Не успел, Нетейам, не успел.

- Эйва гневается, когда её ослушиваются, и награждает, когда чтят её законы. Никто не смеет нарушить веками складывавшиеся устои, а тот, кто сделает это, расплатится за это жизнью. Сегодня плату за свой великий грех внесут два нави. Это страшный грех. Никто не смел ещё сделать ничего подобного. Что может быть омерзительнее, чем связь любви между двумя мужчинами? Что?! Гам, шум и крики поднялись вокруг. "Ничего!", "Мерзавцы!", "Убить!" Руки, связанные за спиной Нетейама, затекли, запеклась кровь от удара отца. Напротив него, привязанный к такому же столбу, стоял Аонунг. Нетейам хотел крикнуть ему что-нибудь, но он уже вторые сутки связан и ничего не пил, так что это буквально невозможно. Аонунг, судя по всему, в таком же положении, только у него по всему телу откуда-то синяки с кровоподтеками. - По закону, их должны убить их братья и сестры. Цирея! Возьми этот нож. Девушка с готовностью взяла кинжал и с презрением посмотрела на своего жалкого, подлого и низкого брата. Фу, просто фу. Он должен умереть. - Лоак! Твой кинжал здесь. Ты начнёшь первым, и всё вы трое по очереди нанесете по одному ножевому ранению мерзавцу. Вот всё трое подошли к столбу. Нетейам смотрел на них и отчаянно мотал головой из стороны в сторону, пытаясь что-то сказать, но тщетно. - Ты умрешь, Нетейам, за твой грех. Мы любили тебя; смотри же, как один поступок меняет отношение. Теперь мы жаждем тебя убить. Я хочу, чтобы никто не знал, что у меня был такой брат, но ты опозорил всех! Всю нашу семью! Наш славный род до седьмого колена оскорблён твоим мерзейшим поступком. Умри же! - закричал под конец Лоак. Цирея подошла и схватила Аонунга за волосы. Он болезненно сморщился и умоляюще посмотрел на сестру, но та ударила его локтем в нос и прошипела: - Смотри, как он умрёт! Лоак занес руку с кинжалом. Нетейам внимательно посмотрел в его глаза. Ни капли жалости, ни капли сожаления. Ему стало страшно. Сердце замерло,к глазам подступили слезы. Он умрёт?! Такой молодой, красивый, любящий и любимый, только что нашедший свою...любовь... Да, это была ошибка. О Эйва, что он натворил! Но... Вдруг ещё не поздно? - Лоак, стой! Я сожалею! Я раскаиваюсь! Я его ненавижу! - завопил он. Горло раздирало, было очень больно, но он должен спастись: - Ты слышишь, Аонунг? Я тебя ненавижу! Не-на-ви-жу-у-у-у-у!!! Аонунг охнул. О нет... Только не так! Он думал, он признается в любви перед смертью, но... За что?! Он всхлипнул, раз, другой, а Цирея дёрнула его за волосы. - Смотри! - Поздно, Нетейам. Ты будешь умирать долго и мучительно, и всё увидят твой порок. -НЕ-Е-Е-ЕТ! - завопил Аонунг. - НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! - Заткнись, урод, - процедила Цирея, возвращая того в первоначальное положение и приставив ему нож к горлу. Нетейам почувствовал ужасную боль. Это была самая сильная боль из всех, что ему когда-либо пришлось испытать. Он увидел свою кровь, фонтаном брызнувшую из его живота, и хотел сказать что-то, но не мог. Перед глазами поплыло лицо Лоака, и переплыло в какое-то другое... Это Кири? Да... Милая Кир... - Ненавижу тебя!!! И снова удар, и снова эта ужасная боль, такая сильная, что он не выдержал и закричал. А Тук? Неужели и она... - Мне стыдно за тебя, брат, - услышал он тихий и детский голос. Вот кинжал блеснул и в её руке. Как больно! И душе, и телу, и разуму; ведь он понял, что ошибся, и почему должен так дорого платить? Кровь лилась и лилась, не переставая. Из открытой раны показались внутренности, и Нетейама передёрнуло. Он в немощи поднял взгляд вверх. Хоть бы одно, хоть бы одно лицо сострадающее, смилостившееся! Но нет, только смех, злой смех, улюлюканье и яростные крики толпы, и - самое больное - плач матери слышен был ему перед смертью. - Отец! - крикнул Нетейам. - Я тебе не отец. Ты мне не сын, щенок. Заткнись, иначе умрёшь ещё быстрее. Ужасная ужасная смерть. Нетейам рассчитывал умереть благородно, пусть даже на руках у любимого, но...сейчас любимый видит, как из его живота вываливается кровавая печень. "Нет другой дороги грешнику, кроме как в ад, и после этих мучений перед смертью предстоит ему бесконечность горять в огне, и слышать смех дьявола, и пить адский кипяток, и завтракать кровавым гноем. Вкушай же, грешник! Бог не прибавит тебе ничего, кроме мучений. Они будут длиться вечно, и не будет тебе спасения никогда. Там, наверху, будет рай, и пребудут там праведники; а здесь будут такие же, как ты, геи, лесбиянки, педофилы, насильники и преступники, неверующие и грешники. Мучения вам уготовили ваши руки, и ничего, кроме этого, не получите вы в жизни следующей." Вот уж Нетейам бьётся в предсмертных конвульсиях, вот уж пелена застелила глаза, а он так и не увидел сострадающего лица. Презрение, боль, ненависть, ненависть, презрение, презрение, и бесконечное, тяжёлое осуждение. Наконец вздрогнул он в последний раз, и умер, умер, осознав, что он согрешил, и раскаявшись слишком поздно, не получив время замолить свой грех. Умер. Аонунг плакал, и вдвойне больнее было ему оттого, что Нетейам предал его. Он ведь любил его, а он!.. Тут солнце заслонила собой Цирея. Аонунг умер быстро. Цирея всадила кинжал математически точно, прямо в лоб с невиданной силой, такой силой, что пробила череп, и кровь потекла уже по Аонунгу. Ни капли сожаления. Цирея пнула труп, развернулась и зашагала прочь. А толпа ещё долго шумела, и ещё дольше разлагались трупы двух мерзких, грешных нави, которые умерли в окружении ненависти. Глаза их клевали птицы, а частями их тел кормили илу, и никто, никто не сожалел о их смерти. Туда им и дорога.