Out of the Blue

Если бы Уильяма попросили описать свою жизнь, он бы представил её длинной серой ист-эндской улицей. Улицей, где не всегда горят фонари, а на мостовой полно выбоин, и где люди, спеша по своим делам, отводят взгляд, ощущая друг от друга опасность. Улицей, с которой не дают свернуть сплошные ряды домов по обе стороны. И у которой есть только два оттенка: серый и красный. А потом, ровно там, где эта улица резко обрывалась в тёмное никуда, Уильям услышал знакомый голос. — Пойдём, там за домами ярмарка! Ты должен это увидеть. — Но пути туда нет. — Я знаю проход: сквозь дома. Возьми мою руку и пойдём. — Но моё место здесь. Не иначе, ведь эта улица изначально была лишь серой. Красный цвет сюда принёс Уильям. И пока этот цвет на стенах, на мостовой, на руках самого Уильяма, отсюда не уйти просто так. Шаг в бездну выглядит настолько ближе, настолько легче. — Пока ты здесь, эта улица так и останется серой и красной. Потому что ты не знаешь других цветов. Ты должен их увидеть! Уильям смотрит вниз, в бесконечную черноту обрыва, и ему слышится там плеск воды. Неужели она такая же чёрная? Неужели она такая, потому что Уильям не может представить её голубой или вообразить лазурной? Потому что для него таких цветов нет. Он знает только их названия, их обёртки. Он сам — его имя и личность — и есть обёртка с горьким красно-серым сгустком внутри. — Пойдём, Лиам! Кто-то разворачивает обёртку. Уильям поворачивается, чтобы взять его руку, как и предложено. И когда он поворачивается, он узнаёт Синий. Яркий, утешающий, наполняющий тёмную ночь загадками. Вода внизу больше не чёрная, но Уильям в неё не шагнёт. Раз существует Синий, то и другие цвета правда есть. А значит, и ярмарка может быть не шуткой, не выдумкой. Она правда там, за домами. Пока они бегут по улице от крыльца к крыльцу, Уильям замечает вокруг Синие вещи: вывески, блики на окнах и стёклах фонарей, платья редких встречных дам. А потом Уильяма тянут за руку в один из домов. Последнее, что он успевает заметить: небо тоже больше не серое. А в домах пусто. Комната за комнатой складываются в лабиринт, от забытых детских спален до будуаров светских леди. Уильям не успевает оглядываться, но его спутник знает дорогу. Остаётся только не упускать из виду синий свет и крепко держать чужую грубую руку. Постепенно за стуком их шагов, скрипом деревянных лестниц и половиц начинает слышаться тихий напев. Но чем дальше в лабиринт, тем ярче и ритмичнее он становится, смелея. Наконец они замирают у широкого окна. Спутник Уильяма резко распахивает ставни, прыгает сам и каким-то чудом налету ловит Уильяма. И тот благодарен: сам бы не устоял. Ногам больно: резкий удар о коричневую землю, даром что первый этаж. Ушам больно: ураган музыки, песен и громких голосов резко давит виски. Глазам больно: яркая вспышка распадается пёстрым вихрем золотых огней, лиловых навесов и зелёных деревьев. Но боль эта нужная, заслуженная. Без неё дальше ни за что не шагнуть. Не осознать, что весь этот мир всегда был на соседней улице, нужно было лишь найти к нему путь. Уильям не искал. Свою дорогу он выбрал с самого начала и её же сделал себе наказанием. Как и свою маску. А вокруг теперь тоже маски, но другие: витые, расписные, узорчатые, с большими носами и яркими коронами, с синей расшитой золотом тесьмой. — Красивые, правда, Лиам? — Снова маскарад? — А разве не здорово? За масками необязательно скрываться. С ними ты можешь быть кем угодно. Уильям больше не задаёт вопросов. Выбирает одну улыбчивую, с чёрно-золотыми ромбами, маску. Вместо левой глазницы у неё алая роза. Да, красный цвет не отмыть. Но помимо него есть множество других цветов. Не узнав их, не найти искупление. Если бы Уильяма попросили сказать, что самое удивительное он узнал в своей новой жизни, он бы ответил: новый красный. Оказалось, что красный — больше, чем только кровь на руках. Выяснилось, что цвет этот имеет множество настроений, светлых и тёмных, мрачных и броских. А сколько у него братьев и сестёр! Розовый, малиновый, оранжевый, пурпурный, бордовый, карминный. Уильям научился любить этот цвет, пускай и увидеть его мог теперь лишь одним глазом. Крася губы коралловой помадой перед зеркалом, Уильям восхищается лёгким жизнерадостным оттенком, столь ярким, что не подойдёт для простой прогулки по Лондону. Но сегодня Уильям красится не для маскировки. Лёгким шагом он проскальзывает в маленькую гостиную Ми-6 и, легко отбросив из рук Шерлока свежую газету, крепко припадает губами к выбритой щеке. Следом наклоняется, чтобы так же замарать шею, а потом уж клеймит ошарашенного Холмса прямо в губы. Тот сперва молчит, а потом вдруг подпрыгивает, хохоча. — Тебе и правда нравится этот цвет, а, Лиам? — А тебе он очень подходит, Шерли. Шерлок трёт грубы друг о друга на пробу, но полностью стирать помаду не спешит. Бормочет: — Вот ведь! Распробовал наконец все цвета радуги? — Возможно. Но самым первым был синий.