Молча

Иногда люди, остающиеся на расстоянии вытянутой руки — самые нужные. Самые желанные, долгожданные. Твои пальцы буквально легонько вибрируют, когда ты едва касаешься их в как бы случайном столкновении рук. Их быстрый взгляд на сию случайность, едва заметная улыбка — всё запоминается до малейших деталей, потому что это то, что будет прокручиваться в твоей памяти каждый раз, когда вдалеке от них почувствуешь нужду увидеть их снова. Вдохнуть глубже, захватить взглядом как можно больше. Есть что-то коварно-соблазнительное в этом расстоянии. Это позволяет возбуждающему заблуждению о человеке гулять по телу, отдаваясь дрожью и истомой, лелеет фантазии о том, как этот человек будет проявляться, касаться, поправлять волосы. Даёт пространство для размышлений, уступая место осторожности и боязни того, что человек окажется отличным от того, что тебе почудилось, показалось. И вот он — непозволительно близко, по ощущениям где-то под рубашкой гладит спину, расчерчивая линию по позвоночнику, вальяжно разгуливает в самых потаенных закаулках твоих мыслей, и в то же время — так далеко, копается в глубинах собственной души, видит мир через призму своих ощущений. В реальности же, касаясь ладонью неровной поверхности старой крышки пианино. — Мы можем продолжить занятия. С позволения Вашего отца, разумеется. — вылавливает из себя Котэ, как можно увереннее, но уступая привычке, опускает взгляд на инструмент. Сона улыбается из вежливости, мысленно обитая где-то в другом месте, нервно пряча холодные руки за спиной, в которых пару минут назад лежал небольшой сценарный буклет. Они молчат, переваривая в этом молчании мысль о том, что будет дальше. Котэ придётся забыть дорогу в дом любимой ученицы, к которой он попал из отчаяния, и, какая ирония! Это отчаяние вновь настигла его в чужом доме, и теперь придётся возвращаться обратно. Сона будет делать вид, что не было никаких занятий, улыбок, скрытых за рукавом, и дополнительных уроков по выходным, когда дома нет отца. Неравный брак, где каждый преследует свои цели. Вот, что изуродует её душу. Чужой дом, что она так и не сможет назвать «своим», ранняя беременность, быт, дети от нелюбимого человека, в чьих улыбах и слезах она не найдёт отражения того, от кого мечтала их родить в далёком будущем, жизнь, необремененная умом, и тоска, вылезающая наружу поздней ночью в саду о не случившимся. В этот момент, ей больше всего на свете хотелось сказать ему, что она убежит. Взять крепко за руку, забыв о собственной робости, и уверенно заявить, что убежит, но не позволит решать за себя. Что научится запрягать коня, и точно ускачет куда глаза глядят, чтобы никто не знал, чья она дочь и жена; что она найдёт способ, украдёт у отца деньги, отложенные на её приданое и будет петь, танцевать, освоится в новом обществе, покажет, чему научилась… Лишь бы ночевать с Котэ под одной крышей, услышать ещё одну историю, узнать, чего он боится и почему кладёт только одну ложку сахара в кофе и никогда не разбавляет его молоком… Только она больше других знает, что не сможет ни покинуть семью, ни разбить своему уже не молодому отцу сердце таким поступком. Было бы чуть проще, если бы Сона не была его единственной дочерью. По крайней мере, так она себя утешает. Скромная, тихая, уступчивая Сона с самых первых дней, как отец нанял ей учителя, предавалась бессмысленным грёзам о новой жизни, точно зная, что тому не сбыться. Так почему от осознания давно известного так тяжко? Ей бы в последний раз почувствовать тёплое дыхание на щеках, когда они играют в четыре руки, соприкоснуться пальцами и, отбросив запреты, позволить себе положить руку на плечо во время вальса. Закружиться, забыв, сколько ей лет и как её зовут. Узнать, какова на ощупь ткань его дорогого пиджака… Сона не замечает, как долго молчит. Впрочем, как и не замечает того, как заблестели глаза Котэ, что всё это время смотрел на неё.