже попрощаться — не говоря уже о том, чтобы проводить вожатого — слишком больно, и парень молча покидает комнату, неслышно ступая по коридору, ускоряя шаги, крепко стискивая зубы и чувствуя, как всё сильнее жжет глаза.       Серёжа не предпринимает попыток остановить Позова. Он прекрасно чувствует терзания вожатого — потому что и сам проживает нечто подобное. Жаль, что прошлая рана слишком глубока, чтобы затянуться со временем, из-за нее Матвиенко ранит себя вновь.       Стараясь удержать видимость того, что он в порядке, Серёжа тепло прощается со всеми ребятами из отряда, напоследок крепко обнимая каждого желающего, не обходя лаской и напарниц, после чего, не оборачиваясь, устремляется к выходу с территории лагеря. Забегая в здание администрации, Матвиенко предупреждает, что уехал и навсегда прощается с этим местом, закидывая на заднее сиденье только подъехавшей потрепанной Лады рюкзак и тяжело плюхаясь на переднее пассажирское.       — Как прошла смена? — спрашивает парень за рулем, приветственно пожимая Серёже руку.       — Тяжело, — с горечью выдавливает теперь уже бывший вожатый, отворачиваясь к окну и всем видом показывая, что не настроен сейчас на разговор.       Когда машина разворачивается, Матвиенко, не выдерживая, бросает последний взгляд на лагерь, непроизвольно ловит глазами то место у ограды, где хотел поцеловать Диму, вспоминает их брешь в ограде и полянку, речку, крышу… Парень сильно зажмуривается, пряча лицо в ладонях и испытывая невероятно сильное желание испустить оглушительный вопль, который избавил бы его от испытываемой боли. Голосок в голове — подозрительно похожий на Пашин — едко спрашивает Серёжу, не пожалеет ли тот о своем выборе.       «Я живу настоящим», — одними губами упрямо шепчет Матвиенко в собственные ладони, не обращая на сменщика ровно никакого внимания. На последнем слове его сердце болезненно сжимается, а что-то в горле хрипло булькает.

***

      Возвращаясь к себе в комнату, Дима ничком падает в кровать, надеясь, что подушка заглушит его стон, похожий по звучанию на предсмертный скулеж раненного животного. Ему требуется всё оставшееся время до отправления автобусов, чтобы хоть немного прийти в себя и попытаться отвлечься от сердца, не прекращающего рвать грудную клетку изнутри.       Позов не помнит, чем оканчивается смена. Не помнит, достойно ли попрощался с ребятами, не имеет и понятия, спрашивали ли о Серёже напарницы, и говорил ли он им сам об этом хоть что-то. Все воспоминания путаются и мешаются, как нитки в лапах активной кошки. Казалось, вот только Дима пустым взглядом обводит вожатскую напоследок, как обнаруживается, что он уже едет на автобусе в сторону своего общежития.       Душа его разорвана в клочья, и сердце, словно бы всё-таки вырвали из груди какой-то неведомой силой, а рука сама тянется к телефону, снимая блокировку и заходя в переписку с Серёжей. Не замечая этого, Дима начинает жадно вчитываться в облачка сообщений, крепко сжимая мобильный в ладонях. В конце диалога пальцы замирают над пустым полем, дрожа и отчаянно прося Позова написать сообщение. Еще хотя бы одно.       Но в эту самую секунду в студенте вспыхивает гордость, перемешанная со жгучей злостью. После длинного выдоха, помогающего ему решиться, Дима резко блокирует номер Серёжи везде, где тот только может отобразиться, и практически без сожалений удаляет переписку. В глазах стоят непрошенные слезы, но Дима абсолютно уверен в своем решении: раз ему нет места в Серёжином будущем, он сотрет всё прошлое, заодно лишая себя соблазнов. Так же скоро забыть о собственной влюбленности будет гораздо, гораздо сложнее, но Позов очень постарается. В конце концов, Арс обещался помочь…