Наказание.

      Ашот на трясущихся ногах вваливается в мужской туалет, цепляясь ладонью за раковину, пятясь назад, боязно впадая в оглядки. Он криво улыбается, отнекиваясь в надежде на то, что Денис лишь шутит и все его слова — не более, чем плохая, довольно затянувшаяся шутка. — Денис, блин, задолбал уже, харе! — Нервно посмеиваясь вскрикивает мальчишка, шагая назад. — Правда, все, домой надо!       Но Федоренко, казалось бы, не волновало ничего. Ни то, что он пропустит автобус, ни абсурдность всей ситуации, ни возможность того, что кто-то зайдёт в туалет. Ничего, кроме ненавистной фигуры напротив. Ощущение близящейся победы обволакивало, медленно растекаясь приятным теплом по всему телу, осев в желудке и стянувшись будоражущим узлом.       Ухмылка на его лице кажется животным оскалом, Денис не сбавляя шага направляется прямо к своему однокласснику. Ашот упирается лопатками в стену, неприятно ерзая из собственного неудобства. — Денис, не смешно уже... — Округляя глаза, дрожащим голосом выдаёт Арутюнян. — Да ладно, я обещал, а обещания принято выполнять. — Усмехается Денис, вплотную подходя к мальчишке, нависнув над ним. Именно сейчас он выглядел как никогда угрожающе, в карих глазах разгорался первородный огонь неистового желания, адовых помыслов и Ашот готов был поклясться — где-то в глубине, настоящей пучине его глаз кружила вакханалия чертей.       Арутюнян дёргается, наровясь выскользнуть, но Денис оказался сильнее — шустро среагировав он перехватил запястья одноклассника, заломив те за спину и ловко развернул корпус младшего. То было довольно неаккуратно, так как Ашот стукнулся лбом об твёрдую стену и по-девчачьи привзвигнул, задергавшись на манер рыбки на суше. — Пусти меня, что ты делаешь?! — Паника взяла вверх. Будучи позорно вжатым в стену с заломанными за спину руками собственным одноклассником, коего Ашот на дух не переносил, его вдруг хватило невероятное чувство стыда за свое склизкое положение и пелена подступающих бусинок слез застелила карие глаза, более не позволив видеть картину в полной её ясности.       Ехидство на губах Ашота не смотрелось совершенно. Взгляд Дениса всякий раз заметно холодел, отдавая арктическим холодом, рождая в сердце дикое желание впечатать Арутюняна в стену, вцепится в его блядские пухлые губы и заткнуть этот грязный рот хотя-бы на мгновение. Сбить спесь, насмешку и прочую мерзость, которую он подцепил невесть от того. Боги знали, как Федоренко терпеть не мог его вечно странное поведение, как он с высока оглядывал каждого и относился с таким презрением, словно все вокруг — ничтожества, по сравнению с ним.       Денис это ненавидел. И что-то совсем инородное, совершенно другое, родилось адским цветком где-то внутри, под стеклом ключиц, под течениями тёмных вод, оплетая корнями душу. Выбить из мерзавца всю дурь.       Федоренко отрезвляет слабый стон под ним и мольбы о том, чтобы бедненькое тело отпустили, только сейчас его желания лились «немного» в другое русло.       Когда руки одноклассника безболезненно сжимаются у Ашота под рёбрами, он дёргается, заныв. В груди тотчас вяжется беспокойство. Тогда он ёрзает, отрешённо гнётся в сторону раковины и, упершись в раковину, тихо фыркает: — Ты чего удумал... — Но Ашоту не дают договорить вновь, когда внезапно его ремень соскальзывает, а штаны бессовестно опускаются сниз коленей — он начал извиваться с новой силой, но резкий и звонкий шлепок по ягодицам заставил оцепенеть.       Денис поднял руку и ловко провёл ремнем, кой сжимали в ладони, по чужой заднице.       Шлепок.       Ашот вскрикнул, скорее от шока, чем от боли и мерзотно скорчился, вцепившись ногтями в душку раковины, окончательно сдавшись.       Шлепок.       Арутюняна никогда не шлёпали — ни в шутку, ни всерьёз — за всю его жизнь. Через несколько секунд каждый удар превращался из неприятного жжения в сильный жар. Он старался улизнуть, ускользнуть от карающей руки, но Денис схватил его за талию, не давая и самого наикрохотного шанса сбежать.       Ещё шлепок и ещё.       Мышцы ног дергались с каждым ударом, коленки предательски подкашивались и ни сил, ни желания держаться за раковину и терпеть более он не имел. Через минуту Денис остановился, давая своей руке, сжимающей ремень, отдохнуть, и услышал приглушённое всхлипывание.       Победная улыбка расплылась на его лице вновь, он был рад. Рад раскаянию в лице Ашота, рад тому, что он заставил его реветь. Ведь признать поражение — то, что этот ублюдок делать не умел от слова совсем, и вероятно не хотел. И сейчас тот факт того, что Ашот ревел, всхлипывая, из-за него. Из-за Федоренко.. Это до ужаса ему льстило. Денис оскалился, юркнув цепкими пальцами под резинку, и стянул боксеры, открывая взгляду обнажённые ягодицы, порозовевшие после хаотичных шлепков. Когда Денис приспустил белье, Ашот немного приподнял бёдра, освобождаясь от белья. Он чувствовал, как чужие глаза изучали его голую задницу, но не мог повернуться и прикрыться. Федоренко без капли жалости вновь замахивается ремнем, оставляя алый след на ягодице. Некогда бледные окружности покраснели под неоднократными шлепками. Диня с неподдельным восторгом наблюдал за своими карающими действиями, оглядывая реакцию юного тела под собственными ладонями. Решимость Арутюняна выдержать наказание исчезала всё быстрее, когда задница начала пылать. Он дышал довольно прерывисто, всякий раз стискивая зубы, сжимая челюсти и вскрикивая при каждом шлепке, напрягая мышцы, от чего боль лишь росла. Бездна времени смыкалась, шлепки постепенно становились сдержанней, вздохи тише и усталость со спины наровила обнять обоих.

***

      Мальчишки долго будут вспоминать этот стыд, краснея, робея и лелея. Каждый будет стараться забыть, словно страшный сон, осознавая каждое свое действие и ужасную, горькую абсурдность.       В любом случае, для Ашота стало ясно одно: с Денисом говорить — себе вредить.