Никогда её не отпускать

      Тишина, царившая на бескрайнем поле под куполом июльского неба, была особенной. Она не давила, а дышала шелестом колосьев, перешёптывавшихся с лёгким ветерком, жужжанием пчёл, лениво танцующих над разнотравьем, далёким стрёкотом кузнечиков. Воздух, пропитанный ароматом нагретой солнцем земли, полевых цветов и свободы, был наполнен до краёв счастливым волнением притихших гостей, биением в такт сердец и ожиданием чуда, готового расцвести прямо здесь, среди золотисто-зелёного моря. И в самом центре этого живого, трепещущего безмолвия, под лёгкой белоснежной аркой, увитой полевыми цветами и виноградом, стояла она. Маринетт.       Лука замер на пороге этого природного святилища. Все бесконечные вселенные, все звёздные пути, по которым он когда-либо мечтал путешествовать, внезапно свернулись, сжались в одну-единственную, ослепительно яркую точку – в неё. Его невесту, блистающую на фоне бескрайнего лета.       Она была воплощением неброской, но ослепительной грации, естественной, как само это поле. Её платье не спорило с роскошью природы, не пыталось затмить её сияние – оно гармонировало с ним, как скромная, но безупречная раковина с жемчужиной. Она была олицетворением летней нежности. Ни тяжёлого блеска, ни громоздких объёмов – только чистые линии, подчёркивающие её изящество, её природную, почти воздушную лёгкость, как стебли полевых цветов. Силуэт ласково облегал хрупкие плечи и талию, прежде чем мягко, словно дуновение ветерка, разойтись к земле и перетечь в небольшой шлейф, что не утяжелял наряд, а парил следом. Ткань платья – легчайший шёлк и тончайшее кружево – ловила золотистые потоки света, струящиеся сквозь листву арки, и мягко мерцала, будто соткана была из самого летнего сияния. Рядом с золотом колосьев и зеленью трав её белизна напоминала облака. Невесомые, как крылья стрекозы, парящей над лугом, рукава, скрывали и открывали светлую кожу одновременно. Они обнимали тонкие руки прозрачной дымкой, напоминая Луке о ценности её объятий. Не слишком глубокий вырез оставался сдержанной и элегантной рамкой для тонкой шеи и ключиц, словно выточенных из светлого застывшего мёда. Пояс из нежно-голубого шёлка обвивал талию и ниспадал мягкими лентами вниз, подчеркивая хрупкость и являясь единственным цветным акцентом – тихим приветом любимому оттенку самого Луки.       Вместо традиционной фаты, Маринетт выбрала природный аксессуар, отражающий дух местности. Её тёмные локоны увенчивал небольшой венок из скромных полевых цветов – ромашек, васильков, колокольчиков. Под этим живым украшением сияли её огромные, невероятно синие глаза. Они были глубже летнего небосвода и ярче незабудок в траве. В них, обращённых к нему, мерцали крошечные слезинки счастья. А улыбка... Улыбка была искренней, солнечной, освещающей всё вокруг куда ярче самого полуденного светила. Она смотрела на него сквозь пространство, залитое золотым светом, и в этом взгляде было всё: их поддержка, их дружба, их любовь – бескрайняя, как это поле под открытым небом.       И в это мгновение, за миг до того, как взять Маринетт за руку, чтобы произнести вечные клятвы, Лука понял: он смотрел не просто на самую прекрасную девушку во всех вселенных. Он смотрел на олицетворение своей судьбы. Хрупкую, как росинка на траве, но сильную духом, как вековой дуб. Скромную, как купол колокольчика в её волосах, но сияющую, как само солнце. Его Маринетт. Его чудо. Его – навсегда. И все мысли в его голове окончательно слились в одну – он должен быть с ней, стоящей под аркой из цветов в сиянии бесконечной любви и готовой стать его женой здесь, на краю мира. Дыхание перехватило. Сердце замерло в сладком ожидании её «да», и он протянул ей руку.       Стоило её тонким пальчикам коснуться его ладони, как в ушах застучал собственный пульс, заглушая все звуки мира. Все тщательно выверенные фразы, все нежные слова, что он выстрадал и выписывал ночь за ночью, стараясь выразить невыразимое, испарились. Голова стала на удивление пустой. Паника, острая и холодная, на миг сжала горло.       «Ничего не помню», – пронеслось в мыслях.        Но стоило ему ещё раз поймать взгляд, полный доверия, как случилось чудо. Глубокий вдох. Выдох. Снова вдох. Отрепетированные слова не вернулись, но вернулось главное – та самая, не нуждающаяся в сложных формулировках правда, жившая в душе Луки всегда, с первого дня их знакомства, с первого обмена улыбками и неловкими фразами. Он заговорил. Не по бумажке, не по памяти. От сердца. И каждое слово было вернее любой заученной клятвы. И голос, самую малость дрогнувший, быстро набрал силу, зазвучав ясно и твёрдо.       – Маринетт. Моя мелодия. Мой самый неожиданный и самый желанный аккорд. Знаешь, я думал, что музыка – это воздух, которым я дышу. Но пока я не встретил тебя, струны на моей гитаре звучали пустотой. Я был как инструмент без души, как песня, застрявшая на одной печальной ноте. Я готов был... принять тишину. Я умел её принимать.       Он сделал паузу, когда осознал, что к горлу подкатил ком, а глаза глядели на пальчики, охваченные его ладонью, сквозь пелену слёз.        – Но я узнал, что такое жить по-настоящему, когда ты взяла меня за руку. Я ожил. Я нашёл себя. Каждый твой жест, каждая твоя мысль, каждый твой взгляд, каждое слово – это ноты в самой прекрасной симфонии моей жизни. И сегодня я клянусь тебе быть твоей тихой гаванью, куда ты всегда можешь прийти, когда буря снаружи или внутри тебя пытается сбить с курса. Быть твоим самым верным слушателем и слышать не только слова, но и музыку твоей души – твои мечты, страхи, безудержную творческую бурю – всегда. Поддерживать ритм твоего сердца своим, даже когда наши мелодии спотыкаются. А если мы вдруг зафальшивим – я найду гармонию с тобой снова, я научусь твоему ритму, а ты – моему. Моя любовь к тебе бывает разной. Иногда это тихая баллада, которую хочется слушать лишь вдвоём, иногда – громкий гимн, что должен звучать на весь мир. Я буду играть эту любовь, пока бьется моё сердце. Я клянусь быть твоим.        Последнее тихое слово клятвы Луки смешалось с пением жаворонка и растворилось в летнем воздухе. Маринетт смотрела на него, и казалось, всё остальное, что ещё недавно приводило в восторг, попросту исчезло. Остался лишь он. Как же он был прекрасен. Непривычный строгий костюм с жилетом и этой очаровательной бабочкой вместо галстука сидел на нём удивительно естественно, подчёркивая ставшую шире в плечах фигуру, но не скрывая знакомой, такой родной грации музыканта. Тёмно-синяя ткань оттеняла голубые волосы, сегодня старательно уложенные. Лишь пара непослушных прядей, как всегда, выбивались на лоб – милый штрих, от которого щемило сердце. На лацкане пиджака красовалась бутоньерка, собранная ею ранним утром как продолжение её венка в волосах. Лука о затее с цветочными аксессуарами ничего не знал, но принял украшение из рук Альи, надел его и держал на груди с гордостью и нежностью. Маринетт разглядывала бутоньерку, Лука не мог оторвать взгляда от её венка, и этот безмолвный диалог посреди всеобщего торжества заставлял сердца биться быстрее.       Ей вспомнилось, как несколько минут назад она шла по деревянному настилу под руку с папой. Каждый шаг отдавался гулким шумом в груди, а ноги казались ватными. Не споткнуться… Не запутаться в шлейфе… Не уронить венок… Не показать излишнего волнения, что так и норовило перерасти в панику. Тысячи тревожных мыслей жужжали, как пчёлы вокруг источающего нектар цветка. Но теперь... Теперь всё это казалось таким далёким, таким незначительным. Слова Луки, тихие, но наполненные неприкрытой, обнажённой правдой, идущей от сердца, стёрли все тревоги, как летний ливень смывает пыль. Они не были излишне витиеватыми, как он наверняка планировал, но они принадлежали ему и звучали здесь, в моменте. Они были настоящими и раскрывали собой всю их историю от первой стеснительной улыбки сквозь обидные ошибки и кажущиеся непреодолимыми преграды к моменту, когда они шагнут в новый виток жизни уже под одной фамилией.        Слёзы, уже не просто росинки, а тёплые ручьи, текли по щекам, но улыбка не гасла. Она сияла изнутри. Все прежние беды, тени прошлого, страхи и недопонимания – всё исчезло. Слова Луки, его взгляд, полный обожания и обещания, стёрли их в пыль. Осталось только бескрайнее поле, небо, любовь в его глазах и тишина, полная счастья и ожидающая её ответа.        – Лука. Мой причал. Мой якорь. Моя... самая большая неожиданность и самая главная истина. Я так долго шла, спотыкаясь в темноте, думая, что ищу одно, а на самом деле... искала тебя. Я сбивалась с пути и путалась в чувствах, в долге, в страхах. Я принимала твою доброту, бесконечную поддержку, веру в меня за что-то само собой разумеющееся. За дружбу. За опору. И так долго не видела за все этим огромного океана любви, который ты мне дарил каждым своим взглядом, каждым поступком. Я чуть не потеряла тебя. И это была бы самая страшная потеря из всех возможных.       Маринетт почувствовала, как руки Луки крепче сжали её пальцы, давая понять, что никогда больше не отпустят. Слёзы продолжали катиться, улыбка продолжала сиять, а она продолжала говорить. И пусть слова эти плохо подходили для свадебной клятвы в привычном понимании этого слова, но ей было жизненно необходимо выпотрошить душу в последний раз, чтобы больше никогда не возвращаться к болезненным моментам их прошлого.       – Когда ты отпустил меня... это был самый мужественный и самый благородный поступок. И так вышло, что именно он в конечном итоге заставил меня очнуться. Понять, что чувство благодарности может быть глубоким, но только любовь... только любовь заставляет сердце разрываться от мысли о потере. Ты дал мне свободу, а я... я обрела в ней только одну истину – тебя. Взять твою руку снова было самым верным решением в моей жизни. И сегодня я клянусь тебе больше не терять пути к твоему сердцу. Я вижу тебя, Лука Куффен. Вижу твою добрую душу, твою преданность, твою тихую силу. И выбираю видеть это каждый день. Клянусь ценить каждый момент нашей любви. Я забыла, как дышать, но ты научил меня заново. Я забыла, как любить, но ты показал мне, что такое настоящая, терпеливая, всепрощающая любовь. И я благодарю судьбу за тебя каждую секунду. Клянусь никогда больше не отпускать твою руку. Ни в шторм, ни в штиль. Ни в творческом беспорядке, ни в моменты совершенной гармонии. Моя рука в твоей – это мой дом, моя сила, мое будущее. Я люблю тебя, Лука. Осознанно, полностью и навсегда.       Их взаимные «да» прозвучали, как чистый звон колокольчика, разрезав напряжённую сладость ожидания, и мир словно по мановению волшебной палочки погрузился в священную тишину. Над площадкой, где проходила церемония, воцарилось гулкое, трепетное молчание, не нарушаемое ни далёким зовом птицы, ни шелестом ветра. Казалось, сама природа благословляла этот миг.       Лука принял с протянутой ему подушечки, тоже украшенной полевыми цветами, тонкое колечко. Его пальцы, обычно такие ловкие на гитарных струнах, дрогнули.        «Навсегда. Навеки. Моя», – крутилось в его голове, пока он бережно, с бесконечной нежностью, нанизывал золотой ободок на тонкий палец Маринетт. Металл был прохладным, но кожа под ним – тёплой и живой. И этим простым жестом он давал своей любимой гораздо больше, чем клятву быть её гаванью и защитником. Он безмолвно обещал стать тем, кто будет писать песни, пока руки смогут держать гитару, тем, кто будет напевать колыбельные под вкрадчивую акустику, тем, кто будет расчёсывать седые пряди и целовать скулы с росчерками морщин в тишине бесконечных уютных вечеров. Он понимал, что счастье – это просто быть рядом. Всегда.       Маринетт, принимая его кольцо, чувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Её пальцы слегка дрожали, когда она брала второе кольцо – чуть шире, но такое же изящное. Она скользнула им по пальцу Луки, и ей показалось, что она ставит печать на их общее будущее. Золото блеснуло на его руке, и перед её мысленным взором вспыхнули картины: Лука на сцене огромного зала пред тысячами лиц преданных поклонников, поющий их песню лишь для неё одной, затерявшейся где-то между бликами зажжённых фонариков, их квартира, наполненная детским смехом, утро начатое с его крепких объятий и запаха кофе. Быть его женой... Просто шагать рядом... Это и есть та самая, выстраданная вселенная счастья.       Кольца заняли свои места. Символы вечности легли на их пальцы. И в этой прекрасной тишине, когда взгляды их встретились, прозвучали долгожданные слова регистратора:       – Объявляю вас мужем и женой!        Их потянуло друг к другу как магнитом. Никакой робости, никакой оглядки на публику. В этот миг существовали только они двое и их абсолютное право на публичную страсть, завоёванное годами испытаний. Лука бережно прикоснулся к щеке Маринетт, смахивая слезинку большим пальцем. Его взгляд спросил разрешения, её ответом стало едва заметное движение навстречу.       Их губы встретились. Нежно, но не робко. Осторожно, но с глубочайшим влечением. Это был не просто поцелуй – это было торжественное подтверждение клятвы. Лука чувствовал солоноватый вкус её слёз счастья, мягкость её губ, лёгкое дрожание. Маринетт ощущала его тепло, его дыхание и тонула в невероятном чувстве обладания и принадлежности, разливающемся по всему телу. Они не спешили и не отрывались друг от друга, забыв на мгновение обо всём постороннем. Их объятие стало ещё крепче, Лука чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, а Маринетт ответила, прижимаясь к нему всем телом. Физическая тяга и духовная близость слились воедино, воплотившись в горячем неоспоримом доказательстве их любви перед лицом неба и земли.       И мир взорвался.       Тишина, висевшая секунду назад, раскололась шквалом звуков. Аплодисменты – громовые, ликующие, сотрясающие воздух – обрушились на них, как волна. Крики поздравлений, смех и счастливые возгласы слились в мощный, радостный гул. Лепестки цветов и блестящие конфетти полетели в воздух, привнося безудержное и оглушительное веселье в их праздник любви. Лука с Маринетт, наконец разомкнув губы, но не выпуская друг друга из объятий, синхронно оглянулись на этот шумный, кричащий мир, который теперь праздновал их взаимное счастье. Щёки горели, губы покалывало от поцелуя, а в глазах светился огонь. И это было лишь начало.       Шумный гвалт радости, обрушившийся на них, постепенно отступил, превратившись в тёплый гул приглушённых голосов и смеха, сдобренный звоном бокалов. Лука и Маринетт, всё ещё не отпуская рук друг друга, стояли под аркой, теперь уже в новом статусе. Муж и жена. Восторженная толпа нарядно одетых людей устремилась осыпать их поздравлениями. И Лука, конечно же, был бы рад выслушать каждого, десятки раз хлопнуть в ответ по дружеским плечам, улыбаться до сведённых скул. И Маринетт, разумеется, таяла в теплоте момента, когда можно было просто слушать комплименты и бесконечные оды их возвышенным чувствам. Но… слишком уж манил весь её облик, а шлейф парфюма так вообще кружил голову, выталкивая из неё все помыслы кроме одного.       – У меня есть идея, – заговорщически прошептал на ухо Лука, попутно награждая невинно-милым поцелуем в висок.       Он по-прежнему не отпускал её руку. Его пальцы, чуть шершавые от струн, сжимали её тонкие пальчики с такой силой, словно боялись, что реальность рассеется, как мираж в летнем мареве. Его взгляд был прикован не к ликующим лицам друзей, а к едва заметной точке чуть ниже ключицы Маринетт – к маленькой, тёмной родинке на её залитой солнцем коже. Она казалась ему центром вселенной, затягивающей все его мысли, все желания. Он представлял, как прикоснётся к ней губами, как почувствует под ними пульсацию её крови, как услышит её прерывистый вздох. И это будет не целомудренное касание, а жаркое, влажное прикосновение, которое сожжёт все границы и заставит забыть о существовании кого-либо, кроме них двоих. Мысль об этом вспыхнула в сознании ослепительно и опасно, заставляя кровь ударить в виски.       Маринетт на каком-то неведомом разуму уровне, понимала, что идея, о которой шепнул ей Лука, совершенно точно выйдет за рамки приличий и этикета. Чувствовала это всем естеством по напряженной линии его тела, горячему дыханию у виска и тому магнетическому притяжению, что исходило от его взгляда, скользнувшего вниз по её шее. В груди что-то дрогнуло и расплавилось, как воск под пламенем. Стоило помнить о правилах и гостях, пришедших разделить с ними мгновения счастья, но тело, её предательски отзывчивое тело, уже отвечало на немой зов. Лёгкая дрожь пробежала по коже под тонким шёлком платья, мурашки вспыхнули именно там, куда смотрел Лука. Она хотела – безумно, отчаянно – уйти. Прочь от шума, от улыбок, от необходимости быть образцовой невестой, чтобы просто быть его. Его женщиной. Его женой. Здесь и сейчас.       – Поддержишь меня? Прежде чем Маринетт успела что-нибудь пролепетать в ответ, Лука выпрямился. Его лицо, мгновение назад такое напряжённо-страстное, озарила широкая, почти дерзкая улыбка. Он поднял их сцепленные руки высоко над головой, и ей осталось лишь повиноваться, включаясь в его игры. А играть он умел по-крупному, когда речь заходила о возможности улизнуть от всех и остаться наедине.        – Друзья! – голос Луки, обычно мягкий, прозвучал громко и уверенно, легко перекрывая гул толпы. – Спасибо за эту бурю! Вы – лучшие! А теперь... – он лукаво подмигнул в сторону накрытых столов, где сверкали бокалы и пестрели разнообразные закуски, – вас ждёт фуршет! Расслабьтесь, насладитесь этим днём! А для поздравлений... – он обвел взглядом сияющие лица, – поверьте, у нас ещё найдётся время.        Смех зазвучал громче, из толпы вновь послышались одобрительные возгласы, словно никто и не удивился наглому стремлению новобрачных сбежать с собственного бракосочетания. Или же просто-напросто никто и сообразить не успел, что задумал новоиспечённый муж. Впрочем, смятение было им только на руку. Лука, не теряя ни секунды, уверенно повёл Маринетт вперёд сквозь толпу. Они кивали на новый поток поздравлений, но не останавливались, ловко лавируя меж гостей.        Маринетт не слишком хорошо понимала, на какую авантюру подписалась, но чувствовала тепло ладони мужа на талии, готовое прожечь тонкую ткань и поделиться своим живительным огнём. И доверялась.        Они миновали торжественную площадку, накрытые столы, компанию смеющихся девчонок. Шум праздника начал отдаляться, растворяясь в шелесте листвы и пении птиц. Тропинка, куда с видом знатока свернул Лука, вела вглубь небольшой рощицы, окаймлявшей поле. Тень деревьев, прохладная и густая, такая желанная после солнечного простора, охватила их ласковым объятием и стала куполом, отгораживающим от внешнего мира.        Они остались одни. Совершенно одни. Тишина, нарушаемая лишь их собственным дыханием, казалась оглушительной. Воздух пах цветочной сладостью, хвоей и... им. Его кожей, его парфюмом, смешавшимся с запахом лета и её собственных духов. Лука остановился, развернулся к Маринетт. Его глаза, чуть потемневшие, горели нестерпимым светом.        Он не говорил ни слова. Он всё произнёс совсем недавно под аркой из полевых цветов. Сейчас он просто смотрел на разгоревшиеся румянцем щёки своей любимой, на слегка приоткрытые губы, на ту самую родинку, которая сводила его с ума. И понимал, что уязвим перед единственной вещью в мире – перед её красотой.        Лука медленно, будто давая ей время передумать, хотя прекрасно знал, что Маринетт не передумает, поднял руку. Пальцы коснулись её щеки, скользнули к виску, запутались в прядке волос, выбившейся из-под венка. Прикосновение было нежным, исследующим, но в нём таилась такая сила, что перехватило дыхание. Он наклонился. Медленно. Невыносимо медленно. Тёплая волна его дыхания обдала лицо. Она видела каждую ресницу, отбрасывающую тень на скулу, каждую крошечную морщинку у глаз, но прикрыла веки, не в силах выдержать обращённый к ней пронзительный взгляд.       И как только мир утонул во тьме, она почувствовала мягкие губы. Не всей поверхностью – лишь краешком, самым уголком рта. Их порхание могло сравниться с дразнящим дуновением ветра, но Маринетт вздрогнула от нахлынувшей нежности. Лука отступил на считанные миллиметры, заставляя её инстинктивно потянуться вперёд, и лишь после нового соприкосновения губ прижался к ней полностью. Мягко, но властно.        Он не спешил. Он вкушал удовольствие. Сначала обвёл верхнюю губу, скользя по ней лёгкой линией и заставляя Маринетт сжиматься от пронзительного щекочущего ощущения, потом переключился на нижнюю, уже чуть сильнее, вбирая её в себя. Её губы разомкнулись под упрямым натиском, впуская внутрь его дыхание, где смешались мята, кофе, лето и что-то неуловимо пахнущее счастьем.        Ладонь Луки погладила волосы Маринетт и соскользнула к затылку, пальцы вынудили её чуть наклониться под нужным углом. Другая рука обвила талию, прижав к себе так плотно, чтобы она прочувствовала каждую линию его тела и поймала ритм сердца.       Поцелуй всё углублялся, и быстро превратился из невинного касания губ в водоворот остро-сладкого страстного желания. Лука кончиком языка вопросительно коснулся уже чуть припухших губ, прося разрешения. Маринетт открылась ему с тихим стоном, потерявшимся где-то в глубине горла. Он принялся исследовать её рот, медленно, тщательно, как будто хотел запомнить каждую неровность, каждую деталь. И каждое его действие запускало электрические разряды удовольствия, бегущие по позвоночнику и дальше к самым пяткам. Маринетт отвечала, ластилась, летела навстречу и тонула в ощущениях: в едва уловимой шероховатости щёк, в аромате мужского парфюма, в звуках прерывистого дыхания, в невероятной твёрдости тела, к которому прижималась всем весом, ищущим опоры.       Лука оторвался на мгновение, чтобы перевести дух. Его глаза, тёмные от желания, встретились с её, такими же полуоткрытыми и затуманенными. Как же прекрасна она была…       Как же прекрасен был он! На губах Луки блестела влага. Взгляд был полон огня, готового взметнуться к небесам. Он вопрошал, и в ответ Маринетт лишь крепче вжалась в его объятия.       Второй поцелуй был иным. Не исследующим, а утверждающим. Более жадным, более властным. Опасным. И с каждой секундой в мыслях лишь укреплялась мысль, что сбежать от всех было самым правильным решением. Рука Луки, лежащая на затылке Маринетт, напряглась. Губы вторгались на чужую территорию всё требовательнее, всё решительнее. Огонь, что зажёгся от одного лишь взгляда на родинку у ключицы, теперь пылал, ничем не сдерживаемый, согревал и ослеплял. Они дышали друг другом, теряя границы, сливаясь в этом бесконечном, пьянящем поцелуе мужа и жены, похитивших мгновения вечности у собственного праздника. Время остановилось. Остался только шёпот листвы над головами и тихий стон, сорвавшийся с губ Маринетт, когда зубы Луки слегка задели её нижнюю губу. Они горели. И в этом пламени было только начало.       Тишина рощицы казалась хрупкой драгоценностью. Маринетт уже отстранилась, но всё ещё чувствовала на губах влажное тепло и вкус страсти. Тело отзывалось приятной дрожью. Она смотрела на мужа, и этот взгляд, тёмный, полный нерастраченного огня и какой-то хитрой решимости, пленял её. Лука не отпускал её талию, безмолвно подтверждая право называться мужем.       – Доверяешь? – в хрипловатом голосе звучали нотки авантюризма, кружащие голову ничуть не хуже недавних поцелуев.        Маринетт кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Доверие?.. Да, оно было абсолютным и бесконечным, как небо над головой. Но понимание… Оно уплывало, как предрассветная туманная дымка. Куда? Зачем? Их побег из-под арки уже казался дерзкой, но ещё простительной выходкой, а дальнейшее бегство виделось безумием. Да и куда бежать? Автомобиль для новобрачных должен прибыть лишь через два часа, а пешком брести через поля, чтобы добраться до гостиницы, где их уже ждал номер, казалось физически невозможной затеей.       Но Лука не дал слишком рациональным мыслям разогнаться. Лёгким, но неоспоримым движением он развернул её и повел куда-то дальше, вдоль деревьев, растущих по краю поля. Тропинка виляла, то сужалась, то расширялась, то полностью исчезала, заставляя шагать вперёд по высокой траве, цепляя шлейфом платья листочки, колоски и мелкие веточки. Лука в такие моменты подхватывал воздушную ткань, помогая преодолевать очередное препятствие.        – Куда мы? – не сумев сдержать любопытства, спросила Маринетт.        В глазах Луки вспыхнула искорка чистой, почти мальчишеской шалости, и ясно стало – он до последнего станет держать интригу.       – Тс-с… – он подмигнул. – Сюрприз. Увидишь.       Противиться Маринетт не стала и уже приготовилась к длинной пешей прогулке, когда они вышли на открытое пространство. Впереди виднелась парковка, к которой они вышли, описав круг вдоль поля, и мысли о времяпрепровождении в номере для новобрачных вместо фуршета с гостями заиграли в голове яркими красками.        Лука двигался вперёд уверенно. Трава больше не мешала продвижению, и Маринетт бодро семенила рядом, мимо автомобилей гостей. Остановились они на самом краю площадки, где расположился одинокий приверженец бунтарства – мотоцикл. Его хромированные детали ловили солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, и отливали холодным блеском. Маринетт замерла, узнав знакомые очертания.       – Бабушкин… – вырвалось у неё.       Лука рассмеялся, и смех его был тихим, но полным торжества и гордости за воистину удавшийся сюрприз.        – Он самый. Наш конь для побега, любовь моя.       – Но… как? – растерянно пробормотала Маринетт. – Ключи? Ты же не…       Пока она косилась из стороны в сторону, Лука выудил из кармана брюк массивный ключ, который был ей хорошо знаком. Он подбросил его вверх и тут же поймал с видом заговорщика, достигшего невозможного.       – Предусмотрительность, дорогая, – он бесцеремонно сгрёб её в объятия и принялся нашёптывать. – Я знал, что в какой-то момент меня охватит непреодолимое желание украсть тебя и нашёл идеальный способ это провернуть. Позаимствовал ключ, пока все были увлечены семейными фото на память. Уверяю тебя, твоя бабуля не заметит пропажу, – хохотнул Лука.        – А если заметит, – засомневалась Маринетт.       – Исключено! Во-первых, слишком рьяно налегала на шампанское, во-вторых, уже нашла для себя спутника – кого-то из тусовки отца. И так уж вышло, что я краем уха услышал, что они собирались вернуться за мотоциклом только завтра, а за это время мы с тобой уже вернём коня на законное место. Я всё продумал!       – И всё же?..        Маринетт робко закусила кончик пальца. Мотопрогулка прельщала даже больше чем блуждание по сокрытым от посторонних глаз тропинкам, но гневить бабушку своими шалостями никак не хотелось. Но Лука лишь махнул рукой на все её опасения.        – Брось! Если бы Джина хоть намёком заподозрила мои планы, она вытолкала бы нас с тобой из-под арки сразу после «да», а то и вовсе не дала бы связать и трёх слов в клятвах, – он подошел ближе к мотоциклу, погладил ладонью блестящий бак. – Но она не знает. И это – наш шанс. Наш глоток настоящей свободы. Сегодня.       Слова Луки, смелые и немного безрассудные, падали на благодатную почву. Желание бежать, быть только вдвоём, без глаз, без ожиданий, без ролей идеальных невесты и жениха, вспыхнуло в Маринетт с новой силой. Она приблизилась к мотоциклу.       Какое же счастье, что она продумала свой свадебный наряд до мелочей! Лёгкий мандраж пробивал током пальцы, пока она снимала с головы венок, который явно больше не понадобится, и надевала заботливо протянутый Лукой шлем.       – Ты у меня самая сексуальная невеста. Мечта, а не девушка.       – Жена, – поправила Маринетт.       Пришлось чуть повысить голос, ведь звуки теперь заглушались. И откуда только у бабушки запасной шлем?.. Дальше ей пришлось наглядно подтверждать слова мужа о её сексуальности. Решив, что вариантов, как расположиться в платье на мотоцикле у неё немного, она развела подол с стороны, демонстрируя разрез, доходящий почти до середины бедра. Эта деталь планировалась как сюрприз. Предполагалось, что Лука обнаружит этот быстрый доступ к частичке открытого тела якобы случайно, разумеется, во время танца, когда Маринетт прижмётся к нему поплотнее и направит руку к цели, но он со своими затеями попросту не оставил им выбора.        – Какой удачный крой, – не сдержался от комментария Лука, глядя, как тонкие руки лихо превращали подол со шлейфом в мини. – Очень… кхм… практичный.       Воображение не поскупилось на яркую картинку, где Лука с упоением овладевал бы своей очаровательной женой, не снимая свадебного наряда. И, может быть, это случилось бы отнюдь не в уединении стен гостиничного номера…        – Давай помогу сесть.       Он сам себя силой заставил отвлечься от фантазий, ведь впереди ждала дорога, требующая предельной сосредоточенности. Маринетт с поддержкой крепких рук взгромоздилась на сиденье, удивляясь собственной ловкости и ничуть не преувеличенному удобству платья. Лука прав – оно словно создано для авантюр. Невесомый шёлк не сковывал движений, лишь мягко обволакивал тело.        В ушах эхом звенел опасный, бархатисто-хриплый голос. Попытка спрятать откровенность за нейтральностью вышла слабенькой. Маринетт отлично понимала, какой смысл вкладывался в слова «удачный» и «практичный», и это осознание заставляло кровь приливать к щекам. Да, мыслишки Луки были предельно ясны, и от этой ясности захватывало дух, но смущение ещё боролось с волной желания, подогретого взглядами и намёками.       Лука мог до бесконечности разглядывать обнажившиеся соблазнительные стройные ноги и любоваться разительным контрастом нежной светлой кожи и грубого металла, но даже секундное промедление грозилось сорвать все рычаги, сдерживающие из последних сил пыл. С таким успехом можно было вообще ни до куда не доехать.        Он сел, сжал руль. Движения его были резкими, полными нетерпения, и чуть успокоиться вышло, лишь когда руки Маринетт обвили его талию, скользнув под нижний край жилетки. Её объятие было доверчивым, ищущим опоры. Лука глубоко вдохнул. Ощущение притягательной близости и готовности следовать за ним в эту безумную авантюру наполнило покровительственной силой и острой ответственностью. Он был её щитом, и этот долг был ему только в радость.       – Держись крепче, моя любовь.       Мотор ожил и всполошил округу низким, мощным рёвом, что наверняка донёсся до оставленных гостей, но было уже решительно всё равно. Маринетт прижалась грудью к широкой спине и почувствовала напряжение мышц под тканью. Это было её укрытие от всех невзгод, и его руки, уверенно сжимавшие руль, без слов обещали, что он больше никогда не позволит ей сбиться с пути.        Лука тронулся с места. Ветер засвистел, загудел, принялся трепать рукава. Вибрации мотоцикла передавались телу и доходили, казалось, до самого сердца, но Маринетт не страшилась скорости. Она прикрыла веки и медленно растворялась в этом головокружительном моменте, где рёв мотора слился с пульсом, где аромат цветочной сладости смешался с запахом бензина, где свобода стала синонимом любви.       Лука ощущал пальцы на своём животе. Пальцы любимой, один из которых он самолично украсил обручальным кольцом. Он вёз самое ценное, чем наградила его жизнь. Своё чудо. Свою Маринетт. И каждый поворот руля, каждое движение тела для баланса были клятвой – клятвой быть для неё целым миром. Они летели навстречу бесконечности, которая начиналось прямо здесь, на этой пыльной дороге, затерявшейся среди полей. Лука улыбнулся и чуть добавил газу. Будущее было реальным как никогда, и оно принадлежало им.       Рёв мотора сменился тишиной, настолько густой, что звенело в ушах. Лука заглушил двигатель где-то на узкой дорожке, едва различимой среди зарослей дикого терновника и высоких, золотящихся на солнце трав. Он снял шлем, встряхнул волосами, нарушая идеальную прежде причёску, и окинул взглядом окрестности.       Маринетт последовала его примеру. Тёплый, насыщенный ароматами полыни, хвои и чабреца воздух ударил ей в лицо. Она огляделась, переводя дыхание. Они остановились на небольшой возвышенности. Внизу расстилалась типичная для глубинки картинка, будто сошедшая с открытки: бескрайние, волнующиеся под властью ветра поля, образующие лоскутное одеяло из золота и зелени. Вдали, словно игрушечные, виднелись красные черепичные крыши деревушки, утопающей в садах. Высоко в бездонной синеве неба парили стрижи. И ни души. Ни звука цивилизации. Только жужжание насекомых, шелест трав и их собственное, ещё не до конца успокоившееся дыхание.       – Лука… – медленно прошептала Маринетт. – Наш отель… кажется, в другом направлении. Или…       Лука повернулся к ней. Его глаза, такие знакомые и в то же время какие-то новые в этой тройственной роли мужа, похитителя и соблазнителя, горели голубым пламенем. Уголки губ дрогнули в полуулыбке, дерзкой и многообещающей.       – Именно! Никакого отеля. Никаких номеров. Никакого показного лоска. Только мы. И это поле. И это небо, – он сделал шаг к ней, отрезая путь к отступлению, хоть и заведомо знал, что она уже не отступит. – Мы сбежали, помнишь? По-настоящему. От всех.       Взгляд Луки скользнул по её лицу, опустился на трепещущий от дыхания вырез, на тонкую ленту голубого пояса. Его «от всех» прозвучало как искра, брошенная в сухую траву. Все сомнения, все остатки стеснительности испарились под жаром взгляда и осознанием их полной, абсолютной уединенности. Никто не увидит. Никто не услышит. Они были свободны, как стрижи в синеве неба. И эта пьянящая свобода подстегнула Маринетт сильнее любого вина. Она не стала ждать, когда Лука искупает её в нежности. Она сама сократила расстояние, схватила его за лацканы пиджака и притянула к себе, жадно прильнув к его губам.       Поцелуй был жарким, влажным, полным неистовой потребности и чистой, необузданной жажды. Лука ответил с такой же силой, его руки схватили Маринетт за талию, прижали к боку мотоцикла. Спина Маринетт уперлась в железо, спереди её теснило мужское тело, такое же твёрдое и напряженное, как металл. И она почувствовала бурлящую в нём жизнь. Ощутила животом, сквозь тонкие слои шёлка платья, неумолимый натиск его возбуждения. Волна жара накрыла с головой, заставив сладко застонать ему в рот.       Лука не медлил. Его губы сорвались с её губ и устремились вниз – по линии челюсти, к трепетному пульсу на шее. Он впивался в кожу, оставляя влажные следы и спускаясь к ключице, к той самой родинке, что сводила его с ума. Он коснулся её языком и почувствовал, что Маринетт вздрогнула всем телом. Платье со сдержанным вырезом мешало продвинуться ниже, но Лука нашёл выход. Его руки скользнули по изящным бокам и погладили бёдра, а следом он опустился на траву, совершенно наплевав на сохранность костюма.       Томный взгляд из-под голубой чёлки, пойманный снизу, окончательно вынудил Маринетт отключить связь с реальностью. Лука целовал её колени, сначала нежно, почти благоговейно, потом жарче, чуть прикусывая кожу, заставляя подрагивать и расслабляться. Она едва держалась, но он не давал ей опомниться. Его губы двигались вверх по внутренней стороне бедра, медленно, неумолимо, оставляя за собой тропинку из мурашек. Каждое прикосновение было электрическим разрядом, сжигающим последние крохи разума.        – Давай вот так, – прошептал он хриплым от желания голосом, когда его ладонь недвусмысленно надавила на внутреннюю поверхность бедра, призывая развести ноги пошире.        Маринетт повиновалась и раскрылась перед Лукой. Не думая, только чувствуя. Позволяя ему видеть себя одновременно уязвимой и жаждущей. Жгучий стыд растворился в более сильном огне – в желании. Дрожащие от предвкушения бёдра говорили громче любых слов. Лука замер на мгновение, изучая картину. В его взгляде было что-то первобытное, восхищённое и голодное.       – Боже, как ты прекрасна, – выдохнул он, когда его пальцы скользнули по кружевной кромке трусиков, чуть выше лобка. – Как ты хочешь меня… Я вижу…       Маринетт сглотнула. Он не отрывал взгляда от кусочка кружевной ткани между ног. Он впрямь видел. Видел её намокшее бельё, видел, как она горит для него. Стыд вспыхнул снова, но был мгновенно сметен волной возбуждения, ещё более сильной от слов и взгляда Луки.        Он дразнил. С упоением целовал выступающую косточку бедра, проводил подушечками вдоль границы белья, нежно прикусывал кожу, заставляя Маринетт выгибаться. Его пальцы скользнули по кружеву, по самой заметной выпуклости, и осторожно надавили. Она вскрикнула, и её пальцы впились в его волосы, притягивая ближе.       – Лука… – её голос сорвался на стон.       Он всё понял. Одним резким, но точным движением он зацепил пальцем кромку трусиков и стянул их вниз, обнажая самое сокровенное. Воздух коснулся горячей, влажной, гладкой кожи. Маринетт зажмурилась, чувствуя, как кровь приливает к лицу и к промежности разом.       Первое прикосновение языка было неспешным, лишь вскользь затронувшим самые чувствительные складки, но заставившим задрожать уже всем телом. Но изучение карты местности завершилось быстро. Лука нашёл то, что искал – маленький, напряжённый бугорок, скрытый капюшоном плоти. И обхватил его губами. Стон Маринетт разорвал тишину поля и эхом рассеялся где-то вдали.       Лука искусно подошёл к воплощению своей затеи. Его язык, то плоский и мягкий, то острый и напряжённый, оказывался именно там, где сильнее всего его хотелось ощущать. Он то надавливал ритмично и твёрдо самым кончиком, то принимался ускоряться настолько, что движения напоминали вибрацию, то подключал губы и нежно посасывал кожу. Его рука тем временем нашла вход – почти пульсирующий, невероятно влажный. Один палец скользнул внутрь, не встретив ни малейшего сопротивление – лишь шелковистые объятия сочащихся смазкой стенок. Маринетт вскрикнула, её бёдра сами собой подались навстречу его лицу. Влажная теплота рта Луки посылала волны удовольствия в самый низ живота и дальше, до кончиков пальцев.       Он и сам наслаждался процессом ничуть не меньше. Её вкус казался нектаром – насыщенным, терпким, сладковато-солоноватым. Он погрузился в омут удовольствия целиком, напрочь позабыв о мотоцикле, не слишком удобном костюме и обо всём мире. Существовала лишь Маринетт. Её стоны, становившиеся всё громче и отчаяннее, её пальцы, дёргающие его за волосы, её бёдра, двигающиеся навстречу его лицу. Он добавил второй палец, ощущая, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг них и как напряжение в её теле нарастает.       – Да, Маринетт… Так… – прошептал он, оторвавшись на мгновение.        Его тихие слова, будто пропитанные влагой её тела, стали последней каплей. Маринетт не боялась больше никого. Ни случайных свидетелей, ни укоров образцовой девочки, запертой внутри. Она хотела, чтобы это мгновение владычества над её телом и душой длилось вечно.         – Лука! – её крик стал мольбой. – Я… Я не могу… Ох, Боже! Там… Сильнее!       Он понял. Его язык сфокусировался на клиторе почти с яростью, пальцы ускорили ритм внутри, чуть изгибаясь, касаясь стенки. Он чувствовал, как мышцы бёдер напряглись до предела, как пальцы на его голове впились в кожу с болезненной силой.       И продолжал.       Маринетт взорвалась. Лавина оргазма накрыла с такой силой, что мир потемнел. Она не стонала – кричала, не сдерживаясь, выгибалась дугой, сотрясалась от спазмов, идущих изнутри, из самых глубин. Это было падение, освобождение и торжество. Полное и безусловное.       Лука не отпускал её, пока последние судороги не отступили, а тело не обмякло. Он медленно, с невероятной нежностью, убрал пальцы, коснулся губами низа живота и поднялся с колен. Его подбородок был влажным, губы блестящими, глаза полными глубокой гордости обладания. Он притянул ослабшую Маринетт к себе и прижал к груди, чувствуя, как она дрожала мелкой дрожью после пережитого.       – Моя, – прошептал он ей в волосы. – Всегда. Вот так. Только так.       Маринетт говорить не могла. Она прильнула к его торсу, слушая бешеный стук сердца, и прикрыла веки. Ей казалось, что запах их буйного возбуждения вытеснил все цветочные ароматы, но она не стыдилась. Она была свободна и понимала, что это было только начало их безумного, прекрасного побега.        Дрожь в коленях никак не хотела утихать, по телу разливалась послеоргазменная теплота, но в этой слабости, в этом полном растворении, родилась новая, дерзкая искра. Ответная благодарность. Желание подарить Луке то же безумное блаженство. Она отстранилась, чтобы взглянуть на него после свершившейся бури, и уловила в его взгляде тёмный огонь нетерпения, граничащий с болью от сдерживания. Его член, твёрдый и требовательный, сквозь ткань брюк упирался в её живот.       – Моя очередь, – прошептала Маринетт.       Не дожидаясь ответа, она мягко, но настойчиво развернула Луку и подтолкнула, вынуждая упереться ягодицами в мотоцикл. Его глаза, прежде затянутые томной поволокой, расширились от удивления и мгновенно вспыхнувшего восторга.       Собственные трусики, так и оставшиеся сдвинутыми на середину бёдер, сковывали движения, но вместо того, чтобы вернуть бельё туда, где ему полагается быть, она, коротко хихикнув, избавилась от него полностью и уже готова была опуститься на колени, но была остановлена.       – Будет удобнее, – пояснил Лука, судорожно стянув с плеч пиджак и бросив его под ноги любимой.        Спорить Маринетт не стала. Жест мужа лишь подстегнул её решимость, хотя пальцы всё равно немного подрагивали, когда она тянулась к ремню и расстёгивала пряжку. Замок молнии скользнул вниз с едва уловимым шуршанием, открыв взгляду тёмные боксеры, туго обтягивающие уверенную выпуклость.        Лука завис, наблюдая за ней, за выражением обычно милого, а сейчас такого страстного личика, за тем, как она прикусывала краешек нижней губы, как заправляла волосы за уши, чтобы не мешали ей. Его охватило невероятной силы возбуждение. Это его скромная, застенчивая Маринетт, его невеста в венке из полевых цветов, сейчас, стоя на коленях, с деловитой сосредоточенностью освобождала его от одежды. Контраст сводил с ума. Внутри всё бурлило: кровь гудела в висках, пульсировала в набухших венах члена, а низ живота сжало тугой пружиной желания, готовой вот-вот распрямиться с неконтролируемой силой.       – Маринетт… – на выдохе едва ли не простонал Лука, когда её ловкие руки стянули брюки вместе с боксерами.       Он предстал перед ней во всей своей возбужденной мощи, напряжённой, как тетива лука перед выстрелом. Кожа члена, гладкая и горячая, натянулась до предела, тёмно-багровая головка, влажная от собственной смазки, блестела на солнце. Маринетт не двигалась. Её переполняло глубочайшее восхищение мужской красотой. Это был он. Её Лука. Часть его. Самый сокровенный и прямолинейный символ его желания. Вид готовой к свершениям плоти вызывал в ней смесь нежности и вновь разгорающейся жажды. Ей нравилось, как он выглядел – сильным, но полностью принадлежащим ей в этот миг.       Она протянула руку вперёд. Кончики пальцев сначала легонько коснулись кожи у основания, потом ладонь обхватила ствол. Он был твёрдым и обжигающе горячим. Лука резко вдохнул, его живот втянулся, мускулы бёдер напряглись, а с губ слетел стон, скорее напоминающий хрип.       – Легче, любимая… – он шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы.        Маринетт чуть ослабила хватку, её ладонь начала двигаться. Медленно, снизу вверх, от основания к головке, с лёгким, проверяющим на прочность нажимом. Большой палец скользнул по чувствительной уздечке под головкой. Лука вздрогнул, как от удара током, и очередной глухой стон вырвался из его груди. Она повторила движение, уже увереннее, изучая реакцию тела на каждое прикосновение. Потом наклонилась. Губы коснулись кожи у основания и замерли в невесомом поцелуе. Кончик языка прочертил извилистый путь вдоль вены, идущей по всей длине. Солоноватый, мускусный привкус осел на языке, когда она достигла головки. Она отстранилась, чуть сильнее сжала член пальцами, словно заворожённая посмотрела, как на самом краешке выступила новая прозрачная капелька смазки, и слизала её. Это был его вкус. Вкус его желания к ней. Маринетт закрыла глаза, впитывая ощущение, и наконец, сомкнула губы вокруг головки. Упругая плоть заполнила рот, и она с готовностью втянула её в себя. Лука протяжно застонал, уже не имея никакой возможности контролировать громкость. Его пальцы впились в хрупкие плечи.        Маринетт принялась двигать головой, осторожно, вверх-вниз, погружая в рот всё больше длины с каждым новым движением. Её рука работала в такт, лаская ту часть члена, что не помещалась в рот. Она экспериментировала: кончиком языка водила по чувствительной нижней стороне головки, сжимала сильнее губы на подъёме, создавала вакуум, втягивая щёки, когда отводила голову назад, постанывала, и каждый звук распространялся по плоти вибрацией.       Каждый новый приёмчик вызывал у Луки новый взрыв стонов и содроганий. Он непроизвольно подавался вперёд, навстречу ласкам, но изо всех сил старался сдерживаться, чтобы не причинить ей дискомфорта, хотя хаотичные мысли, что стрелами влетали в его голову, не имели ничего общего с приличиями. Он совсем не прочь был у упереться поглубже в горло и кончить прямо сейчас, чтобы смотреть, как жадно бы его трепетная любовь глотала семя. Но пальцы Маринетт нащупали тяжёлые яички, нежно помассировали их, и это стало последней каплей.       – Мари… Стой… – голос был наполнен предельным напряжением. – Хочу… в тебя… Сейчас…        Язык заплетался, и Лука едва выговаривал слова. Он чувствовал, как неумолимая вспышка будущей кульминации зародилась у самого основания позвоночника, как член, едва не дёргался, как сперма бурлила внутри, устремляясь к выходу. Ещё мгновение, и он не смог бы остановиться.       Прежде чем Маринетт успела что-то понять, его сильные руки подхватили её и резко подняли на ноги. Всё произошло мгновенно. Он развернул её лицом к мотоциклу, прижал животом к нагревшемуся на солнце металлу, одной рукой уверенно надавил на спину между лопаток, заставляя прогнуться в пояснице и податься ягодицами назад, навстречу ему. Другая рука прошлась по внутренней стороне бедра и коснулась промежности. Пальцы скользнули по складкам, собирая влагу и проверяя готовность, сомнений в которой не осталось.        – Моя… – прошептал Лука, наклонившись и чуть прикусив мочку уха. – Моя жена…        Он выпрямился. Его руки сжали податливые бёдра и чуть развели их. Член, липкий и скользкий от слюны и собственной смазки, головкой ткнулся к вожделенному входу.       Маринетт зажмурилась, всем телом ожидая проникновения, этого окончательного и всецелого единения. Она чувствовала готовность Луки взорваться, и сама знала, что её новая кульминация уже не за горами.        – Ну же… – она в нетерпении вильнула бёдрами. – Давай…       И он вошёл. Медленно, но неумолимо продвигаясь в глубины готовых принять его мышц. Горячая влага обхватила его, и Лука застонал, низко и протяжно, как зверь. Он погрузился до конца одним размеренным движением и остановился, наслаждаясь тем, как восхитительна была Маринетт. Её аккуратная причёска превратилась в творческий беспорядок, несколько прядей прилипли к вспотевшей шее, щёки разрумянились, припухшие губы приоткрылись, а пальцы беспомощно цеплялись за кожаное сиденье мотоцикла.        – Как же в тебе хорошо, – проговорил Лука и начал двигаться.        Солнце припекало спину, перед глазами плыли золотые пятна, пульс зашкаливал, дыхание сбилось напрочь, но всё это было решительно несущественным. Постанывания Маринетт сплетались с шорохами ткани её платья и мерным поскрипыванием мотоцикла, послужившего неплохой опорой.       Лука двигался напористо и размашисто, вынимая член полностью и вновь погружаясь до упора, замирая, чтобы дать им обоим почувствовать пьянящее единение, и снова утопая в тепле женского тела. Каждый толчок был уверенным и точным. Он задал ритм – неистовый, но контролируемый. Его бёдра бились о ягодицы Маринетт, и она тихонько вскрикивала от каждого соприкосновения тел, покрытых испариной. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, натягивается до предела, как жар становится всё более нестерпимым.       – Лу… Лука… – её голос сорвался на высокую, жалобную нотку, больше похожую на хныканье.        Она заёрзала под ним, пытаясь глубже принять его, ускорить, получить то, что уже дрожало на кончике каждого нерва, и он, разумеется, не мог не почувствовать и не разгадать близость разрядки по сбивчивым частым вздохам, хаотичным движениям рук в попытке найти хоть какую-то точку опоры и волнообразной пульсации стенок, плотно обхватывающих его член.       – Пожалуйста… Не останавливайся… Я… я близко…       Эта пронзительная просьба снесла последние барьеры в сознании Луки. Разум помутнел. Остались только базовые инстинкты – обладать, доводить до грани, слушать её крик и упиваться им. Он сжал её плечи, прижимая ещё сильнее к мотоциклу. Темп стал бешеным. Каждое движение выбивало из неё стон, переходящий в визг. Его ладонь скользнула по её спине по ткани платья, ощущая каждый позвонок, и остановилась на затылке. Пальцы вплелись во взмокшие волосы.       Сомнений не было – Лука мастерски подвёл её к краю. Всё нутро мелко подрагивало, будто тысячи крыльев невидимых бабочек трепетали где-то в самой глубине. С губ больше не слетало ничего членораздельного – лишь звучные всхлипы, едва не переходящие в рыдания.       Лука не стал продлевать сладостную агонию. Он ускорился до сверхъестественного темпа и последним, особенно сильным толчком отправил Маринетт в бездну. Ей казалось, что она раскололась на части. Внутри, в самом низу живота, рухнула плотина, и хлынувший поток чистого, ослепительного экстаза смыл все мысли, оставив её, такую наполненную, парить в невесомости. Мышцы бёдер, промежность, стенки внутри сжались в спазме, а затем медленно обмякли. Маринетт расслабилась и готова была рухнуть на землю рядом с мотоциклом.       Лука видел, как она гасла в его руках после вспышки, и чувствовал, как её лоно плавно отпускало его член. Он крепко держал её, позволяя пережить последние конвульсии, и не двигался. Ему было достаточно ощущения её оргазма, тесноты и пылкого шёпота его имени. Это и стало щелчком. Границей. Ему бы хватило пары движений, чтобы заполнить дрожащую глубину своим семенем. Но мысль о платье – этом воздушном, белоснежном шедевре, уже слегка помятом, но всё ещё невероятно красивом, пробилась сквозь туман желания. Лука вышел с хлюпающим звуком, который заставил Маринетт слабо вздрогнуть. Его член, багровый, напряженный до приятной боли, покрытый смесью их соков, почти пульсировал в воздухе. Он наклонился к её уху.       – Мы же… не хотим испачкать… твоё красивое платье… правда?       Маринетт, ещё не до конца пришедшая в себя, лишь слабо кивнула. Сознание возвращалось из омута без дна слишком медленно, но когда Лука мягко развернул её, она прочла в его взгляде то самое желание, которое она с превеликим удовольствием исполнила бы раньше. Без слов, лишь с тенью улыбки на опухших губах, она опустилась перед ним, устроившись на безбожно смятом пиджаке. Её движения казались немного заторможенными после пережитого, но полными решимости. Руки обхватили ягодицы, чтобы удержать равновесие. Она посмотрела снизу вверх на лицо, искаженное мукой ожидания, перевела взгляд на член, готовый извергнуться, и… приняла его в рот. Не постепенно, не играясь, не дразнясь, не растягивая удовольствие. Сразу. Так глубоко, как смогла. Головка упёрлась в мягкое нёбо, а затем двинулась чуть дальше, к задней стенке горла. На глазах тотчас же выступили слёзы, но Лука взревел, и она ответила ему стоном.       Маринетт не пришлось даже демонстрировать умения. Ощущение её тесного горла и прижатого к члену языка стало спусковым крючком. Лука чуть двинулся бёдрами вперёд, затем ещё раз и кончил, сдавленно выкрикнув её имя. Пульсирующие струи горячего, густого семени хлынули ей в горло, и она глотала их, чувствуя, как тело, объятое её руками содрогается в последних всплесках удовольствия. Когда пульсация стихла, она медленно освободила его, не отрываясь взглядом от лица мужа, застывшего в гримасе блаженного истощения.       На нижней губе Маринетт осталась тускло поблёскивать последняя капля физического итога их слияния, и именно эта деталь притягивала сейчас взор Луки. Но не надолго. Не раздумывая, с дерзким, чуть вызывающим блеском в глазах, которые снова стали кристально чистыми и ярко-синими, Маринетт нарочито медленно сняла её кончиком языка, а после наклонилась и бережно лизнула ещё сверхчувствительную головку члена. Лука вздрогнул как от удара током и слабо застонал.       – Дьяволёнок… – прохрипел он, пытаясь улыбнуться.       Он помог ей подняться. Его руки дрожали, но крепко обнимали свою любимую, что ласково прижималась к нему.       – Идеальная свадьба, – прошептала Маринетт чуть осипшим, но счастливым голосом.       – Абсолютно, – согласился Лука, целуя её в макушку. – Но, пожалуй, неплохо бы и гостей уважить.       Маринетт насмешливо фыркнула, провела пальчиком по его открытой части шеи и поправила съехавшую на бок бабочку. Усталость, смешанная с глубочайшим удовлетворением, подталкивала поехать в отель и упасть в объятия друг друга на белоснежные простыни, но пришлось признать правоту мужа.       – Нужно появиться там с максимально невинными лицами, – пробормотала она.       Лука усмехнулся, глядя на её распухшие губы, спутанные волосы и сияющие каким-то особенным светом глаза, бесхитростно выдающие тайны недавних приключений.       – С невинными лицами, – повторил он скептически, но и в его глазах светилась та же безумная радость. – Это будет шедевр актерского мастерства, мадам Куффен. Но мы справимся.        – Справимся. И будет совсем хорошо, если ты натянешь штаны, а я… – Маринетт огляделась в поисках отброшенных в порыве трусиков и разочарованно покачала головой, не обнаружив белья. – А мне и так неплохо.       Лука последовал мудрому совету и привёл себя в подобающий вид. Рубашка противилась и топорщилась, но он счёл это пустяком. Маринетт снова продемонстрировала талант модельера и завернула подол платья так, чтобы он скрывал сокровенное, но и не путался под ногами.        Рокот мотора вновь спугнул тишину, но теперь этот звук знаменовал не бегство ради времени наедине, а триумфальное возвращение – ещё один шаг в только что начавшуюся новую жизнь. Маринетт обняла Луку за талию, прижалась щекой к его спине, и они поехали навстречу гостям, оставив за спиной местечко, обещавшее сохранить их общий секрет – прекрасный в своей дерзости и беспечности свадебный подарок друг другу.