Your lips, my lips — Apocalypse

***

      Холод, окутавший мир в колючее одеяло инея, всегда беспощаден.        Лэйн ненавидит холод.        Потому что иногда его острые когти добираются и до ее души.        — Ты боишься?        Его ладони, легшие на плечи, горячие, шершавые, все в мозолях. Царапают ее все еще нежную и чувствительную кожу, оставляют прозрачные жемчужные порезы — тело отторгает чужое тепло, не знает, как его принять, слегка дрожит, чуть ли не трясется.        — Нет, — честно отвечает Лэйн, смежая веки от поцелуя, легшего щелочным ожогом в шею. — Не боюсь.        Дмитрий в ответ только еле слышно хмыкает и скользит губами по левому плечу. Цепляет зубами лямку майки, слегка оттаскивает вбок, обнажая острую косточку, на которой незамедлительно оставляет еще один невидимый поцелуй-ожог.        Сердце в груди от этого ноет, но как-то очень глухо, отвратительно неправильно — не обращать внимания на привычную отчужденность уже не получается.        Иногда хочется ощущать эмоции так, как это получается у других. Так, чтобы понимать и чувствовать их в полной мере.        — Бояться нельзя, — голос Дмитрия немного успокаивает колыхающуюся на дне желудка тревогу. — Ты знаешь, что будет, если будешь нерешительна.        — Я знаю, — тихо роняет Лэйн и качает головой, отгоняя непрошеные мысли. — Не хочу об этом говорить. Хотя бы сейчас.        — Не хочешь пугаться раньше времени?        — Я уже сказала, что не боюсь.        Дмитрий поворачивает ее лицо к себе. Лэйн ловит взглядом смазанный блик улыбки на его расщепленных на багровые волокна губах, скользит выше, к глазам — холодные радужки, теплые зрачки, лучики морщинок, прорезавшиеся на коже.        Тоска щемит сердце, но она далекая насколько, что от нее в тело отсвечивает только легкая дрожь, сосредоточившаяся в кончиках пальцев.       — Отродий… я не боюсь.        Чего-то другого — может быть.        Но Лэйн пока не понимает, чего именно.        — Не думай об этом. Это ничего нам не даст.        — Поцелуй меня.        Это даст хотя бы тепло, — мелькает в голове перед тем, как их губы сталкиваются в поцелуе.        Она разворачивается к нему, сидящему позади, всем телом, неловко проваливается коленями в неустойчивую мягкость прикрытого простыней матраса, находит опору в широких плечах — даже сквозь тонкую ткань футболки жар его тела ударяет в кожу теплой волной.        Холод внутри выжигается всплеском легкого, еще не воспламененного желания, трусливо сбегает на самое дно души, заселяясь рядом с пустотой.        Дрожь сотрясает тело сильнее.        Пальцами Лэйн зарывается в короткие пряди мужских волос, мнет подушечками кожу головы, поглаживает — опыт с Дмитрием совсем небольшой, поэтому в ход идет любая приятная для него мелочь, — скользят невесомо вниз, на шею. Его кожа, привыкшая к суровым морозам и беспощадным ударам, грубая, толстая, обычным ребячеством ее не воспламенить, поэтому эти нелепые попытки соблазнения ожидаемо превращаются в мягкие прикосновения к колючим от щетины щекам.        Дмитрий только фыркает ей в губы и, чуть отстранившись, заглядывает в глаза с явной насмешкой.        Лэйн поджимает губы, делая вид, что дуется, а сама скользит ладонью по груди, медленно ведет вниз, без труда ощущая каждую мышцу, налитую холодом и ненавистью, жаром и чем-то еще, чему название давать страшно до новой вспышки боли в висках.        И все-таки: сейчас его тело было как лава — обжигающе-прекрасно.        Дыхание сбивается за считанные секунды. Пытаясь уследить за своим телом и его реакцией на происходящее, она теряет бдительность, даруя Дмитрию восхитительную возможность прервать движение ее ладони, уже добравшейся до поясницы, взять все в свои руки.        По-честному, Лэйн даже не против.        Мягкий толчок в плечо, — по меркам Дмитрия — вынуждает Лэйн ничком упасть на кровать. Но на возмущения нет времени и воздуха, предательски покинувшего легкие в момент соприкосновения кровати и ее спины.        Вдохнуть снова не удается — новый поцелуй высасывает из нее все сопротивление, сомнения, практически жизнь.         Обветренные губы рвутся от безжалостного напора чужих, жестких, царапающихся пластинками омертвелой кожи, беспомощно распахиваются, когда кончик языка с силой проводит по ним, требуя немедленной реакции. Лэйн глухо стонет, выгибаясь навстречу ласкающей грудь через ткань майки руке, царапает коротко стриженными ногтями крепкую шею, прося пощады, передышки — все происходит слишком стремительно, Лэйн совсем не поспевает за Дмитрием.        Как всегда — внутри буря, но до сознания не доходит полное осознания собственных действий, их мотив и смысл.        А Дмитрий словно и не замечает в ней замешательства — неторопливо мнет внутреннюю сторону ее бедра, другой рукой упирается в кровать, чтобы не похоронить ее тонкое тело под собой. Лэйн, в который раз отрываясь от его губ, судорожно вздыхает, ловит замутненным взглядом чужой — практически нежный, практически родной, практически любимый.        Но этого все равно недостаточно.        Недостаточно.        Недостаточно.        Словно прочтя ее мысли, Дмитрий скользит по кровати вниз, перебирает пальцами по ребрам, вниз, вниз, до торчащих через ткань шорт острых тазовых косточек.        — Слишком худая, — цокает почти что недовольно, стягивая мешающуюся ткань вниз.        Лэйн закрывает глаза, когда влажной горячей кожи касается прохлада воздуха, а после — шершавый язык.        От первого прикосновения к чувствительной плоти ее ожидаемо подбрасывает вверх, выламывает судорогой слегка болезненного удовольствия — Лэйн задушенно стонет, прикусывая указательный палец правой руки; вторая сама по себе зарывается во мглу коротких прядей, царапает, желая проконтролировать напор и скорость движения.        Сейчас ей хочется успеть, прочувствовать все — головой, душой, сердцем, телом.        Раствориться в нем полностью, захлебнуться в удовольствии.        Непримиримость его действий скручивает солнечное сплетение в тугой пульсирующий узел, путает мысли, вновь ошеломляет тело. Укус в изнанку бедра пульсирует, наливается кровью — цветочный бутон акварелью на белой бумаге, — вслед за ним расцветают новые, то меньше, то больше, вразброд. Язык — жаркий, скользкий, шершавый, — жадно скользит по чувствительным складкам, будоражит каждый нерв, вкручивается кончиком вглубь. Ноющий клитор ласкает большим пальцем, до ужаса неторопливо, поддразнивая, намеренно доводя до грани беспамятства. Лэйн всхлипывает, пытаясь оттянуть его голову чуть вверх, безмолвно просит подарить удовольствие главному средоточию желания — но Дмитрий не поддается, продолжая доводить до пика жесткими ласками.        И она продолжает таять до тех пор, пока скрутившееся спиралью в низу живота удовольствие не взрывается на миллион осколков — они впиваются в каждую клеточку тела, отчего Лэйн кажется, что ее расщепило на атомы. Дрожь, прошедшая по телу, соскальзывает лишь после громкого стона, сотни тысяч поцелуев в живот и одно прикосновение ладони ко лбу.        — Цела?        Взгляд падает на его блестящие от смазки губы — осколки слов застревают в горле, царапаются, воздух в легких превращается в свинец.        — Д-да.        Когда его губы снова прикасаются к ее, Лэйн кажется, что она по-настоящему сходит с ума — потому что чувствует всем телом то, что не дает ей спать по ночам, дышать полной грудью и смотреть вперед, не оглядываясь.        Чувствует — но не знает, как это называть, каким именем наречь.        Небо падает к земле.        Земля расходится под ногами.        Воздуха становится недостаточно.        Пейзаж перед глазами размываются.        Его губы на ее губах — новый Апокалипсис.        От которого ей не спастись.        Его тело — сплошь и поперек, — шрамы, лезвия, жала. Острые, хранящие в своих углублениях и сколах страшные воспоминания, боль, слабость. Каждый из них — маленькая история, событие, наложившее на Дмитрия неизгладимый след.        Лэйн клянется самой себе, что не умрет, пока он не расскажет ей о каждом.        Пальцы обводят их любовно, с осторожностью, ощущают стянувшуюся сморщенную кожу, впитывают в себя сочащийся изнутри свет.        Фраза из далекого прошлого бьет в виски настойчивым напевом: трещины — это то, что дает свету прокинуть внутрь. Она крутится и на языке, но Лэйн проглатывает ее с очередным стоном. Ведь, когда он медленно наполняет ее своим членом, ей становится все равно на все.        Дмитрий дышит ровно, его дыхание едва сбитое, в отличие от Лэйн, с каждым толчком задыхающейся все сильнее и сильнее. Ее, распластавшейся под ним, хватает только на стоны и всхлипы, царапанье широких плеч и бессмысленный взгляд внутрь себя. Ей хочется понять, что там творится, пока их прекрасная уязвимость маячит неясным пятном где-то впереди сладким отголоском оргазма, но чем сильнее напор, чем громче шлепки и стоны, вырывающиеся уже из них обоих, тем слабее мысли и возможность взять себя в руки.        Под ним Лэйн натурально задыхается.        Рядом с ним, за ним, перед ним, сбоку, спереди, сверху — рядом с Дмитрием ей отчего-то не дышится полной грудью.        Но и без него уже тоже — внутренности гангреной выедает тоска, непонимание, тревога, страх.        Четыре Вестника Апокалипсиса.        Когда их губы сталкиваются снова, когда болезненное удовольствие соединяет их в одно целое, когда отзвуков внешнего мира в них не остается — Лэйн чувствует, как небо падает к осыпающейся земле, как вдруг исчезает весь воздух и размываются пейзажи.        Апокалипсис — он, она, их губы.